Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game


НазваниеИгра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game
страница14/19
Дата публикации14.11.2013
Размер4.54 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Военное дело > Документы
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
13

Валентина
– Дети?

– Брат и сестра. Там такие лисьи петли… пишут для одной компании, оплату получают на другую, допуск через третью. И все анонимно или через подставных лиц. С нас семь потов сошло, прежде чем разобрались.

– И что же они скрывают?

– Все, что угодно! Прежде всего возраст. Мальчику четырнадцать. Девочке двенадцать.

– И кто из них Демосфен?

– Девочка. Которой двенадцать.

– Прошу прощения. Я понимаю, что это совсем не смешно, просто не смог удержаться. Все это время мы тряслись, как зайцы, пытаясь убедить русских не принимать Демосфена всерьез, и вместе с тем поднимали на щит Локка, надеясь доказать миру, что не все американцы – кровожадные параноики. Брат и сестра. Несовершеннолетние.

– И их фамилия Виггин.

– Ага. Совпадение?

– Наш Виггин – третий. Эти – первый и вторая.

– Восхитительно. Русские никогда не поверят…

– …Что мы не управляем Демосфеном и Локком. Что они не находятся под таким же строгим контролем, как наш Виггин.

– А что, если это заговор? Что, если кто то и вправду управляет этой парочкой?

– Мы не засекли никаких контактов между ними и кем либо из взрослых, кто мог бы дергать их за ниточки.

– Но вдруг кто то изобрел способ обмануть вас? Какой нибудь способ связи, который вы не смогли засечь? Трудно поверить, что двое школьников…

– Я разговаривал с полковником Граффом, когда он прибыл из Боевой школы. По его мнению, то, что якобы творили эти детишки, вполне им по силам. Они обладают такими же способностями, как и наш Виггин. Только темпераменты разные. Однако Графф был чрезвычайно удивлен, как он выразился, «ориентацией» персонажей. Нам точно известно, что Демосфен – это девочка, но Графф сказал, что Валентину не приняли в Боевую школу из за ярко выраженного миролюбия, склонности к компромиссам и гипертрофированной способности к сопереживанию.

– Ну, это точно не Демосфен.

– А у мальчишки душа шакала.

– Кого это у нас недавно превозносили как «единственный незашоренный ум Америки»? Не Локка ли?

– Очень трудно понять, что происходит на самом деле. Но Графф советует – и я с ним согласен – оставить их в покое. Не выводить на чистую воду. Ничего не докладывать наверх, кроме одного: нами, мол, достоверно установлено, что Демосфен и Локк не имеют контактов за пределами страны и не связаны ни с одной из внутренних группировок, ну, за исключением тех, что открыто действуют в компьютерных сетях.

– Другими словами, дать им карт бланш.

– Я знаю, что Демосфен кажется весьма опасным, в частности потому, что у него, вернее, у нее так много последователей. Но куда важнее то, что мальчик – а он куда более честолюбив – выбрал для себя взвешенную, умеренную, мудрую позицию. И еще. Пока они просто говорят. У них есть влияние, но нет власти.

– По моему, влияние и есть власть.

– Как только нам покажется, что они выходят за рамки, мы их сдадим.

– Это может сработать только в ближайшую пару лет. Чем дольше мы ждем, тем старше они становятся.

– Тебе известно о передвижениях русских войск. Всегда существует вероятность, что Демосфен прав. И потому…

– Лучше иметь его рядом, под рукой. Хорошо. Скажем, что они чисты. Но слежку продолжим. И конечно, надо найти способ успокоить русских.
Несмотря на все опасения и сомнения, Валентине нравилось быть Демосфеном. Ее колонку теперь публиковали почти все информационные каналы страны, и было очень забавно следить за тем, как стремительно растут счета ее поверенных. Время от времени они с Питером вносили четко просчитанные пожертвования в фонды определенных кандидатов или партий: цифра должна была быть достаточно большой, чтобы ее заметили, и достаточно скромной, чтобы у кандидата не создалось впечатления, будто его подкупают. Валентина получала теперь столько писем, что одна из сетей, для которой она писала, наняла секретаршу, которая должна была отвечать на всякую бумажную мелочь. Немало развлечений доставляли письма от важных людей из американского или международного правительства – иногда дружелюбные, чаще враждебные, – и каждый автор непременно пытался выяснить, что у Демосфена на уме. Эту корреспонденцию они с Питером всегда читали вместе и хохотали. А что, если бы все эти важные шишки узнали, что пишут каким то сопливым детишкам?! Да они б от стыда сквозь землю провалились!

Кстати, о стыде. Временами и Валентине становилось стыдно. Отец регулярно читал Демосфена, но никогда не читал Локка, даже слышать о нем не хотел. За обедом он частенько цитировал очередное заявление Демосфена, громко одобряя все прочитанное. Питер обожал, когда отец так делал.

– Видишь, это доказывает, что простые люди нас слушают!

Но Валентине казалось, что это унижает отца. Если бы тот узнал, что все эти статьи писала она, да еще не веря и в половину собственных утверждений, – о, как бы он был зол и пристыжен.

Однажды в школе она чуть не втравила их в неприятности. Учитель истории задал написать сравнительную характеристику взглядов Локка и Демосфена, опираясь на их ранние колонки. Валентина по беспечности своей настрочила прекрасную аналитическую работу. И ей потребовалось добрых два часа, чтобы уговорить директора не публиковать ее эссе на том же самом портале, где сейчас выступал Демосфен. Питер был просто в бешенстве:

– Ты пишешь совсем как Демосфен! Тебе ни в коем случае нельзя нигде публиковаться! Все, нужно убить Демосфена прямо сейчас! Ты выходишь из под контроля!

Питер часто приходил в ярость по пустякам. Но куда больше брани ее пугало его молчание. Однажды Демосфен получил приглашение занять место в Президентском совете по вопросам будущего образования. Престижная синекура. Очередной совет, созданный для ничегонеделания и блестяще с этим справляющийся. Валентина думала, что Питер обрадуется, но вышло наоборот.

– Откажись, – велел он.

– Почему? – удивилась она. – Это будет совсем нетрудно, и мне пообещали, что, уважая стремление Демосфена сохранить инкогнито, заседания будут проводиться исключительно в Сети. Это пойдет на пользу персоне Демосфена, придаст ему респектабельности и…

– …И вообще, как это здорово, что ты получила приглашение раньше меня. Не правда ли?

– Питер, но это же не ты и я. Это Демосфен и Локк. Мы их придумали, только и всего. Они не настоящие. Да и, кстати, приглашение вовсе не означает, что Демосфен им нравится больше, чем Локк. Просто Демосфена поддерживает больше народу. Ты же и сам это знаешь. Это назначение очень польстит всяким шовинистам и русофобам.

– Все должно быть наоборот. Это Локк должен пользоваться уважением.

– Так он и пользуется! Настоящее уважение всегда приходит позже, чем официальное признание. Питер, не злись на меня. Я ведь просто исполняла твои распоряжения и делала это хорошо.

И все же он несколько дней подряд дулся. С тех пор ей пришлось самой изобретать темы для своих выступлений, потому что Питер отказался руководить ею. Наверное, посчитал, что от этого статьи Демосфена станут хуже и тот начнет терять популярность, но никто ничего и не заметил. А еще больше его, наверное, разозлило то, что Валентина не прибежала к нему вся в слезах и моля о помощи. Она была Демосфеном так долго, что уже не нуждалась в подсказках.

И поскольку переписка с другими политически активными гражданами росла, Валентина начала узнавать много нового, получать информацию, практически недоступную обычной публике. Некоторые военные, обменивавшиеся с ней письмами, иногда выдавали секретную информацию, сами того не желая. Затем они с Питером складывали кусочки мозаики и получали интересную и довольно жуткую картину деятельности стран Варшавского договора. Русские действительно готовились к войне. К долгой кровавой наземной войне. Демосфен не ошибался, когда заподозрил страны Варшавского договора в заговоре против Лиги.

Итак, Демосфен обрел собственную жизнь. Время от времени, закончив очередную статью, Валентина ловила себя на том, что продолжает думать, как Демосфен, и соглашается со всеми теми идеями, которые на самом деле представляли собой лишь тщательно просчитанные позы. А читая статьи Локка, она, наоборот, искренне удивлялась: и как это он не видит, что происходит на самом деле?

Наверное, когда носишь маску, она рано или поздно прирастает к твоему лицу. Валентина даже испугалась этой мысли – несколько дней ее обдумывала, а затем использовала в статье, чтобы доказать: политиканы, уступающие русским только во имя мира, обязательно кончат тем, что станут их рабами, – просто не смогут выйти из привычной колеи. Это был хороший удар по правящей партии, и она получила много интересных писем. С тех пор она уже не боялась, что до определенной степени стала Демосфеном. Этот персонаж оказался намного умнее, чем они с Питером рассчитывали.
Графф ждал ее у ворот школы. Стоял, прислонившись к машине. Полковник был в штатском и здорово набрал вес. Она его даже не сразу узнала. Но он двинулся ей навстречу, и Валентина все же вспомнила его имя, прежде чем он успел представиться.

– Я не стану больше писать писем, – сказала она. – Мне и того не следовало писать.

– Не нравятся ордена?

– Не очень.

– Поехали со мной, Валентина.

– Я не сажусь в машины к незнакомым людям.

Он протянул ей бумагу. Это было разрешение, подписанное ее родителями.

– Хорошо. Куда мы едем?

– Повидать одного молодого солдата, проводящего отпуск в Гринсборо.

Она села в машину.

– Эндеру только десять, – сказала она. – А вы утверждали, что он сможет получить первый отпуск, только когда ему исполнится шестнадцать.

– Он перескочил через пару ступенек.

– Так у него все хорошо?

– Спроси его самого.

– Почему только я? Почему не вся семья?

– Эндер видит мир по своему, – вздохнул Графф. – Мы едва уговорили его встретиться с тобой. Питер и родители его не интересуют. Видишь ли, жизнь в Боевой школе была очень… насыщенной.

– Вы хотите сказать, что он сошел с ума?

– Наоборот, он самый разумный человек из всех, кого я знаю. И прекрасно понимает, что родителям вовсе не хочется воскрешать давно похороненную привязанность. Что же касается Питера, встречу с ним мы даже не предлагали. Заранее знали, куда будем посланы.

Они свернули как раз за озером Брандт и ехали по дороге, которая то взбегала на холмы, то спускалась с них, пока не добрались до ограды. Чуть дальше на вершине холма виднелся домик из белого камня, стоявший на перешейке между озером Брандт и маленьким пятиакровым частным озерцом.

– Это поместье принадлежало фирме Мэдли. «Мойтесь росой!» Знаешь? – сказал Графф. – Международный флот купил его на налоговых торгах лет двадцать назад. Эндер настоял на том, чтобы ваша беседа не прослушивалась. Я обещал ему, что так и будет, а чтобы обеспечить полное уединение, мы отправим вас разговаривать на озеро – на плот, который он построил своими руками. Но предупреждаю, потом, после этого разговора, я задам тебе несколько вопросов. Ты, конечно, можешь не отвечать, но, надеюсь, все же ответишь.

– У меня нет купальника.

– Найдем.

– С маленьким таким микрофончиком, да?

– Мы должны хоть сколько то доверять друг другу. Например, я прекрасно знаю, кто такой Демосфен.

Дрожь страха пробежала по ее телу, но она смолчала.

– Мне об этом рассказали, как только я прилетел сюда из Боевой школы. Сейчас лишь шесть человек во всем мире знают, кто вы такие. Не считая русских: только Бог ведает, до чего им удалось докопаться. Но Демосфену нечего бояться нас. Демосфен может быть уверен в том, что мы умеем хранить тайны. Точно так же я верю: Демосфен не расскажет Локку о том, что случилось сегодня. Взаимное доверие, кажется, так это называется?

Валентина не могла понять, кому они симпатизируют – Демосфену или же ей, Валентине Виггин. Если Демосфену – она не может им доверять. Просьба ничего не говорить Питеру означает, что ее собеседник прекрасно понимает разницу между ними. Между Валентиной и Демосфеном. Хотя сама она предпочла не отвечать себе на этот вопрос: осталась ли между ними разница?

– Вы сказали, он построил плот. Как долго Эндер живет здесь?

– Два месяца. Мы думали, он задержится тут максимум на пару дней, но, видишь ли, Эндер не особенно хочет продолжать свое обучение.

– О, значит, я опять в роли лекаря.

– На этот раз мы не можем перекраивать твое письмо. Придется идти на риск. Нам очень нужен твой брат. Человечество в опасности.

На сей раз Валентина была достаточно взрослой, чтобы понимать: весь мир действительно висит на волоске. И она слишком долго была Демосфеном, чтобы отказаться от исполнения своего долга.

– Где он?

– На причале.

– А где купальник?
Эндер даже не помахал рукой, когда увидел, что она спускается по склону холма, не улыбнулся, когда она ступила на шаткий плавучий настил лодочного причала. Но Валентина знала, он очень рад этой встрече. Эндер смотрел на нее, не отводя глаз.

– Ты больше, чем мне помнилось, – сказала она невпопад.

– Ты тоже, – ответил он. – И еще я помнил, что ты очень красивая.

– Память частенько нас подводит.

– Нет, твое лицо осталось прежним. Просто я больше не помню, что такое быть красивым. Давай руку. Поплыли отсюда.

Она неуверенно посмотрела на маленький плот.

– На нем нельзя вставать в полный рост, а в остальном – все в порядке. – Эндер перебрался на плот, как паук, опираясь лишь на кончики пальцев. – Это первая вещь, которую я сделал своими руками. Помнишь, как мы строили дома из кубиков? Питероустойчивые здания.

Валентина рассмеялась. Когда то они развлекались тем, что возводили здания, которые могли стоять даже после изъятия большей части опорных конструкций. Питер тоже обожал в этом участвовать – он вытаскивал кубики. Вытаскивал и вытаскивал, пока конструкция не становилась настолько хрупкой, что рассыпалась при первом же прикосновении. О да, Питер был той еще задницей, но он придавал их играм особый вкус.

– Питер изменился, – сказала она.

– Давай не будем говорить о нем.

– Хорошо.

Она переползла на плот, хотя и не так ловко, как Эндер. Он взял весло и медленно вывел утлое сооружение на середину озерца. Валентина вслух заметила, что он стал сильным и очень загорел.

– Силы я поднабрался в Боевой школе, а загорел тут, на озере. Много времени провожу в воде. Когда плывешь, чувствуешь себя невесомым. Я скучаю по невесомости. А еще, когда я в озере, земля вокруг как будто загибается кверху.

– Словно в миске.

– Я четыре года провел в миске.

– Значит, теперь мы чужие?

– А разве нет, Валентина?

– Нет, – сказала она, потянулась и погладила его по ноге, а потом вдруг ухватила Эндера за колено, за самое «щекотное» место.

В тот же миг он поймал ее запястье и стиснул железной хваткой, хотя его ладони были меньше, чем у сестры, а руки казались такими тонкими и слабыми. В глазах Эндера промелькнуло пугающее выражение, но потом он расслабился.

– Ну да, точно, – сказал он. – Ты любила меня щекотать.

– Больше не буду, – сказала она, убирая руку.

– Хочешь поплавать?

В ответ она молча перевалилась через край плота. Вода была чистой и прозрачной – и никакой хлорки. Валентина немного поплавала, потом забралась обратно на плот и улеглась погреться на солнышке. Оса описала круг над ее головой, а затем приземлилась совсем рядом, на край плота. Валентина заметила ее и в другой раз, скорее всего, испугалась бы. Но не сегодня. Пусть себе ползает, жарится на солнышке.

Плот качнулся, она повернула голову и увидела, как Эндер убил осу. Одним точным движением, придавив пальцем.

– Эта порода очень вредная, – объяснил Эндер, – жалят, не дожидаясь, когда их обидят. – Он улыбнулся. – Я сейчас изучаю превентивные стратегии. Я очень хорош. Никто никогда не побеждал меня. Я лучший солдат, что когда либо был.

– Кто бы стал ожидать меньшего? – отозвалась Валентина. – Ты же Виггин.

– Что ты хочешь сказать?

– Это значит, что ты способен изменить мир. – И она рассказала ему про их с Питером заговор.

– Сколько теперь Питеру, четырнадцать? И он уже мечтает захватить власть над миром?

– Он метит в Александры Великие. А почему бы и нет? Почему бы и тебе туда не метить?

– Мы не можем стать Александром оба.

– Две стороны одной медали. А я – металл между ними.

Она произнесла эти слова и подумала: а может, это правда? За последние несколько лет она столько всего разделила с Питером, что, несмотря на все свое презрение, научилась понимать его. А Эндер все это время оставался воспоминанием. Маленьким хрупким мальчиком, нуждавшимся в ее защите. А вовсе не этим темнокожим пареньком с ледяными глазами, убивающим ос одним движением пальца. «Может, и он, и Питер, и я одинаковые и всегда были такими? Может, мы считаем друг друга разными просто из зависти?»

– У медали есть недостаток: когда одна сторона наверху, другая – внизу.

«Думаешь, ты теперь внизу?» – промелькнуло в голове Валентины.

– Они хотят, чтобы я вернула тебе интерес к занятиям.

– Это не занятия, это игры. Все время игры, с начала и до конца. И правила меняются по щелчку пальцев. – Эндер поднял вялую руку. – Посмотри. Видишь ниточки, сестренка?

– Но ты ведь тоже можешь их использовать.

– Только когда они хотят, чтобы их использовали. Только когда думают, что используют меня. Нет, это слишком тяжело. Я больше не хочу играть. Каждый раз, когда все начинает устраиваться, когда я осваиваюсь с положением вещей, когда становится хорошо, мне в спину втыкают еще один нож. Все время, что я живу здесь, меня мучают кошмары. Мне снится, что я в боевой комнате, только вместо невесомости они играют с силой тяжести. Все время изменяют ее направление. И вот я отталкиваюсь от стены, но лечу в совершенно другом направлении. Или падаю. И я прошу, умоляю их дать мне добраться до двери, дать выйти, но мне никто не отвечает. Меня засасывает обратно, обратно…

Валентина услышала злость в его голосе и решила, что эта злость направлена на нее.

– Думаю, меня привезли сюда именно для этого. Чтобы засосать тебя обратно.

– Я не хотел тебя видеть.

– Мне передали.

– Я боялся, что все еще люблю тебя.

– Я надеялась на то же.

– Мой страх, твое желание – они сбылись.

– Эндер, это правда. Может, мы молоды, но вовсе не бессильны. Мы довольно долго играем по их правилам, и эта игра уже начала становиться нашей. – Она хихикнула. – Я член Президентского совета. Питер в бешенстве.

– Меня к сетям не подпускают. Здесь вообще нет компьютеров, кроме тех, что контролируют систему безопасности и электричество. Древние штуки. Их установили лет сто назад, когда компьютеры работали автономно. У меня забрали армию, забрали комп, и знаешь… Мне этого совсем не жаль.

– Ты хорошо проводишь время сам с собой.

– Не с собой. С воспоминаниями.

– Возможно, это то, что ты есть. Воспоминания.

– Нет. Я вспоминаю нечто иное. Жукеров.

Валентина даже передернулась, как будто с холма вдруг подул холодный ветерок:

– Я перестала смотреть видео про жукеров. Все одно и то же.

– А я их раньше днями напролет изучал. То, как они управляют в космосе своими кораблями. И знаешь, пока я болтался здесь, на озере, мне в голову пришла одна забавная мысль. Я понял, что все сцены ближнего боя, рукопашной между людьми и жукерами, взяты из фильмов времен Первого нашествия. А все съемки, сделанные во время Второго нашествия, – их легко отличить, потому что там морские пехотинцы одеты в форму Международного флота, – самих сражений не показывают. Только мертвых жукеров, которые лежат в рубках и переходах. Никаких следов борьбы. И о той знаменитой битве, в которой победил Мэйзер Рэкхем, – из нее нам вообще ничего не показывают.

– Возможно, это было какое то секретное оружие.

– Нет нет, меня вовсе не интересует, как их тогда убивали, меня интересуют они сами. Я ничего не знаю о жукерах, а ведь предполагается, что когда нибудь мне придется сражаться с ними. Я прошел через много битв – побеждал в играх… и не только. Но всякий раз я побеждал только потому, что понимал ход мыслей своего противника. По его действиям угадывал то, о чем он думал, что замышлял. От этого я и отталкивался. О да, в этом я хорош. Я умею проникать в чужие мысли.

– Проклятие семейства Виггин.

Валентина сейчас шутила, но она и вправду боялась того, что Эндер сможет прочесть ее мысли, как читал мысли своих врагов. Питер всегда понимал ее – или думал, что понимал, – но сам был такой свиньей, что она его никогда не стыдилась, – ей было безразлично, как глубоко он залезет к ней в голову. Но Эндер… Валентина не хотела, чтобы он ее понял, не хотела обнажаться перед ним. Ей будет стыдно.

– Думаешь, ты не сможешь разбить жукеров, если не поймешь их?

– Все еще серьезнее. Одиночество и безделье располагают к мыслям о себе. Я пытался разобраться, почему так себя ненавижу.

– Нет, Эндер.

– Не говори: «Нет, Эндер». Мне потребовалось много времени, чтобы осознать свою ненависть, но, поверь мне, я ее осознал. И осознаю. Все сводится к одному: вместе с настоящим пониманием, позволяющим победить врага, приходит любовь к нему. Видимо, нельзя узнать кого то, проникнуть в его желания и веру, не полюбив так, как он любит себя. И в этот самый миг моей любви…

– …Ты его побеждаешь. – Сейчас она не боялась его проницательности.

– Нет, ты не поняла. Я его уничтожаю. Я делаю так, чтобы он больше никогда не смог подняться против меня. Втаптываю в землю до тех пор, пока он не перестает существовать.

– Нет, этого не может быть.

Страх вернулся и стал еще сильней. «Питер смягчился, а ты… Они сделали тебя убийцей! Две стороны одной медали, но как отличить их друг от друга?»

– Я причинял людям настоящую боль, Вэл. Я не придумываю.

– Знаю, Эндер…

«Что же ты сделаешь со мной?»

– Видишь теперь, чем я стал, Вэл? – тихо сказал он. – Даже ты боишься меня.

Он погладил сестру по щеке так бережно, что ей захотелось разрыдаться. Вспомнилось прикосновение его мягкой ручки, когда он был еще совсем малышом. Она до сих пор помнила его руку у себя на щеке.

– Я не боюсь тебя, – возразила она, и сейчас это было правдой.

– А стоило бы.

«Нет. Никогда».

– Если ты останешься в воде, замерзнешь и пойдешь пупырышками. И еще тебя может съесть акула.

Он улыбнулся:

– Акулы давно научились не лезть ко мне.

Но он все же выбрался на плот, хрупкое сооружение качнулось, плеснуло волной. Брызги были холодными.

– Эндер, у Питера получится… Он достаточно умен, чтобы ждать столько, сколько потребуется. Он пробьется к власти, не сейчас, так позже. Не знаю, хорошо это будет или плохо. Питер может быть жестоким, но он знает, как взять власть, и сумеет удержать ее, а есть вероятность, что сразу по окончании войны, может, еще даже до ее окончания мир опять рухнет в пропасть… Страны Варшавского договора добивались гегемонии перед Первым нашествием. И если они снова возьмутся за старое…

– То даже Питер – лучшая альтернатива.

– Ты обнаружил в себе что то от разрушителя, Эндер. Так было и со мной. У Питера нет монополии на это качество, что бы там ни думали психологи. Но в Питере, представь себе, проснулся строитель. Он не стал добрым, но уже не стремится разрушать все, что попадается ему на глаза. Понимаешь, власть в конечном счете оказывается в руках у тех, кто стремится к ней. И по моему, большинство нынешних правителей намного хуже Питера.

– После такой рекомендации я сам готов голосовать за него.

– Иногда все это кажется мне полным бредом. Четырнадцатилетний мальчик и его младшая сестра сговорились захватить власть над миром. – Она попыталась рассмеяться, но ей было не смешно. – Мы не обычные дети. Вообще не дети.

– А тебе не хотелось бы все изменить? Снова вернуться в детство?

Она попыталась представить, что стала такой же, как другие девочки в школе. Попробовала вообразить жизнь, в которой больше не нужно чувствовать ответственность за судьбы мира.

– Это будет очень скучно.

– Мне так не кажется.

Он растянулся на плоту, будто готов был всю жизнь провести на воде.

Так и есть. Что бы ни делали с Эндером в Боевой школе, его честолюбие сгорело, угасло. Он действительно не хотел покидать свою нагретую солнцем миску.

Нет, поняла она, нет, он сейчас искренне верит, что ему никуда не хочется, что ему ничего не нужно, но в нем еще слишком много от Питера. Или от нее. Никто из них не может долго оставаться счастливым просто так, ничего не делая. Иначе говоря, никто из них не может быть счастливым наедине с самим собой.

И она снова заговорила:

– Назови мне имя, которое знает весь мир.

– Мэйзер Рэкхем.

– А если ты выиграешь следующую войну, как это сделал Мэйзер Рэкхем?

– Мэйзер Рэкхем был чудом. Счастливой случайностью. Никто не верил в него. Он просто оказался в нужном месте в нужное время.

– Но представь, что это сделал ты. Разгромил жукеров, и твое имя известно повсюду, как имя Мэйзера Рэкхема.

– Пусть другие будут знамениты. Питер жаждет славы. Вот пусть и спасает мир.

– Да я же, Эндер, не о славе говорю. И даже не о власти. Я говорю о случайности. О той самой случайности, что вынесла Мэйзера Рэкхема туда, где кто то должен был остановить жукеров.

– Если я останусь здесь, – сказал Эндер, – меня там не будет. Будет кто то другой. Пусть ему достанется счастливый случай.

Его усталый, безразличный тон вывел Валентину из себя.

– Я говорю о своей жизни, эгоцентричная ты сволочь! – (Если ее слова и задели Эндера, он не показал этого. Просто лежал с закрытыми глазами.) – Когда ты был совсем маленьким и Питер мучил тебя, я ведь не сидела сложа руки, не ждала, когда папа и мама придут тебя спасать. Они то никогда не понимали, насколько Питер опасен. О да, у тебя был монитор, но я почему то не ждала, пока приедут эти . А знаешь, что Питер творил со мной, после того как я вмешивалась? Знаешь?

– Заткнись, – прошептал Эндер.

И она замолчала, потому что увидела, как дрожит его грудь, потому что поняла: ему больно. Она, как Питер, нашла его самое слабое место, и удар попал в цель.

– Я не смогу их победить, – тихо сказал Эндер. – Однажды я буду там, как Мэйзер Рэкхем, и все будет зависеть от меня, а я не смогу ничего сделать.

– Если не справишься ты, Эндер, никто не справится. Если ты их не победишь, значит жукеры заслужили победу, потому что сильнее и лучше нас. Это будет не твоя вина.

– Расскажи это мертвым.

– Если не ты, то кто?

– Кто угодно.

– Никто, Эндер. Я скажу тебе кое что. Дерись и проиграй – вот тогда ты будешь не виноват. Но если ты откажешься даже попытаться, значит это все ты. Ты убил нас всех.

– Так или иначе я буду убийцей.

– А кем еще ты можешь быть? Человечество развивало свои мозги вовсе не затем, чтобы прохлаждаться у озерца. Первое, чему мы научились, – это убивать. И хорошо, что научились, иначе бы нас не было, а Землей правили бы тигры.

– Я никогда не мог победить Питера. Что бы ни делал, что бы ни говорил. Не мог.

Ага, возвращаемся к Питеру.

– Он был старше. И сильнее.

– Как и жукеры.

Она наконец поняла логику его поступков, вернее, их алогичность. Он мог побеждать сколько угодно, но в глубине души понимал, что на свете существует кто то способный его уничтожить. Он всегда знал, что его победы – ненастоящие, потому что есть Питер, непобедимый воин.

– Ты хочешь надрать задницу Питеру?

– Нет, – ответил он.

– Тогда разбей жукеров. А потом возвращайся домой и спроси: кто такой Питер Виггин? Посмотри ему в глаза, любимый и почитаемый всем миром, – ты увидишь там поражение. Вот как ты победишь.

– Ты не поняла, – сказал он.

– А по моему, как раз наоборот.

– Я не хочу побеждать Питера.

– Тогда чего же ты хочешь?

– Я хочу, чтобы он полюбил меня.

На это у нее не было ответа. Насколько ей было известно, Питер никого не любил.

Эндер больше ничего не говорил. Просто лежал. И лежал…

Наконец Валентина почувствовала, что устала от солнца и вся вспотела. Приближался закат, и начинали гудеть комары. Тогда она нырнула в воду и начала толкать плот к берегу. Эндер оставался безучастным, однако его неровное дыхание говорило о том, что он не спит. Когда они добрались до берега, Валентина вскарабкалась на причал и сказала:

– Я люблю тебя, Эндер. Больше, чем когда либо. Что бы ты ни решил.

Он не ответил. Валентина сомневалась, что он поверил ей. Она взбиралась по склону холма, яростно проклиная тех, кто заставил ее приехать сюда сегодня, к такому Эндеру. Потому что в результате она сделала то, чего от нее хотели. Уговорила Эндера вернуться. И он не скоро ей это простит.
Эндер шагнул в дверь, все еще мокрый после купания. На улице смеркалось, но еще темнее было в комнате, где ожидал его Графф.

– Едем сейчас? – спросил Эндер.

– Если хочешь.

– Когда?

– Как только ты будешь готов.

Эндер принял душ и оделся. Он наконец привык к штатской одежде, но все же чувствовал себя привычнее в комбинезоне или боевом костюме. «Я никогда больше не надену боевой костюм, – подумал он. – Это ведь была игра Боевой школы, и с ней навсегда покончено». Он слышал сумасшедшее стрекотание цикад в лесах, скрежет шин по гравию на дороге за домом.

Что еще взять с собой? Он прочел несколько книг из библиотеки, но они принадлежали дому, их нельзя было увозить. Единственное, чем он обзавелся, – это плотом, который сам построил. Но плот тоже останется здесь.

В комнате, где ждал Графф, теперь горел свет. Полковник тоже переоделся. Он снова был в форме.

Они устроились рядом на заднем сиденье. Машина ехала кружным путем по проселочным дорогам, чтобы попасть в аэропорт со служебного въезда.

– Раньше, когда население Земли еще росло, – заметил Графф, – здесь были только леса да фермы. Поливные земли. Дожди стекают в реки, просачиваются сквозь землю, образуя водоносные слои. Земля глубока, Эндер, и она живая, у нее живое сердце. Мы, люди, живем на поверхности, как водомерки на глади спокойной воды у берега.

Эндер ничего не сказал.

– Мы готовим наших командиров именно так, а не иначе, потому что у нас есть на то причины. Нам нужно, чтобы они думали определенным образом, не отвлекались по пустякам. Поэтому мы изолируем их. Тебя. Отделяем от остального мира. И это срабатывает. Но когда почти не встречаешь людей, когда совсем не знаешь Земли, когда живешь среди металла, за которым космический холод, – так легко забыть, почему вообще надо защищать Землю. Почему мир людей стоит той цены, которую вам приходится платить.

«Значит, вот зачем вы привезли меня сюда, – подумал Эндер. – Вы так спешили и все же не пожалели целых трех месяцев, только бы заставить меня полюбить Землю. Что ж, это сработало. Все, что вы придумываете, работает. И Валентина… Вы использовали ее, чтобы напомнить мне: я вовсе не ради себя стараюсь. И да, я вспомнил».

– В некотором роде я действительно использовал Валентину, – как обычно, угадал его мысли Графф. – И ты можешь ненавидеть меня за это, Эндер, но имей в виду: это сработало только потому, что между вами есть нечто особенное, нечто настоящее. Миллиарды связей между человеческими существами – вот что ты должен сохранить и спасти.

Эндер повернулся к окну и стал смотреть, как поднимаются и опускаются вертолеты и дирижабли.

Их подобрал вертолет и понес к космопорту Международного флота в Стампи Пойнт. Официально космопорт носил имя какого то покойного Гегемона, но все именовали его Стампи Пойнт – так звался жалкий городишко, который снесли, когда строили дороги к огромным островам из стекла и бетона, выросшим в заливе Пэмлико. Чайки и бакланы все еще вышагивали по прибрежному песку, замшелые деревья наклонялись к соленой воде, будто желая напиться. Моросил дождь, бетон стал черным и скользким, и невозможно было разобрать, где кончается дорога и начинается залив.

Графф провел его через лабиринт загранпостов. Единственным документом служил маленький пластмассовый шарик, который Графф каждый раз доставал из кармана. Он опускал его в приемник – и открывалась очередная дверь, люди вставали и отдавали честь; затем приемник выплевывал шарик, и Графф шел дальше. Эндер заметил, что сначала все смотрели на Граффа, но по мере продвижения вглубь космопорта куда больше внимания уделялось ему, Эндеру. Рядовые служители реагировали на высокий чин Граффа, людей же посерьезнее интересовал не ранг, а груз.

И только когда Графф зашел в челнок, сел и пристегнулся, Эндер понял, что полковник летит с ним.

– И далеко? – спросил он Граффа. – Далеко вы полетите со мной?

– До самого конца, Эндер, – тонко улыбнулся Графф.

– Значит, вас назначили администратором Командной школы?

– Нет.

Стало быть, Граффа отозвали с поста заведующего Боевой школой только для того, чтобы он проводил Эндера до следующего места назначения. «Неужели я и в самом деле такая важная персона?» – подумал он. И тут же словно шепот Питера раздался у него в голове: «А как бы мне это использовать?»

Он пожал плечами и попробовал переключиться на что нибудь другое. Питер может сколько угодно грезить о покорении мира, а у Эндера другие мечты. Но, вспомнив всю свою жизнь в Боевой школе, Эндер пришел к выводу, что всегда обладал властью, хотя никогда и не искал ее. Однако, решил он, в основе этой власти лежали реальные достижения, а не какие нибудь манипуляции и уловки. Так что стыдиться тут нечего. Он ни разу не использовал власть, чтобы причинить человеку боль. Разве что с Бобом, да и с ним все вышло – лучше не придумаешь. Боб стал другом, заняв место ушедшего Алая, как тот когда то заступил на место Валентины. Валентины, которая сейчас помогала Питеру в его замыслах. Валентины, которая все еще, несмотря ни на что, любила Эндера. И эта цепочка мыслей, переплетение следов вернули его на Землю, к тихим часам, проведенным посредине маленького, чистого озера, окруженного лесистыми холмами. «Вот это и есть Земля», – подумал он. Не висящий в пустоте огромный шар, а редкий лес и сверкающая на солнце гладь озера, утонувший в листве дом на вершине холма, травянистый склон, спускающийся к воде, плеск волны, серебристая чешуя рыбы, птицы, ныряющие вниз, чтобы поймать муху или жука над самой поверхностью воды. Земля – это непрекращающийся треск цикад, свист ветра и пение птиц. И голос девочки, говорившей с ним из такого далекого детства. Тот самый голос, который когда то был его единственной защитой от страхов. И чтобы сохранить этот голос, чтобы та девочка осталась жива, он сделает все, что угодно, – вернется в школу, покинет Землю еще на четыре года, на сорок, четыреста лет. Пусть даже она любит Питера больше.

Его глаза были закрыты, он не издавал ни звука, только дышал ровно и мирно. Вдруг Графф протянул руку через проход и коснулся его плеча. Эндер от удивления напрягся, и тот быстро отдернул пальцы. Но на миг Эндера ошарашила безумная мысль, что, возможно, Графф ощущает к нему какую то привязанность. Нет, не может быть. Это всего лишь еще один точно рассчитанный жест. Графф создает из маленького мальчика боевого командира. Наверняка какой нибудь параграф номер семнадцать учебного плана рекомендует учителям периодически прибегать к отеческим жестам.

Через несколько часов челнок причалил к спутнику МПЗ. Спутник межпланетного запуска населяли три тысячи человек. Воздух и пищу им поставляли растения. Пили они только ту воду, что уже десятки тысяч раз прошла сквозь их тела, и существовали лишь для того, чтобы обслуживать буксиры, таскавшие грузы через Солнечную систему, и челноки, возившие пассажиров туда обратно на Луну или на Землю. В этом маленьком мирке Эндер почувствовал себя как дома: полы на спутнике МПЗ загибались вверх, точь в точь как в Боевой школе.

Их буксир был относительно новым; Международный флот следил за своими кораблями – постоянно списывал старые суда и закупал новые. Буксир только что приволок на спутник большой груз оружейной стали, выплавленной кораблем фабрикой, который добывал и перерабатывал руду где то в Поясе астероидов. Теперь сталь предстояло переправить на Луну, и возле буксира пришвартовались четырнадцать объемистых барж. Но стоило Граффу опустить шарик в считывающее устройство спутникового компьютера, как в мгновение ока баржи отсоединили. Буксир должен был на максимальной скорости проследовать к цели, которую задаст полковник Графф, как только они отчалят от спутника МПЗ.

– Тоже мне секрет! – улыбнулся капитан буксира. – Всякий раз, когда место назначения неизвестно, мы летим на МЗЗ.

По аналогии с МПЗ Эндер решил, что аббревиатура обозначает станцию межзвездного запуска.

– Не в этот раз, – сказал Графф.

– Куда же мы летим?

– В штаб Международного флота.

– У меня нет допуска к такой информации. Я понятия не имею, где это.

– Корабельный компьютер вам поможет, – ответил Графф. – Покажите ему вот это и следуйте курсом, который он проложит.

Графф вручил капитану пластиковый шарик.

– И мне придется всю дорогу просидеть с закрытыми глазами, чтобы случайно не увидеть, куда мы летим?

– О нет, конечно нет. Штаб Международного флота расположен на малой планете Эрос, в трех месяцах полета на максимальной скорости, с которой, естественно, мы и будем лететь.

– Эрос? Но я думал, жукеры стерли эту планетку в радиоактивную… Ага! Когда это я успел получить допуск?

– А вы его и не получали. Поэтому по прибытии на Эрос вам, вероятно, подыщут там работу.

Капитан мгновенно все понял и категорически не одобрил:

– Слушай, сукин ты сын, я пилот, и у тебя нет никакого права ставить меня на мертвый якорь на какой то захолустной планетенке.

– В докладе начальству я позволю себе опустить ваши цветистые выражения. Прошу простить, но мне приказано погрузиться на первый попавшийся быстроходный военный буксир. Вы подошли к станции в момент моего прибытия. Никто не собирался специально осложнять вам жизнь. И не расстраивайтесь так. Лет через пятнадцать война наверняка закончится, и тогда местонахождение нашего штаба перестанет быть тайной. Кстати, если вы принадлежите к числу капитанов, привыкших швартоваться на глазок, предупреждаю: с Эросом этот номер не пройдет. Альбедо астероида лишь не намного больше, чем у черной дыры. Так что увидеть его невозможно.

– Вот спасибо, – буркнул капитан.

И только через месяц совместного путешествия он нашел в себе силы вежливо обратиться к полковнику Граффу.

Библиотека корабельного компьютера была невелика и предназначалась скорее для развлечения, чем для образования. Поэтому после зарядки и завтрака Эндер обычно разговаривал с Граффом о Командной школе, Земле, физике и астрономии – обо всем, что хотел знать.

А больше всего его занимали жукеры.

– Мы знаем о них очень немного, – признался Графф. – Нам так и не удалось поймать ни одного живьем. Как только нам попадался живой и безоружный жукер, происходила странная вещь: он умирал в тот же самый момент, когда осознавал, что схвачен. Собственно, даже местоимение «он» под сомнением. Скорее всего, солдаты жукеры – самки, но с рудиментарными или атрофированными половыми органами. Тебя, наверное, больше всего интересует их психология, а нам так и не удалось с ними пообщаться.

– Расскажите все, что знаете. Может, мне удастся извлечь из этого что нибудь полезное.

И Графф начал рассказывать. Организмы, подобные жукерам, вполне могли появиться и на Земле, повернись все иначе несколько миллиардов лет назад. На молекулярном уровне никаких сюрпризов, даже генетический материал был таким же. Не случайно жукеры напоминали людям насекомых. Хотя в процессе эволюции их внутренние органы развились и усложнились, а вместо внешнего появился скелет внутренний, физическое строение жукеров несло черты сходства с далекими предками, которые, скорее всего, были подобны земным муравьям.

– Но не придавай этому большого значения, – предупредил Графф. – С таким же успехом можно сказать, что наши предки здорово смахивали на белок.

– Но все же это хоть какая то точка отсчета, – сказал Эндер.

– Белки никогда не строили космических кораблей, – возразил Графф. – Они собирают орехи и ягоды, мы разрабатываем астероиды и устанавливаем исследовательские станции на лунах Сатурна. Слава богу, белкам еще далеко до нас.

Жукеры, очевидно, воспринимали тот же световой спектр, что и люди. На их кораблях и станциях имелось искусственное освещение. Но антенны их, по мнению ученых, были рудиментарны и нефункциональны. Результаты вскрытия не дали ответа на вопрос, какими ощущениями – зрительными, слуховыми, обонятельными, вкусовыми – жукеры руководствуются в первую очередь.

– Еще мы предполагаем, что жукеры обмениваются информацией не при помощи звуков, а как то иначе. Конечно, это только гипотеза. И вот еще странная штука. На их кораблях мы не нашли ни одного коммуникационного устройства. Никакого радио, ничего, что могло бы передавать или принимать сигналы.

– Но экипажи кораблей общаются друг с другом. Я видел записи – они разговаривают.

– Правильно. Тело с телом, сознание с сознанием. Это самое важное, что о них мы узнали. Их система связи, какой бы она ни была, работает молниеносно, причем скорость света не предел. Когда Мэйзер Рэкхем разгромил их флот вторжения, они мигом прикрыли лавочку. Всюду и сразу. У них не было времени обменяться сигналами. Но все просто взяло и остановилось.

Эндер вспомнил кадры, на которых целехонькие жукеры валялись мертвыми на своих постах.

– Тогда то мы и поняли, что это возможно: обогнать свет. Это было семьдесят лет назад. Мы это поняли, и мы это сделали. То есть меня, конечно, там не было, я тогда еще не родился.

– И как же это возможно?

– Я не смогу объяснить тебе принципы филотической физики. До конца их вообще никто не понимает. Важно только то, что мы создали ансибль. Официально эта машинка называется мгновенным филотическим параллакс коммуникатором, но кто то выудил из старого фантастического романа словечко «ансибль», оно и прилипло. О существовании аппарата, конечно, знают немногие.

– Значит, теперь люди могут разговаривать друг с другом, даже если находятся на разных концах Солнечной системы?

– Да хоть на разных концах Галактики. А жукерам для этого и машины не нужны.

– Итак, они узнали о нашей победе в тот же самый момент, когда потерпели поражение, – сказал Эндер. – А мне всегда казалось, вернее, все вокруг утверждали и утверждают, что жукеры выяснили это только четверть века назад.

– Мы не хотим, чтобы люди паниковали, – ответил Графф. – Кстати, я рассказываю вещи, которые тебе вовсе не положено знать. Но ведь ты не покинешь штаб Международного флота. Пока не кончится война, разумеется.

Эндер разозлился:

– Вы знаете меня достаточно давно. Я умею хранить секреты.

– Таковы правила. Люди до двадцати пяти лет относятся к зоне риска во всем, что касается секретной информации. Да, это несправедливо по отношению к детям, среди которых встречаются личности, заслуживающие всякого доверия, но все равно помогает сузить круг лиц, которые могут проговориться.

– Но ради чего вся эта секретность?

– Потому что мы пошли на огромный риск, Эндер, и не хотим, чтобы половина форумов в Сети была посвящена разгадыванию наших дальнейших планов. Видишь ли, построив работающий ансибль, мы снабдили аппаратами наши лучшие корабли и отправили их атаковать родную систему жукеров.

– Мы что, знаем, откуда они пришли?

– Да.

– Значит, мы не ждем Третьего нашествия?

– Мы и есть Третье нашествие.

– Мы напали на них? Но никто об этом даже не упоминал. Все считают, что мы собрали за кометным поясом огромный флот и ждем, когда…

– Там нет ни одного корабля. Мы беззащитны.

– А что, если они тоже послали к нам флот?

– Тогда мы пропали. Но наши корабли не видели этого флота. Никаких следов.

– А может, им просто надоело и они решили оставить нас в покое?

– Возможно. Но ты ведь просматривал видео. Ты готов рискнуть существованием человечества, поставив на то, что они сдались и больше не вернутся?

Эндер попытался прикинуть, сколько времени прошло:

– То есть корабли летят уже семьдесят лет?

– Некоторые. Другие – тридцать или двадцать. Мы теперь делаем очень хорошие корабли. Навострились проделывать кое какие штуки с пространством. Так или иначе, все наши суда, кроме тех, что достраиваются в доках, сейчас на пути к мирам жукеров, их форпостам. Все большие корабли, транспорты и корабли матки с истребителями и крейсерами на бортах приближаются к цели. И сбрасывают скорость. Потому что уже почти прибыли. Первые эскадры мы посылали к самым дальним мирам, новые – к тем, что поближе. Мы хорошо рассчитали время. Наш флот выйдет на боевые позиции с разницей всего в несколько месяцев. К сожалению, самые старые, примитивные корабли будут атаковать родную планету жукеров. Но все же они неплохо вооружены. У нас есть парочка игрушек, которых жукеры еще не видели.

– И когда они прибудут?

– Лет через пять, Эндер. Но штаб флота уже полностью функционален. Центральный ансибль поддерживает связь с флотом вторжения. Корабли в прекрасном состоянии и готовы сражаться. Единственное, чего нам недостает, так это главнокомандующего. Человека, который будет знать, какого черта делать нашим кораблям, когда они доберутся до места.

– А если никто не будет знать, что с ними делать?

– Значит, будем действовать по обстановке – с лучшим командиром, какой на тот момент у нас будет.

«То есть со мной, – подумал Эндер. – Они хотят, чтобы через пять лет я был готов».

– Полковник Графф, времени слишком мало, и я вряд ли успею подготовится к командованию флотом. Так что без шансов.

Графф пожал плечами:

– Хорошо. Ты, главное, постарайся. А если не справишься, попробуем обойтись теми, кто есть.

Эндеру стало легче. Но только на мгновение.

– Плохо одно: у нас сейчас никого нет. Вообще никого.

«Еще один трюк Граффа. Хочет внушить, что все зависит от меня, чтобы я не мог отказаться, чтобы лез из кожи вон.

Впрочем, все это весьма похоже на правду. И потому я должен вкалывать. Ведь этого хочет Вэл. Пять лет. Всего через пять лет флот будет на месте, а я еще совсем ничего не знаю».

– Через пять лет мне будет пятнадцать.

– Почти шестнадцать. Но главное не возраст, а знания.

– Полковник Графф, я хочу вернуться назад, в домик на озере.

– Сразу после победы, – пообещал Графф. – Или поражения. У нас будет лет двадцать – тридцать, прежде чем жукеры доберутся досюда, чтобы нас прикончить. Дом никуда не денется. И ты сможешь плавать, сколько душе угодно, обещаю.

– Я еще слишком молод, чтобы меня допустили к секретной информации.

– Будем постоянно держать тебя под вооруженной охраной. Военные умеют улаживать такие проблемы.

Они рассмеялись, и Эндеру даже пришлось напомнить себе, что Графф просто играет, изображает дружелюбие, – все его слова и поступки лживы, направлены на то, чтобы превратить Эндера в эффективную боевую машину. «Что ж, я стану тем орудием, в которое вы хотите меня превратить, – подумал Эндер, – но вам не удастся меня одурачить. Я сделаю это потому, что так решил, а не потому, что вы такие уж хитрые сволочи».
Они достигли Эроса, сами того не подозревая. Капитан показал им пустой экран визуального обзора, а потом наложил на него картинку, снятую в инфракрасных лучах. Буксир висел прямо над планетоидом, всего в четырех тысячах километров от него, но Эрос (двадцать четыре километра в диаметре), скрытый от солнечных лучей, был невидим во мраке космоса.

Капитан опустил корабль на одну из трех посадочных площадок на орбите Эроса. Он не мог приземлиться прямо на планетоиде: на Эросе присутствовала сила тяжести и буксир, созданный для перетаскивания грузов в космосе, не смог бы выбраться из гравитационного колодца. Капитан мрачно буркнул: «Прощайте», но у Эндера и Граффа настроение от этого не испортилось. Капитану было горько оставлять буксир, а Графф и Эндер чувствовали себя как заключенные, наконец то выпущенные из тюрьмы на поруки. Перебираясь на челнок, который должен был доставить их на поверхность Эроса, они без конца повторяли специально перевранные цитаты из видео, которые всю дорогу крутил капитан. И хохотали как сумасшедшие. Капитан еще больше разозлился и сделал вид, что спит. И тогда, будто только что вспомнив, Эндер задал Граффу последний вопрос:

– А из за чего мы воюем с жукерами?

– Мне известны десятки предположений, – ответил Графф. – Из за того, что их система перенаселена и они нуждаются в колониях. Из за того, что им невыносима сама мысль о существовании во Вселенной другой разумной жизни. Из за того, что они не считают нас разумными. Из за того, что одурманены религией или насмотрелись наших старых видео и сочли нас безнадежно агрессивными. Тут что угодно может быть причиной.

– А во что верите вы лично?

– Это не имеет значения.

– Я просто хочу знать.

– Должно быть, они общаются друг с другом напрямую, мозг с мозгом. Делят мысли и воспоминания. Зачем им тогда язык? Зачем учиться читать и писать? Как они узнбют, что такое чтение и письмо, если столкнутся с нами? Или сигналы? Или числа? Любые средства коммуникации? Это даже не проблема языкового барьера. У них нет языка. Мы использовали все, что могли, пытаясь связаться с ними, но у них нет даже аппаратуры, чтобы принять наши сигналы. Возможно, они все время пытались установить с нами мысленную связь – и не понимали, почему мы не отвечаем.

– Значит, мы воюем просто потому, что не можем поговорить?

– Если другой человек не способен рассказать тебе свою историю, можно ли быть уверенным, что он не замышляет убийство?

– Но что, если мы просто оставим их в покое?

– Эндер, не мы всё начали – это они пришли к нам. И если бы они хотели оставить нас в покое, то сделали бы это еще сотню лет назад, перед Первым нашествием.

– Возможно, они не понимали, что мы разумны. Или…

– Эндер, поверь мне, этот вопрос обсуждается вот уже сто лет. Никто не знает ответа. И все сводится к одному: если кто то из нас должен быть уничтожен, пусть, черт побери, это будем не мы. Сами гены не позволяют нам принять другое решение. Отдельные особи еще могут жертвовать собой, но целая раса никогда не решится взять и прекратить свое существование. Поэтому, если сумеем, мы уничтожим всех жукеров до последнего. Или они, если сумеют, уничтожат всех нас.

– Лично я, – сказал Эндер, – стою за выживание.

– Я знаю, – ответил Графф. – Поэтому то ты и здесь.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Похожие:

Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИгра Эндера Джефри, который заставил меня вспомнить, как юны и как стары могут быть дети третий
...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИгра Эндера Джефри, который заставил меня вспомнить, как юны и как стары могут быть дети. Третий
Хьюго”, “Небьюла”, “Локус”, однако главное не это. Мерой таланта Орсона Скотта Карда, резко выделяющего его творения даже среди лучших...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconЮ. Б. Гиппенрейтер Родителям: как быть ребенком
Дети, как правило, не могут открыть нам всю сложность своего внутреннего мира. Им не хватает слов, а иногда и веры в наше понимание....
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИсследование внешнего рынка рабочей силы должно быть направлено также...
Маркетинг рассматривает рабочую силу с двух сторон: 1 как товар, где главным являются потребительские свойства работников; 2 как...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconДэйл Вассерман Полет над кукушкиным гнездом ( One flew over the Cuckoo’s nest )
На вид это обычный ящик, на который положены подушки, чтобы можно было сидеть. В помещении есть те­левизор на колесиках, повернутый...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconРуслан Альбертович Нарушевич (Чайтанья дас)
«Дети», «Встречайте, дети с небес», мы их так встречали долго. И сегодня мы приступаем к следующему, переходим на следующий этап,...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconКнига будет интересна всем, кто хочет прийти к полному взаимопониманию...
Адель Фабер, Элейн Мазлиш Как говорить, чтобы дети слушали, и как слушать, чтобы дети говорили
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconФуко многолик?
Кристину вот что: как ей как исследователю быть с тем, что Фуко многолик? Такое воплощение общей, из затертых слов, проблемы «фигуры...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game icon«Знакомство с шелкопрядом»
Книга, написанная никем, для никого, её просто нет, как и мгновения, только что, ускользнувшего из ваших рук, как и вас самих, как...
Игра Эндера Джефри, который заставляет меня помнить, как юны и как стары могут быть дети ender’s game iconИгорь Вагин Заяц, стань тигром!
Как давно вы там были. Некоторые, начав читать, скажут: "Это не про меня". Но загляните к себе в душу и вы увидите слабость, боязливость...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница