Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий


НазваниеВеры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий
страница1/6
Дата публикации14.10.2013
Размер0.68 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Военное дело > Документы
  1   2   3   4   5   6
Из воспоминаний

Веры Федоровны Сазоновой1



Отец Георгий

Церковь была в трех километрах от нашей деревни, в селе Волгово. Меня там крестил иеромонах Иона. Он был "иосифлянин", недолго прослужил, вскоре заболел и умер в Питере. Похоронен на Серафимовском кладбище. Я ухаживаю за его могилкой. Потом прислали к нам отца Георгия, вероятно, в двадцать девятом или весной тридцатого года, моего младшего брата в тридцатом уже он крестил, и служил он до тридцать пятого года. Отец Георгий был исключительный. Он знал отца Иоанна Кронштадтского, еще когда служил в Питере. Не зря одна бесноватая из нашей деревни кричала: «Отросток Иоанна Кронштадтского». Страшно было, как она билась! Не управиться было мужчинам, все разлетались от нее. Как начнет кричать, когда батюшка выйдет с крестом или с Чашей: «Горю, горю»! Страшно!» Он также служил и на островке под Новгородом. Там было огромное болото — конца нет, утонешь. Озеро, островок, неподалеку еще монастырь Преп. Евфимия. Батюшка отец Иоанн там бывал у отца Георгия и на лодочке катался2. Отец Георгий не был монахом, но мяса не ел. Наварит картошки с луком и лавровым листом, это ему и первое, и второе. Первую неделю Великого Поста до Четверга ничего не вкушал, в Страстную Седмицу тоже. Но служил и как служил! Недаром: «Отросток отца Иоанна!»

Поселился он в бане, первый домик при входе в нашу деревню. Там сад был, яблок много. Бывало, бегаем с ребятишками по улице, его увидим: «Батюшка, благословите». А он благословит и зовет: «Идемте со мной». Идем. Он заберется на крышу, наберет яблок: «Ну, держите подолишки». Набросает нам яблок: «Идите, гуляйте». А еще грибами всех наделял. Помню, заходит он к нам в избу в рясе черной с широкими рукавами. Я тогда испугалась, маленькая была еще, и под кровать забилась. Он подает маме банку (такие были старинные, сверху покрывались пергаментом). Мама ему: «Батюшка, у нас и так много грибов». Действительно, она такие бочки солила, но не мариновала. А он сам собирал рыжечки и мариновал. «Анна Михайловна, а таких у вас нет». Благословил… Так мне в память это врезалось, вижу его. Это, наверное, самое первое воспоминание о нем, как сейчас его ясно вижу...

Все его очень любили и почитали. Купят ему сапоги, а он поедет в Питер — возвращается босой. «Ну, батюшка опять кого-то приобул». Опять ему купят... А был такой случай, крестная рассказывала. Шел отец Георгий по заригам (за огородами), повернул к моей крестной, а там матушка Мария картошку копает. У нее спина очень болела, — вот она все ёжилась. Батюшка подходит потихоньку и как оттянет ее своей тросточкой. Она как закричит! А он: «Что ты ёжишься, давай копай»! Она выпрямилась, и боль прошла! И все — спина перестала болеть… Когда отец Георгий к нам только прибыл, увидел — деревушка маленькая. «Я тут не просуществую». А дядя Александр Ильич, папин брат говорит ему: «Батюшка, да я один Вас прокормлю, только оставайтесь ради Бога». Дядя был старостой в церкви, помню, всегда, когда причащались, он стоял в церкви и плат держал у Чаши. Любила я его...

Он был постарше папы, их одиннадцать детей в семье было, братьев и сестер Харламовых, а еще и двоюродные. И папа в семье был младшим, а самый старший — дядя Вася. Помню, каждый вечер к нам приходил, и мы играли: кучу спичек высыпает на стол, и нужно осторожненько вынимать, если пошевелятся, то щелчки по лбу получали. Однажды дядя Александр нагрузил воз сена и хотел везти в другую деревню к своей сестре, а отец Георгий остановил его: «Саня, ты куда?» Тот: «Повезу сено Володе (мужу сестры)». — А у Федора сена хватит корове? — Да они любят на широкую ногу. «Вот поворачивай лошадь и вези к Федору. У него шесть человек детей. А у Володи одна дочь». Убедил. Отвез дядя сено к Федору и сгрузил.

В тридцать пятом году арестовали дядю Александра вместе с отцом Георгием прямо в церкви. Забирали их с отцом Георгием прямо во время службы. И всех, кто был в церкви, тоже, и даже тех, кто шел еще на службу, прямо на дороге хватали. Отцу Георгию дали восемь лет, помню, как пришла крестная, рассказывала, а все плакали. Когда его вели, он их увидел и показал пальцем вверх. Они поняли и в бане, где он прежде жил, под крышей в соломе нашли пачку писем, говорили потом, что там было много писем от митрополита Иосифа. Отец Георгий его знал и переписывался с ним через доверенных людей. Конечно, они побоялись это хранить, и все сожгли, кроме одного письма, его потом переписывали3.

Дядя просил свою дочь Дуню, мою крестную4: «Скажи Федору, что ему тюрьмы не миновать». А отец мой: «Дуня, верой и правдой живи, вовек в тюрьму не попадешь». Она обиделась: «А что, наш папа не так жил? Он как раз верой и правдой жил». Умер Александр Ильич в тюрьме на Шпалерной — чудом похоронили его. Родные стали просить сторожа и за деньги договорились, чтобы он отдал им тело. Тот спросил: «Как же я его найду?»

— Он с крестом.

— С крестом здесь много.

— Опухший.

— Опухших тоже много.

Ну, уж они расписывали-расписывали, он и нашел… И как-то сумели даже сфотографировать, в тюрьме что ли подкупили, то ли как. Ночью так и везли на катафалке на кладбище, похоронили в Обухово, так что могила сохранилась.

А о кончине отца Георгия рассказывали вот что. В ссылке (или в лагере) он стерег лошадей. Замерзал, одежда на нем вся обветшала. И вот, чтобы немножко согреться, начал вот так бегать, а охрана подумала, что он убегает, и спустила собак. Собаки его разорвали. Еще Св. Иоанн Кронштадтский ему предсказывал: «Положишь головушку в кустах». А он: «Батюшка, только бы за Христа!» «Это без сомнения»… У крестной от отца Георгия осталась палица Св. Иоанна Кронштадского и четки митрополита Иосифа5.


Одни
После отца Георгия церковь закрыли. И все… Ни вере, ни молитвам никто нас не учил, только перед едой крестились. Папа читал «Отче наш», но мы никто не умели… Потом, когда пришли немцы, кто-то пустил слух, что паспорт дадут только тому, кто выучит «Отче наш». Тут сразу все забегали…

Но хотя мало что знали, и некому было наставлять, но безбожие и все его организации не принимали твердо. В школу я пошла, и вот к нам в класс как-то приходят: «Кто желает в пионеры?» А я с подружкой, две дурочки: «Я желаю, я желаю!» Сидели на первой парте и просто шепотом сказали, — нас и записали. Мы потом в слезы, а они — «ваше слово». Мы пришли домой. Подружку тетя Шура домой не пускает, а меня мама гонит: «Вон отсюда. Ты теперь не наша. Иди в свои пионеры». Мы реветь, а матери нам: «Идите, выписывайтесь. Пока не выпишитесь, порог не переступите». Я иду к подружке, а она уже ко мне бежит6. Но нас ни в какую не выписывают, тут уже бабки все вступились: «Да, что вы мучаете девчонок?! Их же не пустят домой матери! И Шура не пустит, и Нюся. Ну, пошутили-пошутили. Не пустят, будут ночевать на улице». Потом мы радостные бежим, кричим на всю деревню: «Мы не октябрята, мы не пионеры».

Папа в колхоз сначала тоже не соглашался вступать. К нему пришли, а он не соглашается, ни в какую. Они говорят: «Вот мы сейчас выходим. Подрезаем вам землю у самого дома, никакой земли вы не увидите». Папа твердо: «Не имеете права». «Как это мы не имеем? Имеем. Все имеем: и в тюрьму посадить, и все, что угодно». Мама плакать: «Федя, соглашайся. Ну, что, будем умирать с голоду?» Он и пошел, избрали его председателем. Осенью собрали урожай, и он всех наделил щедро, от старого до малого, да и обул всех, купил резиновую обувь, — ведь как дожди, у нас грязь невозможная. И накидки всем купил, чтобы в поле не мокли. Все шло хорошо, еще и государству хватило.

А в соседней деревне Котино колхоз провалился в яму. Там был счетоводом папин друг Емельян, коммунист, ему стало завидно. Он и решил на папу наговорить — будто ехали они в санях, и папа сказал, что "папанинцев" встречали с букетами, а с нас — три шкуры драли. А папа этого не говорил. И еще сказал, что папа был в Белой армии и имеет оружие. Приехал черный ворон в ночь на пятое ноября тридцать восьмого года. Пошли с обыском: и на чердак, и в подпол, везде. Забрали папу. Я сквозь сон слышу, как папа говорит: «Нюша, закрой за мной двери». Он еще разрешения спросил: «Можно с женой попрощаться?» Попрощался. Я уснула, потом просыпаюсь, Оля встала, спрашивает: «Мама, что ты плачешь?» Она: «Папу забрали». Тут я вылетаю с печки, и мы вместе ходим по избе и плачем, мама с полотенцем, слезы вытирает. Вот так увезли его…

В Волосове устраивали очную ставку. Емельян взял в свидетели комсомолку, чтобы подтвердить, что папа говорил такие слова. Про оружие, правда, не вспоминали, не нашли. Комсомолка сначала говорит: «Дядя Емеля, дядя Федя так не говорил». Вышли в коридор, Емеля ей пригрозил: «Если так будешь говорить, его выпустят, а нам с тобой дадут по десять лет». После этого она стоит, голову опустила, нервничает, кисти платка перебирает, сама потная, мокрая, и произносит: «Дядя Федя, ты так говорил». Увезли папу в Кресты. Там он был несколько месяцев, — его колотушкой били по голове, требовали: «Подписывай, и все». Он долго не соглашался. Мама ездила на свидания, редко, но давали, и он маме сказал: «Нюша, я согласился. Подписал. А то дураком оставят, по голове все колотят». Дали ему восемь лет по пятьдесят восьмой статье. А ведь все семь человек, которые ехали с ним в санях, все написали, что он ничего не говорил. Писали еще, какой он человек, что поднял колхоз на ноги, что такой председатель, каких уж нет. Все подписались, но вера была коммунисту и комсомолке.

Письма папе мы постоянно писали, от него тоже приходили, но редко. Когда война началась, он просился на фронт, писал Ворошилову, что хороший снайпер. Не брали, только под самый конец войны... Один рассказывал, что взяли в последний бой, как бы рукопашный, и из всей роты в живых осталось всего четыре человека. А другой рассказывал, что после войны папу видели, он, якобы, пришел с войны и зашел в сельсовет. А там сидел Емельян, который его посадил, тот и сказал папе: «Тебе здесь нельзя, не пропишут. Пойдем со мной в Волосово». И ушли… А когда рассказчика спросили, что дальше, последовал ответ: «Военная тайна». Или они его убили, или Емельян ему сказал, скрывайся... Не знаем… Так и не знаем, где его косточки… Отец Тихон потом отпевал папу заочно…
^ Отец Тихон
Иеромонах Тихон, в миру Василий Никандрович Зорин. Где родился и еще чего о нем, не знаю, знаю только, что его к нам в войну привезли, и с тех пор до самой его смерти в семьдесят шестом году мы были с ним. Когда война началась, он скрывался в Володарке, а когда немцы пришли, то стал служить в доме Феодосии Рудневой, расстрелянной немцами позднее по подозрению в укрывательстве партизан, потом с разрешения коменданта стал служить в привокзальной часовне «Всех Скорбящих Радосте»7.

Весной сорок второго года послал Анну Филиппову: «Иди в деревню Ожогино, узнай, живы ли дочки Александра Ильича». Отец Тихон хорошо знал дядюшку, когда отец Георгий у нас был, он к нему приезжал, и они служили вместе в церкви. И вот эта Анна Филиппова приходит, нашла крестную и Маню8. Они-то в городе работали, но летом крестная Дуня приехала в отпуск к матери, тете Фене, и так с ней и осталась. А Маню послали окопы рыть, и когда немцы поперли, она тоже оказалась в деревне. Только Анна сказала им, — они санки в руки и побежали9. Трое саночек, их трое, — привезли отца Тихона на саночках и Екатерину Шаврову, его помощницу. Она службу всю знала и пела хорошо, раньше у отца Анатолия Согласнова в хоре церкви в Лесном. А перед войной ее Лигор10 сдал, и она три года отсидела. Потом, после освобождения, она нашла отца Тихона и помогала ему. Привезли с отцом Тихоном и всю утварь церковную, и даже плащаницу. Большая была, а какая!..

Отец Тихон поселился в доме у крестной и Мани. Они ему отвели комнатку поменьше, а сами жили в большой. Хорошо, что их дом сохранился! Половина-то деревни была сожжена в сорок первом, так и наш дом сгорел. Когда отступали "наши", то подожгли, а мы все бежали в леса, прятались... И чего тогда старикам взбрело в голову прятаться от немцев в лесу? «Немцы придут, надо в лес!» Как будто они в лес не придут? Вырыли тогда землянку и сидели там. Но крестная оставалась в своем доме и сосед ее тоже, они-то и увидели, как солдаты сунули зажигалку и помчались прочь. Тогда они сразу схватили ведра и смогли затушить, потому-то сгорела только одна сторона деревни, а их сторона — нет.

Сначала отец Тихон служил прямо в доме, потом немцы уступили школу. Сделали там люди ремонт, принесли иконы, отец Тихон оборудовал церковь, сделал Престол и все, что нужно. Даже чугуночку сделали, чтобы угольки готовить для кадила. Окна там были и с одной, и с другой стороны, — свету хватало. Первая служба, помню, на Вербное воскресенье была. Потом Страстная неделя, вынос плащаницы, — я как подошла, сразу залилась слезами. Господь как живой, только глазки закрыты. Я так плакала… Прошла Страстная неделя, Пасха. Хорошо!.. Только звона не было. Так прошло несколько месяцев, потом позволили храм открыть в Клопицах. Там уж настоящий храм, святых Апостолов Петра и Павла. Там и звон, и алтарь, и все… Отремонтировали и весь иконостас восстановили, верующие смогли сохранить все иконы, когда церковь закрывали, — так весь иконостас там и сделали.

Неделю батюшка у нас служит, неделю — в Клопицах. Потом еще в Дятлицах открыли домовую церковь, и вот — неделю у нас, неделю в Клопицах, неделю в Дятлицах служил. А ту нашу церковь в Волгово, где отец Георгий служил, так и не открыли. Не нашлось людей, там ведь все больше жили финны, чухонцы. Когда ее закрыли, там был клуб, потом немцы ее заняли, настелили соломы на пол и спали там. Она цела до сих пор, но так и не ремонтируется… Когда батюшка служил в церкви в Клопицах, мы ходили туда. Десять километров в любую вьюгу бегали на службу, а ведь ни валенок, ни сапог не было. Мы очень бедно жили, еще когда с папой, то он обувку нам сам делал из свиной кожи, такие "улиги" шил. А уж без папы нам совсем было тяжко… Когда беженцы ходили и меняли вещи, я помню, что свой кусочек хлеба, который мама отрезала на день, я выменивала на сандалики, потом на платьице кашемировое, а сама суп или картошку уж без хлеба как-нибудь поем. И всю зиму бегала в резиновых ботиках, совсем дырявых, потом брат наклеил красных заплаток, нашел где-то камеру от колеса красную, вырезал и заклеил дырки.

Ходила в церковь по снегу, по сугробам, все равно ходила. Однажды такая вьюга была, а сестры двоюродные Маня и крестная Дуня шли обычно и стучали мне в окошко. Мама меня будила пораньше, чтобы я была уже одета, когда они постучат, чтобы сразу выскочить. Ну, вот, в тот раз мама меня не разбудила, посмотрела, что делается на улице, как метет. Вьюга! В трубе печки такой вой стоял, как будто там хоронили кого-то. Они прошли, стукнули в окно, а я еще в постели. Соскочила: «Мама, почему ты меня не разбудила?» Она мне: «Посмотри в окно, что делается!» Сугробов намело чуть не до самого окна. А я маленькая была, это я после войны еще подросла, а так совсем маленькая, за партой в школе меня не видно было. Мама: «Куда ты пойдешь? Не смей одеваться, не смей! Тебе их не догнать. Они мчатся, как лошади, а тебя где-нибудь занесет, нам потом тебя не найти». И начала причитать: «Батюшка какие проповеди говорит! Ты что, не слышишь? Дети родителей должны слушаться, а ты что?» А я говорю: «Мама, если бы я на танцы бежала, а здесь я иду молиться. Я в церковь иду». Так ее еще упрекнула и помчалась. Полные ботики снега, в лицо мне дуло. Догнала их уже только у церкви в Клопицах, а ведь и лесом надо было бежать, десять километров. Ох! Какая была вера! Если бы у меня сейчас была такая вера, как тогда… Господи, я готова была сразу туда улететь, чтобы не видать ничего земного!..

Следующая Пасха была в 1943 году. Страстная неделя… Я на всю неделю попала в церковь в Клопицах. Отец Тихон в сторожке церковной жил, там комната одна, а в прихожей комнатке доски положили, на них певчие и я ненадолго ложились спать после службы. Служба целый день… На столе — чугунок картошки и миска капусты — это люди приносили молящимся. Так и сидели, с чугуна картошку брали руками, чистили, ели, так же и капусту брали руками — батюшке только отдельная тарелка и вилка. Потом Пасха… Я стояла на клиросе, читали, пели, а я еще не умела. Потом пошли крестным ходом, после него сестра Надежда через клирос протянула мне ватрушку: «Вера, ешь, а то ведь умрешь. Уже пропели Христос Воскресе». Я ей: «Иди ты со своей ватрушкой»!.. Я жила как на небе, когда батюшка служил… Каждый день, каждый вечер, когда он служил, смотрю, когда какие поклоны делать и так далее — мы ведь ничего не знали. До семи лет, пока отец Георгий служил, меня возили в церковь, причащали, а потом все… Помню, как во время Литургии на "Херувимской" все на коленях — и "Тебе поем". Так и у отца Тихона, а потом и у отца Михаила было11

Отец Тихон еще воскресную школу организовал или курсы — там одна учительница и он сам занятия вели. Но она так учила, что я перестала ходить, а вот когда батюшка — другое дело… Отец Тихон такой был молитвенник! Так служил, что сам весь в поту, и облачение насквозь мокрое было. Проповедь станет говорить, слезы без конца вытирает… Всегда проповедь скажет на службах — проповеди хорошие, особенно о Св. Николае. Он ему так молился в тюрьме!.. А крестил сколько! Все же остались и некрещеные, и невенчанные, как забрали отца Георгия. Помню, такой был круг вокруг купели! Он еще крестил одного эстонца, тот женился на нашей родственнице. Сначала отец Тихон его на дому оглашал, помню, тот на коленях стоял, а батюшка ему все читал… Прежде чем крестить, он все вложил ему в душу, чтобы тот уверовал... И крестил в церкви, которая в школе была в нашей деревне: бочку большую там поставили, к ней как бы маленькие ступенечки, как лесенку; эстонец по ним забирался, раздевшись, в одних трусах; и батюшка его с головой окунал (детей-то крестил в купели). Еще венчал одну эстонку, которую тоже сначала крестил, но перед крестинами он ее тоже наставлял... Ее мать-эстонка была недовольна, что крестили дочь, потом немцы расстреляли и ее, и мужа — у них партизаны были, а немцы за это сразу расстреливали. Или если заметят, что комсомольцы или коммунисты, девушкам даже груди вырезали вместе с удостоверением12 в кармане — я слышала об этом, сама-то не видела… В нашей деревне расстреляли у одного сына и дочь, а дочь та вместе с Емельяном была свидетельницей против моего папы. Комсомолкой была, да и брат ее тоже комсомолец...

Был еще такой случай. Двое парнишек украли два мешка ржи. Немцы заставляли нас жать для себя, а нам оставляли только колоски подбирать. И вот парнишки лет по пятнадцать-шестнадцать взяли эти мешки... Немцы им сразу — виселица! Уже приготовили в конце деревни виселицу, чурбаки поставили, всех собрали, поблизости еще одна деревня была, так собрали с обеих деревень. Все плачут, рыдают, — и дети, и взрослые. Тут подходит отец Тихон, бросается на колени перед немцами, руки к небу поднимает: «Побойтесь Бога! Побойтесь Бога!» За ноги их хватает, чуть ли не целует: «Побойтесь Бога!» И все! Отпустили ребят, его молитвами. А так ведь, были бы повешены... После войны, когда отца Тихона арестовали, допрашивали свекровь старшей сестры: «Молилась с ним за немцев?» Она им: «Я за свои грехи молилась». Они: «Отец Тихон бандит». А она: «Сами вы бандиты. Он немцев на коленях молил, чтобы не вешали ребят малых, которые взяли с полей два мешка ржи».
  1   2   3   4   5   6

Похожие:

Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconЛекция понятие философской веры 1 Вторая лекция содержание философской веры
Охватывает нас в философствовании, противимся требованию стоять на го­лове. Держась за наши объекты, мы хотим, так сказать, остать­ся...
Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconГеоргий Иванович Шилин Прокаженные, Камо произведения Шилина Георгия...
В 1928 переехал в Ленинград и перешел на литературную работу. Его первую книгу прозы положительно оценил М. Горький. Попав к заболевшему...
Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconЭрнест Медзаботтпролог пилигрим заседание храмовых рыцарей игнатий...

Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий icon1 Дружинин Георгий

Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconУважаемый Георгий Сергеевич!

Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconQue: Автор произведение «Экзистенциализм это гуманизм»
Высказывание Марка Твена «Когда мне было 15 лет, я считал, что мой отец знает все, а я – ничего; в 25 лет я находил, что знаю все,...
Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconМоя автобиография
Евпатория. Родители: отец – Александр Попандопулос, крымский грек; мать – Вербицкая (правильнее – Вержбицкая) Серафима, полька. Мои...
Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconИстория твоей жизни
Хочу танцевать! — объявляю я, и твой отец подтрунивает надо мной, но мы начинаем скользить в медленном танце; нам по тридцать лет,...
Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconКто так поздно скачет сквозь ветер и ночь?
Не хочешь охотой – силой возьму! – Отец, отец, вот он меня схватил! Лесной Царь мне сделал больно! – Отцу жутко, он быстро скачет,...
Веры Федоровны Сазоновой 1 Отец Георгий iconМэг Кэбот Принцесса на грани Дневники принцессы 8
Нью Йорке. Плоскогрудая девочка с прической, похожей на перевернутый дорож­ный знак «Уступи дорогу» (14 летняя миа термополис) сидит...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница