Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game


НазваниеИгра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game
страница9/19
Дата публикации14.11.2013
Размер4.54 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Военное дело > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19
9

Локк и Демосфен
– Я позвал вас вовсе не для того, чтобы тратить время на пустую болтовню. Как, черт побери, компьютер выкинул этот номер?

– Понятия не имею.

– Он откуда то взял портрет братца Эндера, перевел изображение в графику и засунул его в эту свою дурацкую Волшебную страну. Как ему все это удалось?

– Полковник Графф, поверьте, я не имею к этому никакого отношения. И знаю только одно: до сих пор так далеко еще никто не забирался. Волшебная страна сама по себе довольно таки странное место, а это даже не страна, это где то за Концом Света и…

– Все эти названия я уже слышал. Только не понимаю, что они означают.

– Волшебная страна была создана достаточно давно. О ней довольно много упоминаний. Однако про Конец Света мы слышим впервые. Мы вообще не знаем, что это такое.

– У меня есть сильное ощущение, что компьютер пытается залезть в мозги этого мальчишки, и мне это очень не нравится. Питер Виггин, пожалуй, сильнее всех повлиял на личность Эндера. Ну, если не считать Валентины.

– Умная игра и была создана для того, чтобы формировать детей, помогать им находить миры, в которых им будет хорошо.

– Вы что, все еще не понимаете, майор Имбу? Я не хочу, чтобы Эндеру было «хорошо» при конце света. Мы находимся здесь как раз для того, чтобы этот самый конец предотвратить.

– Конец Света в компьютерной игре не обязательно означает гибель человечества от лап жукеров. Он может иметь для Эндера совершенно другое, личное значение.

– Прекрасно. Какое?

– Не знаю, сэр. Я не Эндер. Спросите его самого.

– Майор Имбу, я задал вопрос вам.

– Да этих значений могут быть тысячи…

– Назовите хоть одно.

– Вы изолировали мальчика. Возможно, он мечтает о конце этого света, то есть Боевой школы. Или, наоборот, с переездом сюда для него умер прежний мир, тот, в котором он жил ребенком. А может, это реакция на драку в боевой комнате. Вы ведь знаете, Эндер очень чувствительный мальчик, а ему пришлось серьезно покалечить несколько человек. Отсюда и желание покончить с этим миром – с миром насилия.

– Или ничто из вышеперечисленного.

– Умная игра – это отношения ребенка с компьютером. Вместе они создают истории. И эти истории абсолютно правдивы – они отражают окружающую ребенка реальность. Это все, что я знаю наверняка.

– В таком случае я расскажу вам то, что знаю я, майор Имбу. Этот портрет Питера Виггина не мог быть получен из наших школьных файлов. Мы уничтожили его дело, в том числе и компьютерный файл, как только Эндер прибыл сюда. Кроме того, данный портрет сделан совсем недавно.

– Со времени поступления Эндера прошло всего полтора года, сэр. С тех пор его брат не мог сильно измениться.

– У него теперь другая прическа. Он целый год носил пластинку, и у него изменились очертания губ. Я запросил снизу свежую фотографию Питера и сравнил ее с изображением в игре. Компьютер Боевой школы мог получить этот портрет, только запросив его у стороннего компьютера. Причем гражданского, никак не связанного с Международным флотом. А для этого нужны соответствующие полномочия. Мы не можем просто так отправиться в округ Гилфорд, Северная Каролина, и выдернуть фото из тамошних файлов. Спрашивается: кто в нашей школе подписал подобное разрешение, если я об этом не знаю?

– Вы не понимаете, сэр. Компьютер Боевой школы – это всего лишь часть сети Международного флота. Если нам требуется какой либо портрет, мы сначала должны получить разрешение на его истребование, но если он становится необходим для игровой программы…

– Она идет и берет его.

– Такое не каждый день происходит. И делается это только во благо самого ребенка.

– Ладно, во благо так во благо. Но зачем? Почему? Его брат опасен, он не подошел для нашей программы, потому что это самый безжалостный, самый ненадежный человек, с которым мы когда либо сталкивались. Почему он так важен для Эндера? Почему до сих пор так важен, ведь прошло столько времени?

– Если честно, сэр, я не знаю. А умная игра ничего не расскажет, так уж она устроена. Скорее всего, она и сама этого не знает. Мы все сейчас на неизведанной территории.

– То есть наш компьютер импровизирует по ходу действия?

– Можно и так сказать.

– Что ж, мне стало немного легче. Я думал, я один такой.
Восьмой день рождения Эндера Валентина отпраздновала в одиночестве на заросшем лесом заднем дворе их нового дома в Гринсборо. Она очистила землю от листьев и сосновых иголок, а затем обломком ветки написала на красноватой почве имя. После чего построила маленький вигвам из иголок и палочек и разожгла костер. Серый горький дым поднялся к небу, к веткам сосен над головой. Лети, лети прямо в космос, в Боевую школу.

Оттуда не было писем, и, насколько она знала, письма семьи тоже не доходили по назначению. Когда Эндера увезли, отец и мать каждые несколько дней наговаривали по длинному письму. Потом это стало случаться раз в неделю. Потом – раз в месяц. Через два года никто писем уже не писал и о дне рождения не помнил. «Эндер умер, – с горечью думала Валентина, – потому что мы забыли его».

Все, кроме нее. Она скрывала от родителей – и уж тем более от Питера, – как часто думает об Эндере, как часто пишет письма, которые он не получит и на которые так и не ответит. И когда мать и отец объявили о переезде сюда, в Северную Каролину, Валентина поняла: возвращения Эндера они больше не ждут, ведь они покидали единственное место, где он мог их найти. Как он узнает, что они теперь здесь? Как найдет их среди деревьев под тяжелым переменчивым небом? Он прожил всю свою жизнь в коридорах города, а в Боевой школе природы, наверное, и того меньше. Сможет ли он привыкнуть к новому дому?

Вообще то, как говорили родители, они переехали сюда из за Питера. Отец и мать надеялись, что жизнь среди «дикой» (по их мнению) природы, среди деревьев и мелкой живности смягчит странный и пугающий характер их старшего сына. В некотором роде так оно и вышло. Питер полюбил прогулки по открытой местности и долгие походы в окрестные леса. Иногда он уходил на целый день, прихватив с собой лишь комп и пакет сэндвичей в рюкзаке да перочинный ножик в кармане.

Но Валентина знала. Однажды она нашла полуосвежеванную белку, чьи маленькие лапки были приколоты сучьями к земле. Она будто наяву видела, как Питер поймал зверька, распял его, а потом медленно и осторожно, чтобы не повредить внутренние органы, начал сдирать кожу, разглядывая дергающиеся и рвущиеся мускулы. Как долго умирала белка? И все это время Питер сидел рядом, прислонившись к стволу сосны, на которой, наверное, и было беличье гнездо, играл со своим компом и следил, как по капельке утекает жизнь его жертвы.

Сначала Валентина испугалась. За столом ее даже чуть не стошнило, когда она увидела, что Питер с аппетитом уплетает свой обед, весело болтая и улыбаясь. Но позднее, обдумав происшедшее, поняла, что для брата убийство было своего рода магией, жертвоприношением, – так он успокаивал темных богов, терзавших его душу. У нее тоже была своя магия – огонь. Пусть лучше мучит белок, а не других детей. Питер всегда был садовником боли – он сеял ее, бережно выращивал и жадно поглощал созревшие плоды. Пусть берет то, что ему нужно, в лесу, у зверюшек, а не у сверстников в школе.

– Образцовый мальчик, – говорили его учителя. – Вот бы все наши подопечные были такими же. Он все время занимается и работы вовремя сдает. Очень любит учиться.

Но Валентина знала, что все это – спектакль, подделка. Да, конечно, Питер любил учиться, но учителя ничего не могли ему дать. По настоящему занимался он дома с компом. Рылся в библиотеках, в банках данных, сопоставлял, думал и (это было его любимое занятие) спорил с Валентиной. Но на людях он вел себя так, будто школьная рутина приводила его в восторг. «Ух ты, никогда бы не подумал, что лягушка внутри выглядит вот так», – говорил он, а дома, у экрана, разбирался, как филотические соединения ДНК связывают клетки в единый организм. Питер был королем лести, и учителя не могли против него устоять.

Но были и хорошие перемены. К примеру, Питер перестал драться. Больше не задирался, а наоборот, стал уживчив. Это был новый Питер.

И все в это верили. Отец и мать повторяли это так часто, что Валентине хотелось выкрикнуть им в лицо: «Никакой это не новый Питер! Это все тот же старый Питер, только хитрее!

Намного ли? Ну, тебя, папа, он обвел вокруг пальца. И тебя, мама, тоже. Он хитрее вас всех.

Но не хитрее меня».

– Я вот все думаю, – неожиданно раздался голос Питера, – убить тебя или нет?

Валентина прислонилась к стволу сосны, от костерка осталась только кучка едва тлевших углей.

– Я тоже люблю тебя, Питер.

– Это так легко. Ты вечно играешься с этим своим огнем. Надо просто дать тебе по башке и поджечь. Ой, она так любила играть со спичками…

– А я, представь, думала о том, как бы кастрировать тебя во сне.

– Не а, врешь. Ты думаешь об этом, только когда я рядом. Я пробуждаю в тебе лучшие чувства. Нет, Валентина. Я решил, что не стану убивать тебя. Все будет иначе – отныне ты станешь мне помогать.

– Да ну?

Несколько лет назад угрозы Питера напугали бы Валентину до чертиков. Но сейчас она не боялась. Действительно ли он мог убить ее? Конечно, никаких сомнений. Он был способен на самые ужасные, самые кошмарные вещи на свете. Но кем кем, а сумасшедшим он не был, ведь сумасшедшие не отвечают за свои действия. Питер же управлял собой лучше, чем кто бы то ни было, кроме, пожалуй, ее самой. Питер мог отложить до лучших времен любое желание, скрыть любое чувство. А потому Валентина знала, что в самом черном приступе ярости он не причинит ей боли. Он сделает это только в том случае, если блага, которые он получит от убийства, перевесят риск. А было как раз наоборот. Вот почему она предпочла бы Питера многим другим. В любой ситуации ее братом двигал разумный эгоизм, и для того, чтобы тебе ничего не угрожало, надо было просто сделать так, чтобы ты была нужнее Питеру живой, чем мертвой.

– Валентина, мне в голову пришла пара интересных мыслей. Я тут отслеживал передвижения русских войск…

– О чем мы говорим?

– О мире, Вэл. Россию знаешь? Большую такую империю? Второй Варшавский договор? Парней, которые правят Евразией – от Нидерландов до Пакистана?

– Так они же не публикуют эту информацию, Питер.

– Конечно нет. Зато очень даже публикуют расписания своих пассажирских и грузовых поездов. Ну я и заставил свой комп просчитать эти расписания и таким образом выяснить, когда обычные маршруты используются для тайного перемещения войск. Загнал туда сведения за последние три года. И получается, что последние шесть месяцев парни гоняют туда сюда на всех парах. А значит, Россия готовится к войне. К войне на суше.

– А Лига? А жукеры? Они куда денутся?

Валентина не вполне понимала, к чему ведет Питер, но он довольно часто втягивал ее в такие вот споры касательно мировой обстановки. Он проверял и обкатывал на ней свои идеи, но и она училась лучше формулировать свои мысли, строить дискуссию. И хотя они придерживались противоположных точек зрения на то, каким должен быть мир, они редко расходились во мнениях о его нынешнем состоянии. И Питер, и Валентина уже давно научились читать между строк новости, поставляемые безнадежно неграмотными и непроходимо тупыми журналистами. Новостным стадом, как их называл Питер.

– Полемарх у нас русский, так? И ему по должности положено знать, что происходит во флоте. В общем, либо они выяснили, что жукеры больше не представляют опасности для Земли, либо скоро состоится генеральное сражение. Так или иначе, война с жукерами будет окончена. И сейчас они готовятся к тому, что случится после войны.

– Если они перемещают войска… Это может осуществляться только с ведома Стратега.

– Внутренние перевозки. Все в пределах стран Варшавского договора.

Валентина всерьез забеспокоилась. Со времен Первого нашествия страны всячески поддерживали видимость мира и сотрудничества. Питер обнаружил трещину в здании миропорядка. Валентина отлично представляла себе, каким был мир, пока жукеры не навязали планете единство.

– И опять все станет как было.

– Кое что изменится. Теперь, когда у нас есть щиты, ядерное оружие можно положить на полку. Нам придется убивать друг друга тысячами, а не миллионами. – Питер ухмыльнулся. – Вэл, это просто обязано было случиться. Что мы имеем? Международную армию и Международный же космический флот под фактическим руководством Северной Америки. Но как только война окончится, эти международные войска сразу растворятся в воздухе, потому что вместе их держит только страх перед жукерами. Однажды утром мы проснемся и обнаружим, что все союзы и альянсы распались и пошли прахом. Все, кроме одного – Варшавского договора. Это будет очень интересное сражение: доллары против пяти миллионов лазеров. Да, мы хозяйничаем в Поясе астероидов, но там очень быстро кончаются изюм и сельдерей – без поставок то с Земли. А на Земле хозяевами будут они.

Больше всего беспокоило Валентину то, что Питер говорил о грядущей катастрофе поразительно беспечно.

– Питер, интересно, почему у меня возникло ощущение, что ты думаешь обо всем этом как о золотом шансе для некоего Питера Виггина?

– Для нас обоих, Вэл.

– Тебе всего двенадцать лет. А мне – десять. Есть даже специальное слово для людей нашего возраста. Нас называют детьми. И обращаются с нами как с мышками.

– Но, Вэл, мы же с тобой отличаемся от обычных детей. Мы не так думаем. Не так говорим. И самое главное – не так пишем!

– Напомню, наша дискуссия началась с угрозы убить меня. Питер, по моему, мы слегка отклонились от темы.

И все ж ее охватило приятное возбуждение. О да, писала она куда лучше Питера. Они оба понимали это. Питер сам признал это однажды. Мол, он умеет находить в людях то, за что они себя ненавидят, и потом шантажирует их этим, тогда как Вэл сразу видит то, что людям в себе нравится, и к ним подлизывается. Выражение циничное по форме и правильное по сути. Валентина кого угодно могла заставить согласиться с ее точкой зрения, могла убедить человека, что ему хочется именно того, чего она хочет, чтобы ему хотелось. А Питер мог лишь заставлять людей бояться того, чего он хотел, чтобы они боялись. Когда он впервые объяснил все это Валентине, та не согласилась. Ей хотелось верить, что она выигрывает в спорах потому, что права, а не оттого, что умнее. Она постоянно твердила себе, что она не такая, как Питер, и не хочет манипулировать людьми, даже не пытается этого делать, – и все же ей нравилось знать, что она способна влиять на взрослых, не только на их действия, но и на желания. Ей было стыдно получать удовольствие от этой власти, но время от времени она пользовалась ею. Чтобы заставить учителей и одноклассников сделать то, что ей хотелось. Чтобы убедить в чем то мать или отца. Иногда ей даже Питером удавалось управлять. И это было страшнее всего – она понимала Питера настолько, что могла залезть в его шкуру и посмотреть изнутри. В ней было больше от Питера, чем она решалась признать, хотя иногда она все же отваживалась думать об этом. Вот и сейчас, пока Питер говорил, в ее голове неотвязно крутилось: «Ты мечтаешь о власти, Питер, но по своему я намного сильнее тебя».

– Я изучал историю, – сказал Питер. – Модели поведения людей, групп людей. Есть времена, когда весь мир начинается перестраиваться, и тогда все можно изменить – одним единственным правильным словом. Это сделал в Афинах Перикл, а потом и Демосфен…

– Ну да, они умудрились дважды развалить Афины.

– Перикл, допустим, да. Но Демосфен то оказался прав насчет Филиппа Македонского…

– Или спровоцировал его.

– Ага. Вот этим и занимаются историки: спорят о причинах и следствиях. А на самом деле все гораздо проще. Бывают моменты, когда мир балансирует на грани, и в такие времена правильные слова могут его в корне изменить. Вспомни, например, Томаса Пейна и Бена Франклина. Бисмарка. Ленина.

– Это несколько разные случаи, Питер.

Теперь она возражала ему только по привычке, так как уже поняла, куда он клонит. Это было возможно. Да. Возможно.

– Я и не надеялся, что ты поймешь. Ты до сих пор веришь, что в школе можно научиться чему нибудь стоящему.

– Я понимаю больше, чем ты думаешь, Питер. Значит, ты видишь себя Бисмарком?

– Я вижу, как можно внедрять идеи в сознание общества. Я знаю, как это делать. Сама вспомни, Вэл. Вот тебе приходит в голову хорошая идея, ты ее произносишь вслух, а через две недели или через месяц слышишь, как один незнакомый тебе взрослый повторяет ее кому нибудь еще, тоже совершенно постороннему человеку. Или ты видишь ее на видео, вдруг натыкаешься на нее в Сети…

– Ну, я тоже где то подхватила эти слова, до того, как их «придумать»…

– Ты сильно ошибаешься, сестренка. В этом мире только две, может, три тысячи человек могут сравниться с нами своими умственными способностями. Большинство из них как то перебиваются с хлеба на воду. Преподают, бедолаги, или что нибудь исследуют. И лишь немногие обладают реальной властью.

– И мы принадлежим к числу этих счастливцев.

– Смешно, как одноногий кролик, Вэл.

– Наверняка их хватает в здешних лесах.

– И все они прыгают не по прямой, а по кругу.

Валентина вообразила перемещающегося кругами кролика и, не сдержавшись, прыснула, но тут же возненавидела себя за то, что сочла этот кошмар смешным.

– Вэл, мы можем заставить весь мир повторять за нами. И можем это прямо сейчас. Нам не нужно ждать, пока мы вырастем, сделаем какую то там карьеру…

– Питер, тебе всего двенадцать.

– Только не в Сети. Там я могу назвать себя любым именем. И ты тоже.

– В Сети у нас ученический допуск, поэтому наш возраст будет очевиден всем и каждому. К тому же это означает, что на настоящую дискуссию мы можем попасть только как слушатели. Никто нам слова не даст.

– У меня есть план.

– О, как всегда. – Она притворилась безразличной, но слушала очень внимательно.

– Мы сможем попасть в Сеть как полноправные взрослые и взять себе любое имя, какое только захотим, в случае, если отец предоставит нам свой гражданский допуск.

– И с чего бы ему это делать? Ученический то у нас есть. Этого должно с головой хватать. Как ты ему объяснишь: эй, пап, мне нужен твой допуск, чтобы захватить мир?

– Нет, Вэл. Я ему вообще ничего объяснять не буду. Это ты расскажешь ему о том, как обеспокоена моим состоянием. Мол, я из кожи вон лезу, чтобы в школе все было хорошо, но меня буквально сводит с ума то, что из за моего возраста на меня все всегда смотрят сверху вниз. Я не могу общаться с разумными людьми на равных и бешусь из за этого. И долго так не продержусь. Этому даже есть доказательства. Вот что ты ему расскажешь.

Валентина вспомнила мертвую белку на поляне и поняла, что эта находка тоже входила в планы Питера. А может, он включил ее в свои планы потом, когда увидел, что Валентина знает.

– Ты убедишь отца разрешить нам пользоваться его гражданским допуском. Объяснишь, что псевдонимы нужны нам, чтобы скрыть наш возраст. Чтобы люди могли оценивать нас по уму, а не по внешности и проявляли к нам соответствующее уважение.

Валентина частенько спорила с Питером, не соглашаясь с его идеями, но спорить с таким?.. Как? Что сказать ему в ответ? Не могла же она спросить: «А с чего ты взял, что заслуживаешь уважения?» Она читала про Адольфа Гитлера. Интересно, каким он был в двенадцать лет? Не таким умным, как Питер, нет, но он наверняка тоже мечтал о славе и почестях. И что случилось бы с миром, если бы он еще в детстве попал в молотилку или под копыта лошади?

– Вэл, – сказал Питер, – я знаю, чту ты обо мне думаешь. Ты вовсе не считаешь меня этаким милым мальчиком.

Валентина кинула в него сосновой иголкой:

– Я пущу стрелу в твое черное сердце.

– Я давно собирался поговорить с тобой об этом. Но боялся.

Она засунула иголку в рот и дунула, изображая духовую трубку. Иголка не долетела до цели, упав на землю почти сразу.

– Еще один неудачный запуск. – Почему он притворяется слабым?

– Вэл, я боялся, что ты не поверишь мне. Не поверишь, что я могу это сделать.

– Питер, я верю, что ты способен на все. И нет такой пакости, которую ты рано или поздно не сотворишь.

– Но, знаешь, еще больше я боялся, что ты поверишь и попытаешься остановить меня.

– Да ладно тебе, Питер, опять угрожаешь меня убить?

Он в самом деле думает, что может обмануть ее, изображая милого неуверенного мальчика?

– У меня плохо с чувством юмора. Я извиняюсь. Ты же знаешь, это просто шутка. Без твоей помощи я не справлюсь.

– То, что нужно нашему миру. Двенадцатилетний мальчишка решит все наши проблемы.

– Ну я же не виноват, что мне двенадцать. И в том, что возможность открылась именно сейчас, тоже нет моей вины. Настало время, когда я могу управлять событиями. В эпоху перемен мир всегда склоняется к демократии, а потому побеждает самый сильный голос. Все думают, что Гитлер получил власть благодаря своим солдатам, их готовности убивать. И это отчасти верно, так как любая настоящая власть основывается на страхе смерти и бесчестья. Но его главной силой были слова, он умел говорить нужные слова в нужное время.

– Буквально только что я в своих мыслях сравнивала тебя с ним.

– У меня нет ненависти к евреям, Вэл. Я не хочу никого уничтожать. И войны тоже не хочу. Мне нужно, чтобы мир был единым. Разве это плохо? Я не хочу, чтобы мы вернулись к старым временам. Ты читала про мировые войны?

– Да.

– Тогда должна понимать, что может произойти. Или того хуже. Однажды мы проснемся и узнаем, что живем под властью Варшавского договора. Чарующая перспектива, не правда ли?

– Питер, мы дети, разве ты не понимаешь? Ходим в школу, растем…

Она сопротивлялась Питеру, но очень хотела, чтобы он переубедил ее. Да, она хотела этого с самого начала.

Однако Питер еще не догадывался, что победил.

– Если я в это поверю, если приму это, мне придется сидеть в заднем ряду и ждать, смотреть, как одна за другой исчезают возможности, ведь, когда я вырасту, будет уже поздно. Послушай меня, Вэл. Я знаю, что ты думаешь обо мне, как ты ко мне относишься. Я был жестоким, злым братом. Я плохо обращался с тобой, изводил Эндера, пока его не забрали. Но это не от ненависти. Я люблю вас обоих. Мне просто необходимо… управлять, контролировать, понимаешь? Для меня нет ничего важнее власти – это мой дар, я вижу слабые места людей, знаю, как пользоваться этим. Мне даже думать не приходится – все происходит само собой. Я мог бы стать бизнесменом, войти в большую корпорацию, я стал бы интриговать и маневрировать, пока не пробился бы на самый верх. И что получил бы в результате? Ничего. Мне нужно править, Вэл. Мне нужна власть. Но это должна быть власть над чем то стоящим. Я хочу сделать то, что не удавалось никому. Объединить мир. И если будет новое нашествие, если после того, как мы разберемся с жукерами, придет новый враг, он обнаружит, что мы заселили тысячи планет, что мы ладим друг с другом и что нас невозможно уничтожить. Ты понимаешь? Я хочу спасти человечество от самоуничтожения.

Она никогда не слышала раньше, чтобы Питер говорил так горячо и искренне. Ни намека на ерничество, ни тени лжи в голосе. Он растет. Стал мастером. Или же на самом деле говорит то, что думает.

– Значит, двенадцатилетний парнишка и его младшая сестренка могут спасти мир?

– А сколько лет было Александру Великому? Да я и не собираюсь проделать это за одну ночь. Просто начинать надо уже сегодня. И я начну. Если ты поможешь мне.

– Не верю, что убийство тех белок было всего навсего частью плана. Думаю, тебе просто нравится это делать.

И тут Питер закрыл лицо руками и заплакал. Валентина решила, что он притворяется, но потом забеспокоилась. Может быть, вполне вероятно, он действительно любит ее и вот сейчас, когда все стоит на кону, наконец открылся перед ней, показал свою слабость, чтобы завоевать ее любовь. «Он пытается дергать за ниточки, но это вовсе не значит, что он неискренен», – думала Валентина. Когда Питер отнял руки, его щеки были мокры от слез, а глаза покраснели.

– Знаю, – сказал он. – И боюсь этого больше всего на свете. Ну, что я и в самом деле чудовище. Я не хочу быть убийцей, просто не могу с этим справиться.

«И это Питер, который никогда не показывал слабости! Ах, какой ты умный, Питер. Ты сберег свои слезы, использовал их, чтобы в нужную минуту тронуть мое сердце. И добился своего. Ибо если хоть сотая доля того, что он сказал, правда, значит Питер вовсе не чудовище, значит я могу удовлетворить собственное стремление к власти, не опасаясь потерять человеческий облик, ведь меня влечет туда же, куда и его». Валентина понимала, что Питер просчитал ситуацию от и до, но верила, что именно поэтому он говорит правду. Он проходил слой за слоем, пока не добрался до доверия, скрытого глубоко глубоко внутри ее.

– Вэл, если ты мне не поможешь, я просто не знаю, в кого превращусь. Но если ты останешься со мной, будешь моим партнером, моей половиной, ты сможешь удержать меня от… Ну, сама знаешь от чего.

Она кивнула. «Ты лишь притворяешься, что хочешь разделить со мной власть, – подумала она, – но я могу управлять тобой, а ты об этом и не подозреваешь».

– Хорошо. Я помогу.
Как только отец согласился предоставить им свой гражданский допуск, Питер и Валентина начали экспериментировать. Они избегали тех областей, где нужно было называться настоящим именем. Это оказалось нетрудно: фамилию проверяли, только если речь шла о деньгах. Деньги им были не нужны. Им требовалось уважение, и они могли его заработать. В Сети, взяв себе фальшивое имя, они могли изображать кого угодно: стариков, пожилых женщин, ангелов Господних – нужно было только соблюдать определенную манеру письма. Люди будут судить о них только по словам, по их мыслям. В компьютерной Сети все граждане равны.

На первом этапе они использовали подставные имена, а не те псевдонимы, которые, по плану Питера, должны были прогреметь на весь мир. Конечно, участвовать в больших национальных или международных политических форумах их пока не приглашали. Сначала нужно побыть слушателем, чтобы тебя избрали. Поэтому они слушали и учились, читали статьи, написанные известными людьми, следили за дискуссиями и сводками новостей.

А вот на собраниях поменьше, где простые люди могли высказать свое мнение о большой политике, они уже вели себя по другому. Питер настаивал на том, что поначалу их высказывания должны быть скандальными и провокационными.

– Мы можем узнать, как работают наши статьи, только если получим ответную реакцию. А на тихое блеяние никто и внимания не обратит.

Они пустили фейерверк – и люди отозвались. Замечания, появившиеся в публичных сетях, были сплошь уксус, а те, что приходили по почте авторам лично, и вовсе источали яд. Зато теперь Питер и Валентина поняли, какие аргументы кажутся публике детскими и незрелыми. Они учились.

Когда Питер наконец решил, что они пишут совсем как взрослые, он похоронил псевдонимы. Наступила вторая фаза плана: теперь надо было привлечь общественное внимание.

– Мы должны полностью разделиться, – сказал он. – Будем писать на разные темы. Ни в коем случае нельзя ссылаться друг на друга. Ты будешь работать в сетях Западного побережья, я – на юге. А теперь пошли делать домашнюю работу.

И они занялись домашней работой. Иногда мать и отца беспокоило, что Питер и Валентина почти все время проводят вместе, с компами под мышкой. Но жаловаться было не на что, так как оба приносили из школы отличные отметки и Валентина хорошо влияла на Питера. О да, ей удалось полностью изменить его. В погожие дни Питер и Валентина уходили работать в лес, а если шел дождь, проводили время в маленьких ресторанчиках и крытых парках – там они трудились над своими политическими статьями. Питер очень тщательно формировал обе личности – так, чтобы его идеи были примерно поровну разделены между ними. Но также он сотворил и парочку второстепенных персонажей, чтобы создать видимость «третьей партии».

– У каждого из нас должны появиться свои последователи, – объяснил он.

Однажды, устав писать и переписывать текст и отчаявшись удовлетворить чересчур требовательного Питера, Валентина взвилась:

– Пиши сам!

– Не могу, – спокойно возразил он. – У наших личностей не должно быть ничего общего. Ты забываешь, что потом, когда мы прославимся, кто нибудь обязательно проведет сравнительный анализ наших текстов. Мы все время должны быть разными людьми.

И она вернулась к своей работе. Ее персонажу Питер дал имя Демосфена, а себя назвал Локком2. Любому сразу становилось ясно, что это не реальные имена, а псевдонимы, но это тоже было частью плана.

– Пускай ломают голову, пытаясь угадать, кто мы.

– Но если мы станем по настоящему знамениты, правительство начнет расследование и по нашему допуску сразу все узнает.

– До того как это случится, мы успеем окопаться в полный профиль. Конечно, люди будут здорово шокированы тем, что Локк и Демосфен всего лишь пара детишек, но, видишь ли, к тому времени они уже привыкнут слушать и слушаться нас. Наш авторитет нисколечко не пострадает.

Затем они стали организовывать для своих персонажей дискуссии. Валентина делала некое заявление, а Питер под вымышленным именем пытался опровергнуть его. Она отвечала точно и разумно, и завязывалась живая дискуссия, в которой демонстрировалось незаурядное мастерство политической риторики. У Валентины был нюх на аллитерацию, ее фразы легко запоминались. Вылизав сценарий, они переносили действие в Сеть, делая разумные паузы в полемике, чтобы создать ощущение спонтанности и естественности. Иногда в их споры влезали посторонние, но Питер и Валентина либо вовсе не обращали на них внимания, либо слегка изменяли программу, подстраиваясь к новой ситуации.

Питер аккуратно записывал самые лучшие реплики, а потом проверял, не вынырнут ли они где нибудь в другом месте. Это случалось не всегда, но все же многие формулировки повторялись раз за разом в больших дискуссиях в престижных сетях.

– Нас читают, – отмечал Питер, – наши идеи просачиваются в умы.

– Наши фразы.

– Это всего лишь единица измерения. Смотри ка, мы приобретаем влияние. Нас еще не знают по именам, но уже обсуждают поднятые нами проблемы. Мы определяем повестку дня. Вперед, сестренка, мы пробьемся.

– Может, нам стоит попробовать самим влезть в какие нибудь большие дебаты?

– Нет. Подождем, пока нас не пригласят.

Они работали уже семь месяцев, когда одна из сетей Западного побережья прислала Демосфену письмо с предложением вести еженедельную колонку на довольно таки престижном новостном портале.

– Но я не справлюсь с этой работой, – сказала Валентина. – Я даже ежемесячный обзор не потяну.

– Во первых, это два разных жанра. Во вторых, потянешь.

– Нет. Я еще ребенок. У меня опыта нет.

– Скажи, что ты согласна, но, поскольку у тебя нет желания сбрасывать маску, они должны платить тебе гонорар не деньгами, а сетевым временем. Выцарапай у них новый допуск на имя их корпорации.

– И если правительство захочет узнать, кто я…

– Ему объяснят, что ты анонимный подписчик Калифорнийской сети. Так мы выведем из игры отцовский допуск. Я только одного не понимаю: почему Демосфена пригласили раньше, чем Локка?

– Потому что талант всегда пробьется.

Это была замечательная, увлекательная игра. Но Валентине совсем не нравилась политическая позиция, навязанная Демосфену Питером. Ее персонаж понемногу стал превращаться в злобного, достаточно параноидального публициста, выступающего против России. Это беспокоило ее еще и потому, что в их тандеме именно Питер знал, как управлять людскими страхами, и ей все время приходилось обращаться к нему за помощью. Зато Локк был умерен, корректен и сопереживал всем и вся. В этом был свой смысл. Будучи созданием Валентины, Демосфен не мог не обладать неким сопереживанием, а Локк, наоборот, играл на страхах людей, только тоньше. Но сложившееся положение дел крепко привязывало Валентину к брату. Она не смогла бросить Питера и использовать личность Демосфена в своих интересах. Просто не знала как. Впрочем, это работало в обе стороны. Питер тоже не мог обойтись без ее советов. Или мог?

– Я думала, ты хочешь объединить мир. Но если я напишу все так, как ты просишь, получится, что я призываю к войне со странами Варшавского договора.

– Да не к войне! Ты требуешь, чтобы они открыли свои сети и прекратили блокировать нас. Свободный обмен информацией. Господи, это же черным по белому записано в законах, принятых Лигой.

Вовсе не желая этого, Валентина заговорила голосом Демосфена, хотя мнения, которые она высказывала, никак не могли принадлежать ему.

– Всем известно, что с первого дня существования Лиги страны Второго Варшавского договора рассматриваются как единое целое, к которому применяются эти самые законы. Международный поток информации беспрепятственно поступает туда. А вот характер обмена информацией между участниками Варшавского договора есть их собственное внутреннее дело. И только на этом условии они согласились, чтобы Америка стала Гегемоном Лиги.

– Ты защищаешь позицию Локка, Вэл. Доверься мне. Ты должна призывать к роспуску Варшавского договора. Тебе нужно разозлить массу народа. А потом, когда ты «начнешь понимать» необходимость компромисса…

– …Меня перестанут слушать и развяжут войну.

– Вэл, поверь, я знаю, что делаю.

– Почему я должна тебе верить? Ты вовсе не умней меня, и в подобных делах у тебя тоже нет опыта.

– Мне тринадцать, а тебе – десять.

– Почти одиннадцать.

– И я знаю, все работает.

– Ладно, будь по твоему. Но эту чушь про «свободу или смерть» я писать не буду.

– Будешь как миленькая.

– В один прекрасный день нас поймают, и у многих возникнет логичный вопрос: Демосфен – это же маленькая девочка, откуда в ней такая жажда крови? Спорим, ты расскажешь им, как заставлял меня писать все это?

– Слушай, малышка, может, у тебя просто месячные?

– Ненавижу тебя, Питер Виггин.

Хуже всего было то, что ее колонку начали перепечатывать местные сети и отец начал читать ее писанину вслух за столом.

– Наконец то появился парень, который умеет думать, – говорил он и цитировал в доказательство несколько наиболее ненавистных Валентине пассажей. – Мы будем дружить с этими русскими гегемонистами, пока не разделаемся с жукерами. Но после победы… Не оставлять же нам половину цивилизованного мира на положении прислужников Русской империи, не так ли, дорогая?

– Дорогой, по моему, ты воспринимаешь все это слишком серьезно, – отвечала мать.

– Мне нравится этот Демосфен. Ну, направление его мыслей. Удивляюсь, почему он не появляется в главных сетях. Я искал его выступления во время последних дебатов о международных отношениях. Знаешь, он не участвовал.

У Валентины пропал аппетит, и она вышла из за стола. Вскоре за ней последовал Питер.

– Итак, тебе не нравится лгать отцу, – сказал он. – Ну и что? На самом деле ты не лжешь ему. Ведь он не знает, что ты Демосфен, да и Демосфен говорит вовсе не то, что ты думаешь. Две эти лжи отменяют друг друга. Самоуничтожаются.

– Неудивительно, что постулаты Локка отдают сволочизмом. При таких то логических построениях.

Но ее раздражало не то, что она солгала отцу. Ее больше волновал тот факт, что отец во всем соглашался с Демосфеном, а ей казалось, что к ее персонажу могут прислушиваться только глупцы.

Через несколько дней Локку предложили вести колонку в новостной сети Новой Англии – чтобы противопоставить его спокойную позицию растущей популярности Демосфена.

– Неплохо для ребятишек, у которых всего восемь волос в паху на двоих, – сказал Питер.

– От еженедельной колонки до мирового господства длинный путь, – напомнила Валентина. – Такой длинный, что никто еще не прошел его до конца.

– Ошибаешься. Кое кто прошел. Не этим путем, но похожим. В своем первом выступлении я собираюсь сказать пару гадостей о Демосфене.

– Идет. Но Демосфен не будет замечать существования Локка.

– До поры до времени.

Теперь они зарабатывали достаточно и пользовались отцовским допуском, только если им срочно требовалась какая нибудь проходная фигура. Однажды мать заметила Питеру, что они с сестрой слишком много времени проводят в сетях.

– А Джек все работал и не играл – и невеселым мальчиком стал… Помнишь стишок?

Питер притворился, что у него задрожали руки.

– Ну, если ты считаешь, что я должен остановиться, – пробормотал он, – думаю… Думаю, что справлюсь с собой. В этот раз у меня все получится.

– Нет нет, – запротестовала мать. – Я вовсе не хочу тебя останавливать. Только… будь осторожен, вот и все.

– Я очень осторожен, мама.
Ничего не произошло, ничего не изменилось за прошедший год. Эндер был уверен в этом, но откуда тогда такой кислый привкус во рту? Он все еще лидировал в личном зачете, и никто уже не сомневался в заслуженности его результата. В девять лет он стал взводным в армии Фениксов, командовала которой Петра Акарнян. Он продолжал вести свои ежевечерние практические занятия, на которые мог прийти любой залетный. Правда, вместе с тем их посещали элитные солдаты, специально направляемые туда командирами. Алай командовал взводом в другой армии, что не мешало им с Эндером оставаться друзьями. Шен взводным не стал, но это его вовсе не тревожило. Динк Микер наконец согласился на повышение и сменил Носатого Рози на посту командира армии Крыс. Все хорошо, все просто прекрасно, лучше не придумаешь…

Отчего же так ненавистна жизнь?

Он вошел в неизменный ритм игр и тренировок. Ему нравилось обучать ребят из своего взвода, а они были готовы идти за ним в огонь и в воду. Его уважали все, на вечерних занятиях к нему обращались с почтением. Туда приходили командиры – изучать его методы. В столовой другие ребята подходили и спрашивали разрешения присесть рядом. Даже учителя были вежливы.

От всего этого ему хотелось кричать.

Эндер следил за мальками армии Петры, за новичками, только что покинувшими свои группы, смотрел, как они играют, как передразнивают своих командиров, когда уверены, что их никто не видит. Еще было товарищество старых друзей, тех, кто провел рядом годы в Боевой школе. Они тоже шутили и смеялись вместе, вспоминали прежние бои, давно покинувших школу командиров и солдат.

Но с
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19

Похожие:

Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИгра Эндера Джефри, который заставил меня вспомнить, как юны и как стары могут быть дети третий
...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИгра Эндера Джефри, который заставил меня вспомнить, как юны и как стары могут быть дети. Третий
Хьюго”, “Небьюла”, “Локус”, однако главное не это. Мерой таланта Орсона Скотта Карда, резко выделяющего его творения даже среди лучших...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconЮ. Б. Гиппенрейтер Родителям: как быть ребенком
Дети, как правило, не могут открыть нам всю сложность своего внутреннего мира. Им не хватает слов, а иногда и веры в наше понимание....
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИсследование внешнего рынка рабочей силы должно быть направлено также...
Маркетинг рассматривает рабочую силу с двух сторон: 1 как товар, где главным являются потребительские свойства работников; 2 как...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconДэйл Вассерман Полет над кукушкиным гнездом ( One flew over the Cuckoo’s nest )
На вид это обычный ящик, на который положены подушки, чтобы можно было сидеть. В помещении есть те­левизор на колесиках, повернутый...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconРуслан Альбертович Нарушевич (Чайтанья дас)
«Дети», «Встречайте, дети с небес», мы их так встречали долго. И сегодня мы приступаем к следующему, переходим на следующий этап,...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconКнига будет интересна всем, кто хочет прийти к полному взаимопониманию...
Адель Фабер, Элейн Мазлиш Как говорить, чтобы дети слушали, и как слушать, чтобы дети говорили
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconФуко многолик?
Кристину вот что: как ей как исследователю быть с тем, что Фуко многолик? Такое воплощение общей, из затертых слов, проблемы «фигуры...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game icon«Знакомство с шелкопрядом»
Книга, написанная никем, для никого, её просто нет, как и мгновения, только что, ускользнувшего из ваших рук, как и вас самих, как...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИгорь Вагин Заяц, стань тигром!
Как давно вы там были. Некоторые, начав читать, скажут: "Это не про меня". Но загляните к себе в душу и вы увидите слабость, боязливость...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница