Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони


НазваниеФилиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони
страница5/33
Дата публикации02.12.2013
Размер5.46 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Военное дело > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

^ ВЕСНА 1457 ГОДА


После родов мне пришлось провести в своих покоях еще целых шесть недель, и лишь затем я смогла наконец отправиться в часовню и пройти обряд очищения от греха деторождения. А когда я вернулась, ставни в моих комнатах уже были открыты, темные занавеси с окон сняты, на столе стояли кувшины с вином и тарелки с пирожками. Джаспер навестил меня и поздравил с появлением сына. Няньки передали мне, что Джаспер каждый день заглядывает в детскую, словно это он – счастливый отец, и сидит у колыбельки, если малыш спит, нежно касаясь пальцем его щечки или поддерживая ладонью его туго спеленатую головенку. Если же младенец бодрствует, Джаспер наблюдает, как его кормят или как перепеленывают, и восхищается его прямыми ножками и сильными ручками. По словам служанок, Джаспер часто просит подольше не завертывать ребенка в свивальник, чтобы еще полюбоваться его маленькими кулачками и толстенькими ножками. Впрочем, няньки считали, что Джаспер поступает не по мужски, что это не дело, когда молодой мужчина постоянно болтается возле детской колыбели, и я, пожалуй, была с ними согласна, однако знала: Тюдоры всегда поступают именно так, как нравится им самим.

Войдя ко мне, Джаспер осторожно улыбнулся и поинтересовался:

– Ты хорошо себя чувствуешь, сестра?

– Да, вполне хорошо, – ответила я и тоже улыбнулась.

– Слышал, что роды были очень трудные.

– Да, очень.

Джаспер кивнул и продолжил:

– Я получил послание от твоей матери, адресованное тебе. Впрочем, она и мне написала.

Он передал мне листок бумаги, сложенный вчетверо и скрепленный печатью моей матери – гербом Бофоров в виде решетки крепостных ворот. Я аккуратно сломила печать и пробежала глазами по строчкам. Мать писала по французски; она велела мне встретиться с ней в замке Гринфилд, город Ньюпорт, графство Гвент.

Больше там не было ни слова. Ни капли любви или беспокойства о моем новорожденном сыне, ее внуке. Я помнила, как она приказала повитухам, если придется выбирать между мальчиком и матерью, спасать мальчика, а мать может и умереть. Решив не обращать внимания на холодный тон послания, я повернулась к Джасперу.

– Она, случайно, не написала тебе, зачем мне ехать в Ньюпорт? Дело в том, что мне она не потрудилась этого объяснить.

– Написала, – кивнул он. – Мне надлежит доставить тебя туда в сопровождении вооруженного эскорта. А сын твой пока останется здесь. Тебе предстоит встреча с герцогом Хамфри Бекингемом. Это его замок.

– Но зачем мне встречаться с ним? – удивилась я. – Может, его назначили моим новым опекуном? Кстати, Джаспер, не мог бы ты сам взять надо мной опеку?

У меня сохранились какие то весьма смутные воспоминания об этом герцоге, который возглавлял одно из самых богатых и знатных семейств королевства. Мы, кстати, и с ним тоже были дальними родственниками.

Брат моего покойного мужа потупил взор.

– Нет. Дело совсем не в этом… – Он попытался улыбнуться, но все равно его взгляд был печальным и жалостливым. – Тебе предстоит снова выйти замуж, сестра. За сына герцога Бекингема, сэра Генри Стаффорда. Как только закончится год твоего траура по моему брату. Но брачный контракт должен быть подписан прямо сейчас, и обручение тоже должно состояться немедленно. Так что теперь ты станешь женой сэра Генри.

Я посмотрела на него и по его глазам поняла, какой ужас отразился на моем лице.

– Значит, я снова должна выйти замуж?! – не сдержавшись, выкрикнула я так пронзительно, что даже смутилась.

Дело в том, что я моментально вспомнила недавно пережитые родовые муки и поняла: еще одни роды наверняка меня убьют.

– Скажи, Джаспер, могу ли я отказаться и не ехать? – взмолилась я. – Нельзя ли мне остаться здесь, с тобой?

Он покачал головой.

– Боюсь, это невозможно, сестра.
МАРТ 1457 ГОДА


Я – посылка. Меня, словно посылку, перевозят с места на место, передают из одних рук в другие, то разворачивают, то снова заворачивают, как кому заблагорассудится. Еще меня можно назвать сосудом для вынашивания сыновей, и совершенно неважно, для какого именно влиятельного господина. Никто, никто не замечает, что на самом деле я – молодая женщина из очень знатной семьи, что я в родстве с самим королем, что я обладаю исключительной набожностью и прочими несомненными достоинствами, которые, видит Бог, заслуживают хоть какого то признания. Но на мои личные качества всем наплевать. Сначала меня отправили в замок Ламфи, а теперь мне пришлось тащиться верхом на толстой кобыле в Ньюпорт. Сидя позади грума, я даже дорогу перед собой толком не могла разглядеть; лишь украдкой, мельком между ногами бегущих рядом коней вооруженной охраны, я успевала ухватить глазом раскисшие поля и блеклые пастбища. Охранники были вооружены копьями и дубинками, на воротниках – герб Тюдоров. Впереди на боевом коне скакал Джаспер; он заранее предупредил всех, что нужно быть готовыми к вероятной засаде, которую вполне способны устроить люди Херберта, или к иным неприятностям вроде столкновения с бандой грабителей. А по мере приближения к морю Джаспер все сильнее тревожился из за того, что на нас могут напасть морские пираты. Вот меня и защищали со всех сторон. Что ж поделать, такова была страна, в которой я жила и которой так не хватало настоящего, сильного правителя.

Решетка ворот Гринфилд хауса была уже поднята; мы проехали под ней, и решетка тут же с грохотом опустилась. Пока мы спешивались во дворе перед замком, на крыльце появилась моя мать и пошла мне навстречу. Я не видела ее почти два года – помнится, в день моей свадьбы она уверяла меня, двенадцатилетнюю девочку, что мне нечего бояться. Когда она приблизилась к нам, я тут же смиренно потупилась и опустилась перед ней на колени, испрашивая благословение, поскольку поняла: как только она увидит мое лицо, то сразу догадается, что я все знаю – и то, как ужасно она солгала мне в день свадьбы; и то, что мне пришлось лицом к лицу встретиться со смертью; и то, что мне известно о ее готовности принести меня в жертву ради своего внука и наследника. Ей то, впрочем, нечего было меня опасаться – она и тут во всем чувствовала себя правой. Зато у меня причин для опасений хватало.

– Ах, Маргарита, – тихо промолвила она и благословляющим жестом положила руку мне на голову, затем подняла меня с колен, церемонно расцеловала в обе щеки и воскликнула: – Как же ты выросла! И выглядишь просто замечательно!

Мне подумалось, что лучше бы она обняла меня покрепче и просто сказала, как сильно соскучилась, но это было равносильно тому, чтобы желать себе другую мать, под опекой которой и я бы, разумеется, выросла другой. Моя мать и не собиралась обнимать меня; она лишь с холодным одобрением осмотрела меня с ног до головы и тут же отвернулась, поскольку на крыльце в эту минуту показался герцог.

– Вот и моя дочь, – обратилась она к нему. – Леди Маргарита Тюдор. Маргарита, это наш родственник, герцог Бекингем.

Я склонилась в низком реверансе. По слухам, герцог невероятно пекся о своем положении в обществе; поговаривали, что он даже предложил парламенту узаконить его идею об установлении строгого порядка следования в зал заседаний – то есть определить раз и навсегда, кто должен входить туда первым, а кто последним. Меня он встретил радушно: приподнял с земли, расцеловал в обе щеки и произнес:

– Добро пожаловать в мой замок, детка. Ты, должно быть, замерзла и устала после такого долгого путешествия? Давай ка пройдем поскорее в дом.

Замок был убран с роскошеством, о котором я почти позабыла за годы, проведенные в таких дырах, как Ламфи и Пембрук. Толстые ковры согревали каменные стены; деревянные балки под потолком были позолочены или расписаны яркими красками. И повсюду виднелись золоченые изображения фамильного герба Бекингемов. Травы, разбросанные по полу, были свежими и ароматными, так что в комнатах царил легкий запах лаванды и других растений; в каждом из огромных каминов жарко горели дрова; из зала в зал, от камина к камину постоянно курсировал молодой истопник, то и дело подбрасывая еще топлива. Даже этот мальчишка истопник был одет в ливрею. Также, насколько я слышала, у герцога имелась собственная маленькая армия, всегда пребывающая в полной готовности исполнить любой боевой приказ своего командующего. Заметив, что парнишка истопник обут в хорошие прочные башмаки, я вспомнила босоногих, неряшливых слуг в замке моего мужа и, глядя на все это великолепие, стала более спокойно и даже благосклонно относиться к предстоящей помолвке – по крайней мере, благодаря ей я оказалась в доме, содержащемся в чистоте, где слуги одеты как подобает.

Герцог предложил мне стакан теплого, чуть подслащенного легкого эля, чтобы я немного согрелась после поездки в такую промозглую погоду, и, пока я потихоньку прихлебывала эль, порог гостиной переступил Джаспер, а с ним еще какой то мужчина, на мой взгляд, довольно пожилой. Во всяком случае, виски у него были седые, на лице имелись морщины, так что ему, пожалуй, никак не могло быть меньше сорока. Я вопросительно посмотрела на Джаспера, надеясь, что он представит мне незнакомца, но, увидев строгое выражение его лица, сразу обо всем догадалась, и у меня даже дыхание перехватило: значит, этот старик и есть Генри Стаффорд! Значит, передо мной тот, кто станет моим новым супругом! На сей раз это не мальчишка моих лет, каким был Джон де ла Поль, мой первый жених, и не молодой мужчина вроде Эдмунда Тюдора; но, видит Бог, для меня этот человек слишком стар и слишком суров! Да он вполне мог бы быть моим отцом или даже дедом! Неужели на этот раз они выбрали мне в мужья кого то из разряда предков? Я была в ужасе: ему же все сорок, а то и пятьдесят или даже шестьдесят! Я вдруг поняла, что совершенно неприлично на него пялюсь, что даже поклониться ему забыла, и мать, разумеется, не упустила случая немедленно мне об этом напомнить. «Маргарита!» – бросила она резко, и я, пробормотав «Извините меня», низко склонилась в реверансе перед этим пожилым мужчиной, который теперь будет заставлять меня спать с ним, когда ему заблагорассудится, и с моей помощью непременно заделает еще одного наследника дома Ланкастеров, хочу я этого или нет.

Джаспер с хмурым видом изучал носки своих сапог, однако он, как всегда весьма любезно, поздоровался с моей матерью и учтиво поклонился герцогу.

– Знаю, как преданно ты заботился о безопасности моей дочери в столь тяжкое для нее время, – сказала ему моя мать.

– Я бы столь же преданно заботился и о безопасности всех вверенных мне уэльских владений, если б мог, – заверил Джаспер. – Впрочем, сейчас мы наконец то несколько укрепили свои позиции. Мне уже удалось отбить некоторые замки, захваченные йоркистами, да и сам Уильям Херберт ныне в бегах. Если же он снова объявится в Уэльсе, я непременно его поймаю. Мы, Тюдоры, пользуемся там куда большей любовью, так что кто нибудь непременно выдаст его.

– И что потом? – спросил герцог Бекингем. – Что потом?

На это Джаспер пожал плечами. Он полностью отдавал себе отчет, что дело вовсе не в судьбе Уильяма Херберта и даже не в судьбе всего Уэльса. Этот вопрос – «а что потом?» – задавал себе тогда каждый англичанин. Разве может страна продолжать нормальное существование, если королевский двор столь непопулярен, что даже не осмеливается оставаться в Лондоне? Разве может страна жить под управлением монарха, который то и дело погружается в многодневный сон, оставляя бразды правления своей жене, которую почти все ненавидят? Какое будущее нас ждет, если единственный королевский наследник – маленький и слабый младенец? Разве можем мы чувствовать себя в безопасности, пока королевская власть неуклонно утекает в руки наших врагов Йорков?

– И Ричарда Йорка, и его советника графа Уорика я пытался воззвать к разуму, – ответил Джаспер. – Вам же известно, сколько сил я положил, пытаясь убедить их в необходимости сотрудничества с королевой. И с самой королевой я тоже не раз говорил. Но она ужасно боится этих людей: ей кажется, что они могут напасть на нее и на принца, когда короля свалит очередной приступ его странной болезни. А Йорк и Уорик, в свою очередь, опасаются, что Маргарита может их уничтожить, как только его величество придет в себя настолько, что сможет исполнять ее требования. В общем, выхода я не вижу.

– А нельзя ли выслать их из страны? – предложил Бекингем. – Допустим, Уорика в Кале, а Йорка в Дублин?

– Я бы не смог спокойно спать ночью, зная, что они со своими немалыми армиями находятся в такой близости от наших берегов, – заметил Джаспер. – Гарнизон Кале способен полностью держать под контролем ситуацию в проливе, то есть тогда ни один из наших южных портов не будет в безопасности. Ну а в Дублине Ричард Йоркский вполне может собрать еще одну армию и с этим огромным войском двинуться на нас. Эти ирландцы и так уже считают его своим правителем.

– Но может, на этот раз король Генрих все таки проболеет не так долго? – с надеждой в голосе предположила моя мать.

И по тому неловкому молчанию, которое за этим последовало, я догадалась, что болезнь короля на самом деле крайне серьезна.

– Может быть, – только и обронил герцог Бекингем.
Тратить время на ухаживания Генри Стаффорд не стал. Собственно, времени решили не тратить даже на то, чтобы дать нам хоть немного познакомиться друг с другом. Да и с какой стати? Пусть мою кандидатуру изучают те, кому поручено заботиться о благосостоянии Стаффорда, – его юристы и управляющие. Все остальное ни для кого не имело ни малейшего значения. Нашей родне было бы совершенно безразлично, даже если б мы с сэром Генри с первого взгляда друг друга возненавидели. И уж разумеется, никакой роли не играло то, что я вовсе не желаю обзаводиться супругом, что я боюсь нового брака, боюсь грубых совокуплений, боюсь родов, боюсь всего, что называют обязанностями жены и матери. Никто даже не поинтересовался, по прежнему ли я ощущаю себя призванной, хотя это чувство я испытывала с раннего детства; никто не задал вопроса, по прежнему ли я мечтаю служить Всевышнему и быть монахиней. Никому не было никакого дела до моих мыслей и чувств. Со мной обращались как с обыкновенной молодой простолюдинкой, которая годится только для того, чтобы выйти замуж и рожать детей. Поэтому ничто не мешало моим покровителям действовать без промедления.

Итак, брачный договор был составлен; мы его подписали, а затем направились в часовню и в присутствии свидетелей и священника дали клятву быть верными друг другу. Наш брак мог быть заключен не ранее января, поскольку не прошел год траура по моему первому супругу, и мне еще долго предстояло оплакивать то замужество, принесшее так мало радости и так скоро и нелепо закончившееся. Ко времени очередной свадьбы мне должно было исполниться четырнадцать, а моему будущему мужу не совсем сорок, но все же очень много: тридцать три. Мне он по прежнему представлялся почти пожилым.

После обручения все вернулись в замок. Мы с матерью устроились на застекленной галерее поближе к камину, где жарко горел огонь; вокруг расположились наши фрейлины, играли музыканты. Я придвинула свою скамеечку поближе к матери, собираясь в кои то веки с ней пооткровенничать.

– Помнишь, что ты сказала мне перед свадьбой с Эдмундом Тюдором? – начала я.

Она покачала головой и отвела глаза: ей явно не хотелось углубляться в эту тему. Я была совершенно уверена, что она все прекрасно помнит и просто не желает слышать мои упреки, ведь она заверяла меня тогда, что бояться мне нечего, а сама приказала моей гувернантке в случае чего позволить мне умереть, но спасти выношенного мною ребенка.

– Нет, конечно, я ничего не помню, – быстро ответила мать. – У меня вообще такое ощущение, что это случилось много лет назад.

– Ты сказала, что мой отец воспользовался лазейкой, достойной только труса.

Мать вздрогнула, хотя я всего лишь упомянула о человеке, давно уже покоившемся в могиле.

– Вот как?

– Да, это твои слова.

– Даже представить себе не могу, о чем я тогда думала.

– Ну так что же все таки совершил мой отец?

Отвернувшись, она делано рассмеялась и воскликнула:

– Неужели ты столько времени ждала, чтобы попросить объяснить какую то глупость, которая случайно вырвалась у меня на пороге церкви?

– Да, мне любопытно услышать твое объяснение.

– Ох, Маргарита, ты такая…

Она осеклась, а я терпеливо ждала, что она все таки уточнит, какая же я, раз это заставляет ее вот так резко качать головой и хмуриться.

– Ты какая то чересчур серьезная, – наконец закончила она.

– Да, – согласилась я, – это правда. Я действительно очень серьезная, госпожа матушка. И по моему, теперь уже это ясно всем. Хотя вообще то я всегда была очень серьезной и очень прилежной девочкой. А ты тогда сказала о моем отце нечто такое, о чем я, по моему, имею полное право знать. Мне нужно понять, что там было на самом деле. Для меня это очень важно.

Поднявшись, мать подошла к окну и на некоторое время застыла перед ним, словно любуясь вечерними сумерками. Несколько раз она невольно пожала плечами, будто испытывая раздражение от столь неуклюжих вопросов, которые задала я, ее единственная дочь от Джона Бофора. Одна из фрейлин подняла голову и с готовностью на нее посмотрела, полагая, что ей что то понадобилось, и я заметила, как они с матерью переглянулись. В их глазах читалось одно: до чего все таки несносна эта девчонка! Мне стало так неловко, что я даже покраснела. А моя мать, тяжко вздохнув, промолвила:

– Ах, все это было так давно. Тебе сейчас сколько? Тринадцать? Ради бога, Маргарита, вспомни: твой отец скончался двенадцать лет назад!

– Тем легче тебе будет о нем говорить. Я уже достаточно взрослая и вправе знать, что с ним случилось. А если ты не ответишь, тогда мне, конечно, придется выслушать версии других людей. Ты, наверное, не захочешь, чтобы я расспрашивала слуг?

По тому, как вспыхнуло ее лицо, мне стало ясно, что уж этого она точно не хочет; впрочем, я понимала: слугам давным давно настрого приказано не обсуждать со мной моего отца. Но что же все таки случилось двенадцать лет назад? Почему мать так стремилась об этом забыть? И почему она с таким усердием скрывает от меня правду? Видимо, это нечто постыдное?

– Как он умер? – не сдавалась я.

– Он покончил с собой, – быстро и тихо произнесла мать. – Раз тебе так уж необходимо докопаться до истины. Раз ты так жаждешь узнать о его позоре. Он оставил тебя, оставил меня и совершил постыдное самоубийство. В это время я была беременна и потеряла ребенка. Я была настолько потрясена, что у меня случился выкидыш, а ведь это мог быть мальчик, наследник дома Ланкастеров. Только твоему отцу и мое будущее дитя, и мы с тобой были совершенно безразличны. Он наложил на себя руки всего за несколько дней до того, как тебе исполнился год; ему было настолько наплевать на нас обеих, что он не пожелал дождаться и посмотреть, как ты встретишь свой первый день рождения. Вот почему я вечно твердила, что твое будущее – в твоем сыне. Мужья приходят и уходят; муж может бросить тебя по каким то своим соображениям или причинам. Например, решит отправиться на войну, или заболеет, или вздумает покончить с собой, как твой отец; но если ты все сделаешь для того, чтобы твой сын принадлежал только тебе, если он будет твоим собственным творением, тогда ты в безопасности. Твой сын – вот самый лучший твой хранитель. Если бы ты родилась мальчиком, я бы всю свою жизнь посвятила тебе. Ты бы стала моей судьбой…

– Но раз я родилась девочкой, ты никогда меня не любила, а мой отец даже не дождался моего первого дня рождения, верно?

Она посмотрела мне прямо в глаза и спокойно повторила эту ужасную фразу почти дословно:

– Верно. Поскольку ты родилась девочкой, я, разумеется, не могла так сильно любить тебя. Поскольку ты родилась девочкой, то годилась лишь служить мостиком к следующему поколению, лишь средством, благодаря которому наше семейство может обрести наследника.

Возникла короткая пауза, во время которой я пыталась уразуметь, до какой степени моя мать считает меня бесполезной и ненужной.

– Ясно. Все ясно, – довольно спокойно отозвалась я. – Мне еще повезло: меня, пусть даже отчасти, оценил наш Господь, хоть для тебя я никакой ценности и не представляла. Как и для моего отца.

Мать кивнула, словно все это было само собой разумеющимся. Она по прежнему совершенно меня не понимала, и я знала, что никогда не поймет; ей никогда и в голову не придет приложить для этого даже самое маленькое усилие, и в голову не придет, что я вполне заслуживаю понимания. Для матери я, как она только что весьма недвусмысленно выразилась, являюсь лишь неким средством для достижения главной цели, «мостиком».

Однако я решила продолжить допрос и заставить ее вспомнить, что она, невольно допустив оплошность, была со мной откровенна.

– Итак, вернемся к моему отцу. Почему все таки он совершил самоубийство? Зачем он взял на душу такой грех? Ведь его душа после этого отправилась прямиком в ад. Должно быть, тебе стоило огромных усилий похоронить его в святой земле. Нелегко было, наверное, плести эту паутину лжи?

Отойдя от окна, мать устало опустилась на скамью возле жарко горевшего камина и тихо сказала:

– Ты права; я сделала все, что могла, защищая наше доброе имя. Так поступил бы любой представитель столь знатного семейства. Твой отец, вернувшись из Франции, только и делал, что хвастался своими победоносными сражениями, но вскоре в народе пошли нехорошие слухи. Люди говорили, что он вел себя неподобающим образом, что не совершил ровным счетом ничего полезного и, чтобы сохранить английские владения на территории Франции, присвоил армию и средства, столь необходимые верховному командующему, Ричарду Йоркскому, который и в самом деле воевал как истинный герой. Ричард Йорк успешно вел наступление, а твой отец только мешал ему: например, осадил один город, но совершил непростительную ошибку, поскольку выяснилось, что этим городом владеет герцог Бретани, наш союзник, и город пришлось вернуть. Из за этого безумного поступка мы чуть не лишились союза с Бретанью, а это могло дорого нам стоить. Но твой отец, конечно, об этом не думал. Он установил налог, желая собрать как можно больше денег с завоеванных французских территорий, надо заметить, совершенно противозаконный, но гораздо хуже было то, что все собранные средства он оставлял себе. Он утверждал, что у него есть план величайшей военной кампании, а в действительности водил людей за нос, и они вернулись домой и без победы, и без добычи. Можешь себе представить, как они были против него настроены; да они открыто называли своего лорда и военачальника обманщиком. Наш король очень любил его, но даже королю не удалось представить дело так, будто твой отец отлично справляется с порученной задачей. В Лондоне провели судебное расследование, затем должен был состояться суд, и он сумел избежать позора, лишь совершив самоубийство. А ведь все вполне могло закончиться даже тем, что его отлучил бы от церкви сам Папа Римский. Твоего отца должны были обвинить в предательстве, при таком исходе он закончил бы свою жизнь на плахе, а ты потеряла бы все свое состояние. Мы были бы лишены всех прав, уничтожены, но ему все таки удалось избавить нас от этого – увы, лишь тем, что он нашел спасение в смерти.

– Значит, ему грозило отлучение от церкви? – спросила я; эта перспектива ужаснула меня больше всего.

– Люди сочиняли о нем песенки! – с горечью воскликнула мать. – Они смеялись над его глупостью и наслаждались нашим унижением. Ты представить себе не можешь, какой это был стыд! Я оградила тебя от всего этого – от позора, связанного с именем твоего отца, – но не получила ни малейшей благодарности. Ты еще абсолютное дитя, и тебе неведомо, что он прославился как величайший для своего времени пример редкостной переменчивости фортуны, каждый поворот колеса которой сопряжен с жестокостью. А ведь твой отец от рождения имел самые лучшие перспективы, самые лучшие возможности, но ему вечно не везло, не везло фатально. Во время своего первого боя – это было на территории Франции – он еще совсем мальчишкой сражался в конном строю, и его взяли в плен, где он провел целых семнадцать лет. Наверное, это его навсегда и сломило. Все эти годы он думал только о том, что никому нет до него дела, что никто не намерен его выкупать. Возможно, мне давно уже следовало не обращать внимания на твою тягу к знаниям, на твою страсть к чтению, к наставникам, к занятиям латынью, а прежде всего преподать тебе этот урок, научить тебя одному: постараться никогда не быть невезучей, не быть такой, каким был твой отец.

– И все знают об этом? – пролепетала я, будучи в ужасе от того позора, который, сама того не ведая, получила в наследство. – Например, Джаспер? Джаспер знает, что я дочь труса?

Мать пожала плечами.

– Все знают. Хотя мы, конечно, уверяли, что он был просто измучен бесконечными военными походами и умер, находясь на службе у своего короля. Но ведь людям рот не заткнешь; они все равно говорят то, что считают нужным.

– Неужели мы действительно такая несчастливая семья? – вздохнула я. – Как по твоему, я тоже унаследовала отцовскую невезучесть?

Этот вопрос мать проигнорировала; она поднялась и молча оправила юбку, стряхивая с нее то ли кусочки золы, то ли свое горькое невезение.

– Мы действительно такие невезучие? – снова попыталась я. – Скажи мне, матушка, прошу тебя.

– Ну я то нет! – ответила она довольно резко, словно обороняясь. – Я урожденная Бошан, я из другого семейства, а после смерти твоего отца я снова вышла замуж и переменила фамилию. Так что теперь я Уэллес. Но ты, возможно, и унаследовала от него невезучесть. Возможно, невезение свойственно вообще всем Бофорам. Впрочем, ты, пожалуй, еще сумеешь переломить судьбу, – равнодушно добавила она. – В конце концов, тебе уже повезло: ты родила мальчика. И теперь твой сын – наследник дома Ланкастеров.
Обед подали очень поздно; герцог Бекингем следовал тем же обычаям, что и при дворе короля, и его ничуть не заботила дороговизна свеч. По крайней мере, мясо здесь было приготовлено как полагается, не то что в замке Пембрук, и среди угощений имелось еще немало всякой всячины: сластей и печенья. Я обратила внимание на то, что за этим столом, где все так красиво и изысканно, манеры Джаспера весьма изменились, став вполне куртуазными; и впервые я поняла, что он живет двойной жизнью: в своем приграничном замке на самой окраине королевства он ведет себя как грубый и простой воин, но, оказавшись в доме знатного лорда, тут же превращается в настоящего придворного. Джаспер заметил, что я слежу за ним, и подмигнул мне, словно призывая вместе хранить тайну того, каким становится наше поведение, когда нам не нужно показывать себя с наилучшей стороны.

Мы отлично пообедали, а после трапезы нас развлекали шуты, жонглеры и молодая певица. Затем мать кивнула мне и велела отправляться спать, словно я все еще ребенок; спорить с ней в присутствии столь знатной компании я не могла, и мне осталось лишь поклониться и уйти. Удаляясь, я снова бросила быстрый взгляд на своего будущего мужа. Он, прищурившись, сверлил глазами девушку, по прежнему развлекавшую нас пением, и по губам его блуждала улыбка. Увидев, как он смотрит на нее, я почувствовала, что мне уже и самой хочется поскорее исчезнуть. Меня просто тошнило от этих мужчин! Да, мне были настолько отвратительны все мужчины на свете, что я даже себе самой боялась в этом признаться!

На следующий день оседланные лошади уже били копытами на конюшенном дворе; я должна была опять отправиться в замок Пембрук и оставаться там до окончания моего годичного траура, а потом снова выйти замуж – за этого чужого человека с такой противной улыбкой. Мать пришла попрощаться со мной и стояла рядом, наблюдая, как грум подсаживает меня на седельную подушку позади старшего конюха, служившего у Джаспера. Самому Джасперу предстояло скакать впереди вместе с небольшим отрядом охраны. Остальные сопровождающие ждали, когда я буду готова тронуться в путь.

– После того как ты станешь женой сэра Генри, тебе придется оставить сына на попечение Джаспера Тюдора, – заявила вдруг мать, словно эта мысль посетила ее голову только что, в самую последнюю минуту.

– Нет! – сердито бросила я. – Мой мальчик поедет к сэру Генри вместе со мной. Я ни за что не расстанусь с ним. Он должен быть со мной. Он мой сын. Где же ему еще быть, как не со своей матерью?

– Но это невозможно, – решительно возразила она. – Все уже решено. Он должен остаться с Джаспером. Джаспер обеспечит его всем необходимым. С ним твой сын будет под надежной охраной.

– Но это мой сын!

Мать только улыбнулась.

– Ты и сама еще почти ребенок и не можешь должным образом воспитывать наследника нашего дома и гарантировать его защиту. А времена сейчас трудные, Маргарита. Тебе пора бы уже это понять. Твой сын для нас чрезвычайно ценен. Вдали от Лондона его будет подстерегать куда меньше опасностей, к тому же власть пока в руках этих Йорков. Уверяю тебя, в Пембруке ему будет гораздо спокойнее, чем где либо еще. В Уэльсе любят Тюдоров. И Джаспер станет беречь его, как родного сына.

– Но он мой родной сын, а вовсе не Джаспера! Он принадлежит мне одной!

Сделав пару шагов, мать положила руку мне на колено.

– Тебе лично ничего не принадлежит, Маргарита. Ты и сама являешься собственностью своего мужа. Мне удалось снова подыскать тебе хорошего супруга, весьма близкого к короне, родственника Невиллов и сына самого могущественного герцога в Англии. Будь благодарной, детка. А о твоем сыне и без тебя отлично позаботятся; и в будущем у тебя будут еще сыновья, на этот раз от Стаффорда.

– Я и в первый то раз чуть не умерла! – вырвалось у меня.

Мне было наплевать на то, что передо мной, понурив плечи, сидит конюх Джаспера и притворяется, будто не слышит нашего разговора.

– Знаю, – спокойно отозвалась мать. – И это цена того, чтобы называться женщиной. Твой муж исполнил свой долг и умер. Ты тоже исполнила свой долг и осталась жива. Мы уже обсуждали, что тебе повезло, а твоему мужу нет. Будем надеяться, что и впредь тебе будет только везти.

– А если в следующий раз мне все таки не повезет? Вдруг и меня тоже преследуют неудачи Бофоров? Вдруг в следующий раз повитухи послушаются тебя и позволят мне умереть? Что, если они поступят так, как ты велела им в прошлый раз: вытащат твоего внука живым из мертвого тела твоей дочери?

Но мать и глазом не моргнула.

– Всегда следует спасать в первую очередь ребенка, а не мать. Так и Святая церковь советует, и тебе это прекрасно известно. Я всего лишь напомнила тем женщинам об их долге. И совершенно необязательно принимать каждое слово на свой счет, Маргарита. Ты все превращаешь в свою личную трагедию.

– По моему, это и есть моя личная трагедия, если ты, моя мать, приказываешь повитухам спасать ребенка и позволить мне умереть.

Она лишь слегка пожала плечами и отступила на шаг.

– Таков риск, на который приходится идти любой женщине. Мужчины часто погибают в бою, а женщины – в родах. Битва, впрочем, куда опасней. Так что шансы на победу у тебя значительно выше.

– Но что, если мои шансы окажутся слишком малы? Что, если мне не повезет? Что, если я умру?

– Тогда ты должна быть довольна тем, что уже родила одного сына, наследника дома Ланкастеров.

– Мама, клянусь Господом… – начала я, и голос мой дрогнул от сдерживаемых слез. – Клянусь, мне просто необходимо верить, что в этой жизни у меня есть иное, более высокое предназначение, чем быть просто чьей то женой да еще и переходить из рук одного мужчины в руки другого, надеясь при этом не скончаться в родах.

Мать покачала головой и улыбнулась так, словно эта вспышка гнева – всего лишь жалкий каприз маленькой девочки, недовольной своими куклами.

– Нет, моя дорогая, – произнесла она спокойно и твердо. – Никакого иного предназначения в этой жизни у тебя нет. Так что смири сердце и исполняй свой долг. Увидимся в январе на твоей свадьбе с сэром Генри.
В замок Пембрук я возвращалась в мрачном молчании; мне не приносили радости даже явные приметы наступающей весны. Я отворачивалась от диких нарциссов, золотом и серебром сверкавших на зеленеющих горных пастбищах, и была глуха к настойчивому веселому пению птиц. Мне было безразлично, что чибис низко парит над вспаханным полем, словно пытаясь пробудить меня своим резким посвистом. Да и бекас, камнем падая с неба и издавая звуки, более всего напоминавшие раскатистую барабанную дробь, звал не меня. Я же размышляла о том, что жизнь моя, увы, не будет посвящена Богу и ни в коей мере не станет жизнью избранных. Я буду подписываться всего лишь «Маргарита Стаффорд», я ведь даже герцогиней не стану. Так и буду существовать дальше, точно воробышек, примостившийся на ветке зеленой изгороди, пока меня не убьет ястреб перепелятник, но смерти моей никто не заметит, и никто не станет меня оплакивать. Мать сама призналась, что моя жизнь не стоит ничьих усилий, что я в лучшем случае могу надеяться лишь на одно: избежать ранней смерти в родах.

Только показались высокие башни Пембрука, как Джаспер пришпорил коня, а потом сам встретил меня в воротах замка с моим малышом на руках.

– Он уже умеет улыбаться! – крикнул мне Джаспер, прямо таки лучась от счастья, еще до того, как моя лошадь остановилась. – Правда умеет. Я наклонился над колыбелькой, собираясь взять его на руки, а он увидел меня и улыбнулся. Я уверен, что улыбнулся. Вот уж не надеялся, что он так рано начнет улыбаться. Но это точно была улыбка. Возможно, он и тебе улыбнется.

Мы оба с надеждой уставились в темно голубые глаза младенца. Он все еще с головы до ног был стянут свивальником, точно саваном, и двигать мог только глазами; он даже головы не мог повернуть, бедняжка, полностью лишенный возможности шевелиться.

– Ничего, он тебе потом улыбнется, – успокоил меня Джаспер. – Смотри, он и мне тоже больше не улыбается.

– Это совершенно неважно, – уныло ответила я. – Все равно в конце этого года мне придется оставить его здесь, а самой уехать и выйти замуж за этого сэра Генри Стаффорда. И рожать ему сыновей, хотя, скорее всего, я в первых же родах умру. Так что у моего сыночка нет повода улыбаться; может, он уже чувствует, что останется сиротой.

Шагая со мной рядом, Джаспер свернул к парадным дверям замка; ребенок уютно устроился у него на руках.

– Но тебе же позволят его навещать, – попытался утешить меня Джаспер.

– Наверное. Однако воспитывать его будешь ты. И я подозреваю, что ты давно уже об этом знал. Вы ведь все это вместе придумали, верно? Ты, моя мать, мой отчим и мой будущий муж старик.

Джаспер быстро заглянул мне в лицо и обнаружил, что я готова расплакаться.

– Твой сын – Тюдор, – осторожно заметил он. – И он мой племянник, сын моего брата. И единственный наследник нашей фамилии. Ты не нашла бы для него лучшего опекуна, чем я.

– Но ты не отец ему! – в раздражении бросила я. – Почему его должен воспитывать ты, а не я?

– Милая моя сестрица, пойми, ты и сама еще совсем ребенок, а времена сейчас очень опасные.

Я резко повернулась к нему и даже топнула ногой.

– Зато я достаточно взрослая, чтобы меня уже дважды выдали замуж! Я достаточно взрослая, чтобы ложиться в постель с мужчиной, который не проявляет ко мне ни капли нежности, ни капли сочувствия! Я достаточно взрослая, чтобы, лицом к лицу встретившись со смертью во время тяжких родов, выяснить, что моя родная мать – да, родная мать! – приказала спасать ребенка, а не меня! Полагаю, всего этого достаточно, чтобы считать меня взрослой. Я успела родить ребенка, побывала замужем, овдовела, а теперь снова помолвлена. Я будто рулон материи в лавке, которую торговец постепенно разматывает и, отрезая от нее по куску, распродает разным людям на модные платья. Мать рассказала мне, что мой отец совершил самоубийство и что мы – семья невезучая. В общем, теперь я считаю себя взрослой женщиной. Да и сами вы обращаетесь со мной как с взрослой женщиной, когда это вам выгодно, так что вряд ли вам удастся снова превратить меня в ребенка.

Слушая меня, Джаспер согласно кивал и, судя по всему, воспринимал мои слова вполне серьезно.

– Ты права, у тебя и впрямь есть причины жаловаться на жизнь, – задумчиво произнес он. – Но так уж устроен наш мир, милая моя леди Маргарита; мы не можем сделать для тебя исключение.

– А следовало бы сделать! – воскликнула я. – Именно об этом я твержу с раннего детства. Вам бы следовало сделать для меня исключение. Ведь со мной говорит сама Дева Мария, мне является сама святая Жанна, я знаю, что меня избрал Всевышний, и я должна стать истинным светочем благочестия. Я просто не могу снова выйти замуж за самого обычного человека и жить в каком то медвежьем углу. Моя мечта – заложить монастырь и стать там аббатисой. Ах, братец Джаспер, сделай это! Ты повелеваешь всем Уэльсом. Подари же мне монастырь, я так хочу присоединиться к святым сестрам и основать свой орден!

Но Джаспер, крепко прижимая к себе малыша, отвернулся от меня и молчал. Мне показалось, что его до слез тронула моя речь, исполненная праведного гнева, но потом я заметила, что лицо его покраснело, а плечи трясутся: от смеха!

– Боже, – еле выдавил он. – Ты прости меня, Маргарита, но ты же сущее дитя! Да да, сущее дитя. Ты почти такая же, как наш маленький Генри. Ничего, теперь я стану заботиться о вас обоих.

– Не надо никому обо мне заботиться! – выкрикнула я. – Вы все заблуждаетесь на мой счет. А ты просто дурак, что надо мной смеешься. Обо мне заботится сам Господь! И замуж я больше ни за кого не выйду. Я намерена стать аббатисой.

Джаспер перестал смеяться и перевел дыхание, но в глазах у него по прежнему прыгали веселые искорки.

– Аббатисой? Ну конечно. Но вы, надеюсь, не откажетесь пообедать с нами сегодня, преподобная мать?

Я хмуро на него взглянула и сурово ответила:

– Пусть обед подадут в мою комнату. Мы с тобой, возможно, никогда больше не будем обедать вместе. И передай, пожалуйста, отцу Уильяму, пусть зайдет ко мне. Мне нужно исповедаться: я невольно перешла все границы в отношении тех, кто давно уже перешел все границы в отношении меня.

– Непременно пошлю его к тебе, – ласково заверил Джаспер. – И велю отнести к тебе в комнату самые вкусные кушанья. Но завтра, надеюсь, ты все же согласишься встретиться со мной на конюшенном дворе? Тебе нужно непременно научиться скакать верхом. Дама, занимающая столь важное положение в обществе, должна иметь собственную лошадь; и ей, конечно, следует ездить верхом самостоятельно и на красивой лошадке. По моему, когда ты снова отправишься в Англию, тебе стоит последовать моему совету.

Поколебавшись, я предупредила его:

– Меня невозможно соблазнить лестью. Я твердо намерена стать аббатисой, и ничто не собьет меня с этого пути. Вот увидишь! Вы все увидите! И поймете, что со мной нельзя обращаться как с вещью, которую то и дело обменивают или продают. Я сама буду распоряжаться собственной жизнью.

– Ну конечно, – самым любезным тоном промолвил Джаспер. – Только ты не права, считая, будто все мы относимся к тебе именно так. Я, например, люблю и уважаю тебя, как и обещал когда то. Ладно, пойду выберу тебе самую лучшую и дорогую лошадку; ты прекрасно будешь на ней смотреться, и все станут восхищаться тобой. И то, о чем ты только что рассуждала, возможно, уже не будет иметь для тебя никакого значения.
Ночью мне снились белые оштукатуренные стены монастыря и огромная библиотека, где на столах, прикованные цепью, лежат украшенные цветными рисунками книги, а я каждый день могу ходить в эту библиотеку, читать книги и узнавать что то новое. Мне снился наставник, который проводит меня сквозь дебри латыни, греческого и даже древнееврейского, чтобы я могла читать Библию на том языке, который ближе всего к языку ангелов, и все понимать. Во сне моя жажда познания и мое страстное желание стать избранной становились более тихими, смиренными. Мне казалось, что если б я имела возможность учиться по настоящему, то и в душе обрела бы покой. Если бы каждое утро я смогла просыпаться навстречу строго установленному монастырскому распорядку и проводить дни в изучении различных наук, то, наверное, ощущала бы, что моя жизнь угодна теперь не только Богу, но и мне самой. И тогда мне было бы все равно, что думают обо мне люди, считают ли они меня избранной, или особенной, или благочестивой. Мне было бы достаточно того, что я действительно веду образ жизни благочестивой женщины ученого, исполненной милосердия к ближнему. Я мечтала стать такой, какой кажусь себе. Конечно, я лишь пыталась демонстрировать окружающим, будто и впрямь избрана Господом и обрела особую святость, но ведь я и правда хотела стать такой. По настоящему хотела!

Утром я проснулась, оделась и еще до завтрака отправилась в детскую взглянуть на своего малыша. Он лежал в колыбельке и тихонько ворковал или покряхтывал, точно утенок, вольно плавающий по тихому пруду. Я наклонилась над ним, чтобы получше его рассмотреть, и он улыбнулся мне. Да, действительно улыбнулся! По выражению его темно голубых глаз я сразу поняла, что он узнал меня. Улыбка у него была забавная, какая то треугольная, и он сразу же переставал напоминать хорошенького кукленка и становился самым настоящим, крошечным человечком.

– Ну что, Генри, – сказала я.

Его улыбка стала еще шире, словно ему было известно и свое имя, и мое, и то, что я – его мать, словно он был уверен: мы оба с ним счастливы, у нас есть все блага и сокровища мира, и впереди у нас полная обещаний и надежд жизнь, а не просто жалкое существование.

Мой сын еще некоторое время улыбался мне, потом что то отвлекло его, на крохотном личике сначала появилось удивленное выражение, а через секунду он и вовсе расплакался; няньки, конечно, тут же бросились к нему, оттеснили меня в сторону, извлекли его из колыбельки и потащили к кормилице. Я позволила им унести моего мальчика, а сама спустилась в обеденный зал, собираясь за завтраком сообщить Джасперу, что маленький Генри улыбался и мне тоже.
Джаспер ждал меня на конюшенном дворе. Рядом с ним, опустив голову, стоял огромный гнедой жеребец и помахивал хвостом.

– Это для меня? – оробев, спросила я.

Изо всех сил я старалась скрыть от Джаспера охватившее меня волнение, но этот жеребец явно предназначался для меня и был действительно очень крупным, а мне до сих пор доводилось самостоятельно кататься только на маленьких пони, да и то их обычно вел в поводу конюх или грум, а во время дальних путешествий я всегда тряслась позади кого то из грумов на седельной подушке.

– Его зовут Артур, – ласково произнес Джаспер. – И хотя он весьма велик, но отличается на редкость уравновешенным и покладистым нравом; отличная лошадь для обучения верховой езде. Артур был боевым конем моего отца, но теперь он слишком стар даже для турниров. Однако он совершенно не пуглив и послушно отправится туда, куда ты прикажешь.

Конь поднял голову и посмотрел на меня; было что то настолько надежное в смиренном взгляде его темных глаз, что я смело приблизилась к нему и протянула руку. Огромная голова склонилась ниже, широкие ноздри обнюхали мою перчатку, и Артур нежно пощипал губами мои пальцы.

– Если я пойду рядом с тобой, он будет вести себя совершенно спокойно, – пообещал Джаспер. – А теперь я подсажу тебя в седло.

Джаспер приподнял меня и помог вставить ноги в стремена. Когда я благополучно устроилась в седле, он одернул подол моего платья, и теперь тот ровно спадал с обеих сторон, прикрывая мои башмаки.

– Ну вот, – удовлетворенно заметил он. – А теперь держи ноги неподвижно и чуть сожми коленями бока коня. Так он поймет, что ты вполне уверенно держишься в седле. Бери ка поводья.

Когда я взяла поводья, Артур тут же вскинул свою крупную голову, встревоженный моим движением.

– Он ведь сам никуда не пойдет? – нервно уточнила я.

– Он пойдет, только когда ты слегка толкнешь его коленями в бока, посылая сигнал, что готова. А если захочешь его осадить, легонько потяни за повод. – И Джаспер переложил повод в моих руках, пропустив его между пальцами. – Теперь позволь ему сделать пару шагов, так ты убедишься, что можешь заставить его и поехать, и остановиться.

Я осторожно стиснула конские бока обеими ногами и была просто ошеломлена, когда эта махина послушно, чуть покачиваясь, ступила вперед; но стоило мне чуть натянуть повод, и Артур тут же застыл как вкопанный.

– Получилось, – задыхаясь, прошептала я. – Он слушается меня! Он ведь меня слушается, да? Он остановился, потому что это я велела?

Джаспер улыбнулся.

– Он будет делать все так, как ты пожелаешь. Просто давай ему ясные команды, он должен понимать, что именно тебе нужно. Артур отлично служил моему отцу. А мы с Эдмундом на нем готовились к участию в турнирах. Теперь он станет и твоим наставником. Надеюсь, он проживет еще достаточно долго, чтобы и маленький Генри гоже смог на нем учиться скакать верхом. Ну, теперь давай выведи его со двора и сделай круг перед замком.

Уже более уверенно я тронулась с места и на этот раз позволила Артуру провезти меня значительно дальше. Его мощные плечи двигались при ходьбе, но спина была так широка, что я сидела на ней совершенно спокойно. Джаспер шел рядом с конем чуть впереди, но поводьев не касался. Я совершенно самостоятельно заставила огромного коня обогнуть просторный двор и выехать за ворота на дорогу.

Джаспер, словно на прогулке, шагал рядом со мной широко и спокойно. Ни на меня, ни на Артура он не смотрел. Казалось, он просто идет рядом с наездницей, отлично владеющей конем, составляя ей компанию. Только после того, как мы уже довольно далеко удалились от замка, он спросил:

– Ну что, может, пора назад, к дому?

– А как мне развернуть его?

– Просто поверни его голову. Чуть натяни повод с одной стороны, и он сразу поймет, чего ты хочешь. Потом слегка сожми ему бока коленями, и он двинется куда надо.

И едва я слегка коснулась поводьев, как огромная голова тут же послушно повернулась, а затем и сам Артур аккуратно развернулся и устремился к дому, с легкостью поднимаясь вверх по склону холма. Затем я направила его через двор к конюшням, и он без всяких указаний с моей стороны самостоятельно подошел к сажальному камню и остановился в ожидании, когда я с него слезу.

Джаспер помог мне спешиться, потихоньку сунул мне в руку краюшку хлеба – угощение для коня – и показал, как ровно держать руку, чтобы Артур смог взять хлеб своими мягкими губами. Потом Джаспер велел мальчишке конюху забрать коня и обратился ко мне:

– Ну что, будешь завтра еще кататься? Я мог бы составить тебе компанию; мой конь шел бы рядышком, и ты вполне могла бы попробовать и подальше проехать. Пожалуй, даже до реки.

– С удовольствием! – воскликнула я. – Ты теперь куда? В детскую?

Джаспер кивнул.

– Малыш обычно к этому времени просыпается, и мне позволяют его распеленать и дать ему немножко побрыкаться. Ему это очень нравится. Да и полезно ему полежать на свободе.

– Ты очень любишь его, верно?

– Он – это единственное, что у меня осталось… от Эдмунда, – ответил Джаспер, застенчиво запинаясь. – И потом, Генри – последний из Тюдоров. Самое дорогое, что есть у меня в этом замке. Кто знает, вдруг когда нибудь он станет самой большой драгоценностью и для всего Уэльса, а может, и для всей Англии?
Я сразу поняла, что в детской Джаспер желанный и частый гость. У него там было даже собственное кресло, в котором он сидел, наблюдая, как малыша медленно распеленывают, снимая тугой свивальник. Он не морщился от запаха испачканных подгузников и не отворачивался, когда ребенку вытирали попку. Наоборот, он наклонялся ближе и внимательно изучал голенькое тельце мальчика – вдруг там появилось раздражение или вскочили прыщики. Няньки заверяли Джаспера, что следуют его приказу и часто протирают тело ребенка кожным овечьим жиром, и он удовлетворенно кивал. Затем, когда малыш был приведен в порядок, няньки приносили теплое шерстяное одеяло, Джаспер расстилал его у себя на коленях и укладывал ребенка на спинку. Он легонько щекотал крошечные ступни своего племянника, дул ему в голенький животик, и маленький Генри радостно сучил ножками и вовсю брыкался, пользуясь долгожданной свободой.

Наблюдая за ними, я чувствовала себя в этой детской странно чужой и какой то совершенно неуместной. Это был мой ребенок, но у меня не получалось вот так легко и просто с ним обращаться. Я неуклюже опустилась на колени рядом с Джаспером, взяла маленькую ручонку сына и стала разглядывать крохотные ноготки, складочки на пухлой ладошке и очаровательные перевязочки на запястье.

– Он такой красивый, – с изумлением промолвила я. – Неужели ты не боишься его уронить?

– А с чего мне ронять его? – удивился Джаспер. – Тогда уж надо другого бояться: что я могу избаловать его, уж больно много внимания я ему уделяю. Твоя гувернантка, например, считает, что ребенка следует подольше оставлять одного и не играть с ним каждый день.

– Она что угодно скажет, лишь бы иметь возможность подольше посидеть за обеденным столом или подремать в любимом кресле, – ядовито заметила я. – Это ведь она, опасаясь лишней работы, убедила мою мать, что мне совершенно ни к чему осваивать латынь. Я ни в коем случае не хочу, чтобы она учила и моего сына тоже.

– О нет, – откликнулся Джаспер. – Мы найдем ему другого наставника, самого лучшего. Пригласим кого нибудь из университета. Возможно, из Кембриджа. Это будет человек, который сможет дать нашему Генри хорошие знания по всем основным предметам. Я думаю, это может понадобиться нашему мальчику. Пусть ознакомится и с современными науками, и с классическими; пожалуй, география и математика пригодятся ему не меньше риторики.

И Джаспер, наклонившись к Генри, запечатлел сочный поцелуй на его тепленьком животике. Малыш засмеялся от удовольствия и замахал ручонками.

– Вряд ли он станет наследником трона, – напомнила я Джасперу, хотя сама была совершенно уверена в обратном, – так что ему вовсе не обязательно быть образованным, как принц. Наш трон пока занят законным королем, а затем его унаследует принц Эдуард; да и королева наша еще молода и легко может родить других сыновей.

Но Джаспер, казалось, меня не слушал; он увлеченно играл с племянником в прятки: накрывал ему личико полотняной салфеткой и быстро ее снимал. Мальчик был в таком восторге, что даже слегка взвизгивал каждый раз, когда Джаспер проделывал этот трюк. Было совершенно очевидно, что оба хоть целый день готовы столь замечательно проводить время.

– Ты не понял меня? – продолжала я. – Скорее всего, Генри никогда не унаследует трон и останется лишь одним из королевских родственников. И тогда все твои заботы о каком то там особом образовании для него будут напрасны.

Джаспер прижал к себе ребенка, согревая его под теплым одеяльцем, и воскликнул:

– Никогда никакие заботы о нем я не сочту напрасными! Для меня этот малыш дороже всего на свете. Ведь он – сын моего брата, внук моего отца, Оуэна Тюдора, и моей матери, благослови ее Господь, а она, между прочим, была королевой Англии.14 Он дорог мне еще и потому, что это твой сын – я не забыл и никогда не забуду тех страданий, которые ты перенесла в родах. И он поистине драгоценен для всех Тюдоров. Что же до всего остального, то будущее наше известно лишь Господу, и только Он, если пожелает, приоткроет нам завесу этой тайны. Но если когда нибудь Англии понадобится такой наследник, как Генри Тюдор, все увидят, что я сумел не только должным образом вырастить и воспитать его, но и сделал все возможное, чтобы подготовить его к управлению своей страной.

– Зато обо мне точно никогда не вспомнят, – раздраженно буркнула я. – Никогда я никому не понадоблюсь. Все считают, что я пригодна только заключать браки и рожать детей. И хорошо еще, если при этом я вообще останусь жива.

Джаспер внимательно, без улыбки посмотрел на меня. Выражение его глаз было таким, что я впервые в жизни почувствовала: кто то все же сумел хорошенько меня разглядеть.

– Ты – наследница Бофоров, – медленно произнес он. – Именно кровное родство с тобой и дает Генри право претендовать на трон. Именно родство с тобой, Маргаритой Бофор. И Господу нашему ты тоже поистине дорога, уж это то тебе и самой, полагаю, известно. Я, например, никогда не встречал женщины, более преданной Богу. Да ты и с виду куда больше напоминаешь ангела, чем обычную девушку.

Я вспыхнула, точно простолюдинка, которую похвалили за красоту.

– Не знала, что ты заметил.

– Заметил, заметил. И мне кажется, у тебя действительно призвание. Ясно, конечно, что аббатисой тебе никогда не стать, но божественное призвание у тебя, по моему, действительно есть.

– Но ответь мне, Джаспер, что хорошего в моем призвании и моей преданности Богу, если я не могу служить примером всем прочим верующим? Если единственное, что меня ждет, – это замужество, брак с человеком, которому я, скорее всего, буду совершенно безразлична, а затем – ранняя смерть в родах?

– Времена теперь наступили тяжелые, опасные, – задумчиво промолвил Джаспер, – и трудно понять, как тебе действовать в первую очередь. Вот я считал, что мой долг – служить достойным помощником моему брату и поддерживать порядок в Уэльсе во имя короля Генриха. Но теперь мой брат мертв, а поддержание порядка в Уэльсе именем короля выливается в необходимость вести непрерывные войны с теми, кто не желает ему подчиняться; к тому же всякий раз, как я прибываю ко двору, королева твердит мне, что я должен следовать ее указаниям, а не распоряжениям короля. Она уверена, что спасение Англии именно в ней, что только она способна привести нас к миру и союзу с Францией, нашим величайшим врагом.

– Как же ты решаешь, что именно тебе делать в том или ином случае? – поинтересовалась я. – Может, Господь направляет тебя?

Правда, мне казалось совершенно невероятным, что Бог решил вдруг пообщаться с рыжим Джаспером, который даже сейчас, в марте, был с ног до головы покрыт веснушками.

Он рассмеялся.

– Нет, Господь Бог не ведет со мной бесед. Просто я стараюсь сохранить веру в свою семью, в своего короля и в свою страну – именно так, в таком порядке. Я готовлюсь к новым трудностям. И надеюсь на лучшее.

Придвинувшись ближе, я совсем тихо спросила:

– А как ты считаешь, Ричард Йорк осмелится отнять у короля трон, если Генрих продолжит болеть? Если его величеству так и не станет лучше?

– По моему, это более чем вероятно, – кивнул Джаспер с унылым видом.

– Но что тогда делать мне? Если ты будешь далеко, а трон захватит лжекороль?

– Говори уж честно: если король Генрих скончается, а следом за ним и его сынок, – отозвался Джаспер, задумчиво посмотрев на маленького Генри.

– Не дай Бог!

– Аминь. Но предположим все же, что король и принц действительно умрут один за другим. Тогда именно твой малыш окажется первым среди претендентов на престол.

– Это мне и самой прекрасно известно.

– А тебе не кажется, что именно в этом твое призвание? В том, чтобы оградить свое дитя от опасностей, научить его управлять государством, подготовить к исполнению наивысшей миссии – быть уважаемым правителем этой страны, королем и помазанником Божьим? Разве тебе не хочется увидеть, как он станет не просто мужчиной, а монархом, человеком, обладающим почти небесной властью над подданными?

– Всю жизнь мечтала об этом, – еле слышно пролепетала я. – Мне это даже снилось. С момента его зачатия мне снилось, что я должна непременно сберечь его, выносить и благополучно родить, что это и есть мое призвание, подобно тому как Жанна д'Арк была призвана короновать в Реймсе французского дофина. Но раньше я открывала эти помыслы только Богу в своих молитвах.

– Полагаю, ты была совершенно права, – заявил Джаспер, и из за того, что он тоже шептал, мы оба словно оказались во власти неведомых чар. – А это значит, что мой брат погиб не напрасно – его смерть превратила нашего мальчика в графа Ричмонда. Благодаря его семени Генри стал членом славного семейства Тюдоров, а значит, племянником короля Англии, хоть мы с его величеством и сводные братья. Ты же приходишься Генри матерью, которая выносила и родила его, дала ему имя Бофоров, прямых наследников английского трона. По моему, самой судьбой тебе предназначено пройти сквозь все трудные испытания и непременно возвести своего сына на трон! Разве ты сама не надеешься на это? Разве сама не чувствуешь этого?

– Не знаю, – неуверенно произнесла я. – Мне всегда казалось, что у меня более высокое предназначение. Что когда нибудь я стану матерью настоятельницей…

– Да какая там мать настоятельница, раз ты можешь стать матерью английского короля? – с улыбкой перебил меня Джаспер. – Что может быть выше этого?

– И как меня в таком случае будут называть?

– Что? – не понял Джаспер.

– Как меня будут называть, если мой сын станет королем Англии? Ведь сама я коронована не буду.

Джаспер нахмурился, прикидывая в голове варианты.

– Возможно, тебя станут называть «ваша милость» или «ваше высочество». Твой сын, наверное, даст твоему мужу титул герцога, и тогда подойдет обращение «ваша светлость».

– Мой муж станет герцогом?

– Ну, только так ты сможешь стать герцогиней. Насколько мне известно, женщина не имеет права сама получить титул.

Я покачала головой.

– Но с какой стати так возвышать моего мужа, если всю работу проделаю именно я?

Джаспер хмыкнул, с трудом подавив смешок.

– И какой титул ты хотела бы получить?

На минуту я задумалась, потом решительно заявила:

– Пусть все называют меня «ваше высочество, миледи королева мать». Да, пусть ко мне обращаются «ваше высочество королева мать», и я стану подписывать свои письма «Margaret R.».

– «Margaret R.»? Ты стала бы подписываться «Margaret R.»? То есть величала бы себя королевой?

– А почему бы и нет? – пожала я плечами. – Я буду матерью короля. Значит, почти королевой Англии.

И Джаспер, поклонившись мне с насмешливой церемонностью, подтвердил:

– Да, миледи, вы станете называться «королева мать», и всем придется выполнять любой ваш каприз!
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

Похожие:

Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Белая королева Война кузенов 1 Филиппа Грегори Белая королева Посвящается Энтони
Затем тень распрямилась, поднялась во весь рост, и перед рыцарем предстала купальщица, пугающе прекрасная в своей наготе. По телу...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Алая королева
Преследуя свою цель, она не гнушалась никакими средствами, вплоть до убийства, что и неудивительно, ведь она жила в эпоху братоубийственной...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Белая королева
Алой и Белой розы, когда шла кровавая борьба за трон. У нее было много детей, и с двумя ее сыновьями связана величайшая загадка английской...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Хозяйка Дома Риверсов Война кузенов 3
Эфиопии, желая развлечь знатное семейство Люксембургов и пополнить нашу коллекцию. Одна из фрейлин у меня за спиной перекрестилась...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Вечная принцесса Филиппа Грегори Вечная принцесса Принцесса Уэльская
Встревожились, заржали лошади, испуганные люди пытались их успокоить, однако ужас, звучавший в их командах, пугал животных еще пуще,...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconНатаниель Готорн Алая буква Натаниель Готорн алая буква натаниель...
Отец Готорна, скромный морской капитан, плавал на чужих судах и умер в Суринаме, когда Натаниелю было всего четыре года. Мать Готорна...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconНатаниель Готорн Алая буква Натаниель Готорн алая буква натаниель...
Отец Готорна, скромный морской капитан, плавал на чужих судах и умер в Суринаме, когда Натаниелю было всего четыре года. Мать Готорна...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Другая Болейн
Слышен приглушенный рокот барабанов, но мне ничего не видно – только кружева на корсаже, дама передо мной полностью закрывает эшафот....
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Хозяйка Дома Риверсов
Жакетта Люксембургская, Речная леди, была необыкновенной женщиной: она состояла в родстве почти со всеми королевскими династиями...
Филиппа Грегори Алая королева Война кузенов 2 Филиппа Грегори Алая королева Посвящается Энтони iconФилиппа Грегори Вечная принцесса
Особый успех выпал на долю книг, посвященных эпохе короля Генриха VIII, а роман «Еще одна из рода Болейн» стал мировым бестселлером...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница