Грин Грэм Конец одного романа


НазваниеГрин Грэм Конец одного романа
страница8/21
Дата публикации30.10.2013
Размер1.89 Mb.
ТипКнига
vb2.userdocs.ru > Военное дело > Книга
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21


- Дорогой мой дорогой,-- сказала она.-- Люди ведь любят Бога, а не видят, правда?

- У нас не такая любовь.

- Иногда я думаю, другой не бывает.

Надо было понять, что кто-то влияет на нее, раньше она так не говорила. Когда-то мы радостно согласились, что в нашем мире Бога нет. Я светил ей фонариком, она шла по развороченному холлу и снова сказала:

- Все будет хорошо. Если мы очень любим.

- Куда уж больше,-- сказал я.-- Все тебе отдал.

- Ты не знаешь,-- сказала она.-- Не знаешь.

Стекло хрустело под ногами. Только викторианский витраж над дверью выдержал. Давленое стекло белело, как лед, который растоптали дети в сырых полях или у

дорог, и она повторила:

- Не бойся.

Я понимал, что она имеет в виду не странные новые снаряды, которые и через пять часов упорно жужжали где-то на юге, словно пчелы.

Той ночью, в июне 1944-го, на нас впервые посыпались "фау-1". Мы отвыкли от бомбежек. Крупных не было с февраля 1941-го, и только недавно, в феврале, была одна, небольшая. Когда завыли сирены и появились снаряды, мы решили, что несколько самолетов прорвалось через противовоздушный барьер. Если через час нет отбоя, становится не по себе. Помню, я сказал Саре: "Наверное, сирена разладилась, отвыкли". И тут в темноте с моей кровати мы увидели первый снаряд -- он пролетел прямо над Коммон. Мы думали, это горящий самолет, а странно, глухо жужжит мотор без управления. Потом появился второй, потом -- третий, и мы переменили мнение о зенитках. "Их же стреляют как голубей,-- сказал я.-- Они с ума сошли, если не уймутся". Но они не унялись, не унимались часами, даже когда рассвело, и тут мы поняли, что это не самолеты.

Когда объявили тревогу, мы только легли. Нам было все равно. Мы не думали о смерти в эти часы, поначалу я даже молил о ней -- исчезнешь начисто, не надо будет вставать, одеваться, смотреть, как ее фонарик мелькает за окном, словно уезжает медленная машина. Я думал иногда: не продолжает ли вечность самый миг смерти? Если это так, я охотно умер бы в миг полного доверия и полной радости, когда невозможно поссориться, ибо невозможно думать. Я жалуюсь на ее осторожность, я горько сравниваю наш "лук" с тем, что написала она на клочке, который раздобыл Паркис, но я бы меньше завидовал неведомому преемнику, если бы не знал, как умеет она забыться. "Фау-1" не беспокоили нас, пока мы не пришли в себя. Опустошенный вконец, я лежал головой на ее животе, ощущая во рту неуловимый, словно вода, вкус ее кожи, когда снаряд взорвался совсем рядом и мы услышали, как здесь, на южной стороне, посыпались стекла.

- Надо бы в подвал,-- сказал я. --- Там твоя хозяйка. Не могу я видеть чужих. В такую минуту приходит нежность ответственности, и ты забываешь, что ты -- только любовник, не отвечающий ни за что. Я сказал:

- Может, ее и нет Пойду посмотрю.

- Не ходи,-- сказала Сара.-- Пожалуйста, не ходи.

- Я на минутку.

Мы говорили так, хотя и знали, что минутка может обратиться в вечность. Я надел халат, взял фонарик. Он не был мне нужен, небо уже посерело, и я видел в полумраке Сарино лицо.

Она сказала:

- Ты поскорей.

Сбегая по ступенькам, я услышал жужжание, потом наступила тишина. Мы еще не знали, что это самое опасное, тут надо быстро ложиться, и подальше от стекол. Взрыва я так и не слышал, а через пять секунд или через пять минут очнулся в другом мире. Я думал, что я стою, и удивился, почему так темно. Кто-то вдавливал мне в щеку холодный кулак, во рту было солоно. Сперва я ощутил только усталость, словно я долго шел. О Саре я не помнил, ничего не боялся, не сомневался, не ревновал, не испытывал ненависти -- разум мой стал белым листом бумаги, на котором кто-то сейчас написал весть о радости. Я был уверен, что память вернется, а весть останется, я буду счастлив.

Но память вернулась иначе. Сначала я понял, что лежу на спине, а надо мной, закрывая свет, висит входная дверь, какие-то обломки держат ее чуть повыше моего тела. Как ни странно, потом оказалось, что я весь в ссадинах, словно меня ранила ее тень. В щеку впивалась фарфоровая ручка, она и выбила два зуба. Тут я вспомнил Сару и Генри и страх, что кончится любовь.

Я вылез из-под двери и отряхнулся. Я крикнул, но в подвале никого не было. Сквозь разбитую дверь я видел серый утренний свет, за порогом

было как-то слишком пусто -- и я понял, что исчезло большое дерево, да так, что и ствола не осталось. Довольно далеко дежурные свистели в свистки. Я пошел наверх. Первый пролет был усыпан штукатуркой, перила обваливались, но дом, по тогдашним понятиям, не слишком пострадал, удар пришелся по соседнему. У меня была распахнута дверь, я из коридора увидел Сару, скорчившуюся на полу, и подумал, что это от страха. Она была до нелепости юной, как голая девочка. Я сказал:

- Рядом упало.

Она быстро обернулась и испуганно воззрилась на меня. Я не знал, что халат в клочьях, весь белый от штукатурки, и волосы белые, а лицо в крови.

- О Господи! -- сказала она.-- Ты живой.

- Ты как будто разочарована.

Она встала и пошла туда, где лежала одежда. Я сказал:

- Зачем уходить сейчас? Скоро отбой.

- Мне надо идти,-- -- сказала она.

- Две бомбы не падают в одно место,-- сказал я машинально, ибо знал, что это просто поверье.

- Ты ранен.

- Два зуба выбило, вот и все.

- Иди, я тебя умою.

Она оделась раньше, чем я успел возразить ей,-- в жизни не видел женщины, которая бы так быстро одевалась,-- и медленно, бережно умыла меня.

- Что ты делала на полу? -- спросил я.

- Молилась.

- Кому это?

- Чему-то, что, может, и есть.

- Лучше бы пошла вниз.

Меня пугала такая серьезность. Я хотел раздразнить Сару.

- А я ходила,-- сказала она. Не слышал.

- Там никого не было. Я тебя не видела, пока не заметила руку. Я думала, ты убит.

- А ты бы проверила.

- Я хотела проверить. Дверь не могла поднять.

- Там был зазор. Она меня не придавила.

- Никак не пойму. Я точно знала, что ты мертвый.

- Тогда и молиться не о чем, верно? -- дразнил я ее.-- Разве что о чуде.

- Когда надежды нет,-- сказала она,-- и о чуде помолишься. Чудеса ведь бывают у несчастных, а я была несчастна.

- Не уходи до отбоя.

Она покачала головой и вышла из комнаты. Я проводил ее вниз и, сам того не желая, стал донимать ее:

- Сегодня придешь?

- Нет, не могу.

- А завтра?..

- Генри вернется.

Генри, Генри, Генри -- это имя вечно мешало радоваться, или смеяться, или любить, напоминая, что любовь смертна, что побеждают привычка и привязанность.

- Ты не бойся,-- сказала она,-- любовь не кончается... И почти два года прошло, пока я не встретил ее и она не вскрикнула: "Вы?"

После этого я, конечно, еще надеялся. Когда не отвечал телефон, я думал, что это случайность; когда же через неделю я встретил служанку и узнал, что Майлзы уехали куда-то в деревню, я сказал себе, что в военное

время письма часто теряются. Утро за утром слышал я, как кладут почту в ящик, и нарочно сидел наверху, пока все не принесет хозяйка. Письма я не разбирал, откладывал разочарование, берег надежду. Я читал их по порядку и, только дойдя до последнего, убеждался, что от Сары ничего нет. Потом я кое-как жил до четырехчасовой почты, и все, опять начиналась ночь.

Почти неделю я не писал ей из гордости, но как-то утром, оставив все это, написал сердитое, тревожное письмо с пометкой "Срочно! Перешлите, пожалуйста". Ответа не было, и тут я потерял надежду и вспомнил в точности, что она сказала: "Люди ведь любят Бога, а не видят". Я с ненавистью думал: "Всегда ей надо хорошо выглядеть в зеркале. Она смешивает веру с предательством, чтобы казаться себе благородной. Не хочет просто признать, что теперь ей больше нравится спать с X".

Это время было хуже всего. Ремесло мое -- воображать, думать образами; пятьдесят раз на дню и ночью, как только я проснусь, занавес поднимался, начиналась пьеса, все одна и та же -- Сара в постели, Сара с этим Х делала то же самое, что делали мы с ней. Она целовала его на свой, особый манер, изгибалась, кричала, как от боли, забывала себя. Я принимал таблетки, чтобы сразу заснуть, но не нашел таких, от которых бы я спал до утра. Одни лишь "фау" отвлекали меня -- несколько секунд, от тишины до взрыва, я не думал о Саре. Через три недели образы ничуть не померкли, им не было конца, и я начал всерьез размышлять о самоубийстве. Я даже назначил число и стал с какой-то надеждой копить таблетки. "В сущности,-- думал я,-- так жить незачем". День настал, я отложил задуманное, игра тянулась и тянулась. Не трусость, а память останавливала меня -- я вспоминал, как разочарована была Сара, когда я вошел после взрыва в комнату. Наверное, она надеялась, что я умер,-- тогда не так совестно крутить любовь с этим X, ведь есть же у нее элементарная совесть... Если я убью себя, ей будет незачем беспокоиться, а так -- беспокоится же она, хоть когда-то. Я не собирался облегчать ей жизнь. Я бы хотел, чтобы она мучилась как можно сильнее, но не знал, что для этого сделать, и еще больше злился. Я ненавидел ее.

Однако у ненависти есть конец, как есть конец у любви. Через полгода я заметил, что не думал о Саре целый день и неплохо себя чувствовал. Это был еще не конец -- я купил открытку и хотел написать что-нибудь такое, чтобы причинить хоть мгновенную боль; но когда я вывел адрес, причинять боль мне расхотелось, и я бросил открытку на тротуар. Странно, что ненависть ожила, когда я встретил Генри. Помню, распечатывая новый отчет, я подумал: "Если бы так ожила любовь..."

Паркис поработал на славу, квартиру узнал -- на верхнем этаже, живет в ней мисс Смитт с братом Ричардом. Я подумал: "Так ли удобна сестра, как был удобен муж?" -- и весь мой скрытый снобизм взыграл при такой фамилии, через два "т", подумать только! "Неужели,-- возмущался я,-- она докатилась до этого?" Кто он, последний из любовников, с которыми она была эти два года,-или, когда я его увижу (а я твердо решил убедиться во всем сам), передо мной будет тот, к кому она ушла от меня в июне 1944-го?

- Позвонить мне и войти, как оскорбленному супругу? -- спросил я Паркиса, который назначил свидание в кондитерской, потому что не мог повести мальчика в бар.

- Нет, сэр, не надо,-- сказал он, накладывая в чай сахар. Мальчик сидел подальше, за столиком, пил оранжад и ел пышку. Он разглядывал всех, кто войдет. Люди отряхивали мокрый снег с пальто и шляп, а он смотрел на них острыми карими глазами, словно собирался писать отчет. Может, так и было, он же учился у отца. Тот говорил:

- Понимаете, сэр, если вы хотите давать показания, это осложнит дело.

- До суда не дойдет.

- Порешите миром?

- Нечего решать,-- сказал я.-- Нельзя волноваться из-за человека по фамилии Смитт. Просто хочу на него поглядеть, вот и все,

- Лучше всего сказать, что проверяете счетчик.

- Не могу я надеть форменную фуражку.

- Понимаю, сэр. Я тоже таких вещей избегаю. И хотел бы, чтоб мальчик избегал, когда подрастет.-- Он следил печальным взором за каждым движением сына.-- Он просил мороженого, сэр, но я отказал, холодно.-- И он вздрогнул, словно бы от одной мысли. Я не сразу понял, что он имеет в виду, когда он добавил: -- У каждого дела своя честь.

- Вы не отпустите сына со мной? -- спросил я.

- Если вы пообещаете, сэр, что ничего дурного не будет,-- неуверенно ответил он.

- Я не хочу заходить, когда миссис Майлз там.

- При чем тут мальчик, сэр?

- Я скажу, ему стало плохо. Мы спутали адрес. Им придется пустить его ненадолго.

- Это он может,-- гордо сказал Паркис.-- Перед Лансом никто не устоит.

- Его зовут Ланс?

- Ланселот, сэр. Как рыцарь Круглого Стола.

- Удивительно! Такой неприятный эпизод...

- Этот рыцарь нашел Грааль, сэр.

- Нет, то Галахад. Ланселота застали с Гиневрой. Почему нам хочется дразнить невинных? Из зависти? Паркис печально проговорил, глядя на сына так, словно тот его предал:

- Не слыхал...

На следующий день, вопреки воле отца, я купил мальчику мороженое по дороге к Седар-роуд. У Генри были гости, так сообщил Паркис, и я мог не беспокоиться. Паркис вручил мне сына, почистив его как следует. Тот был в самом лучшем, он ведь впервые выходил на сцену вместе с клиентом, а я -- в самом худшем. Земляничное мороженое упало ему на пиджак, получилось пятно. Я сидел тихо, пока он не съел все до капли, потом спросил:

- Еще порцию? Он кивнул.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21

Похожие:

Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Грин часть первая1 2 часть вторая1 2 3 часть третья1 2 3 часть...

Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Грин Тихий американец
Я не люблю тревог: тогда проснется воля, а действовать опаснее всего; я трепещу при мысли Стать фальшивым, сердечную обиду нанести...
Грин Грэм Конец одного романа iconАлександр Грин Бегущая по волнам
Судьба таинственной незнакомки взволновала искателя приключений Гарвея, героя романа Александра Грина «Бегущая по волнам». Это стало...
Грин Грэм Конец одного романа iconАлександр Степанович Грин Дорога в никуда Александр Степанович Грин...
Чтобы зритель не перепутал времен года, под каждой картиной стояла надпись, сделанная черными наклейными буквами, внизу рам
Грин Грэм Конец одного романа iconКнига 1 Аннотация в книгу вошли первый и второй тома романа «Война и мир»
В книгу вошли первый и второй тома романа «Война и мир» – одного из самых знаменитых произведений литературы XIX века
Грин Грэм Конец одного романа iconКнига 2 Аннотация в книгу вошли третий и четвертый тома романа «Война и мир»
В книгу вошли третий и четвертый тома романа «Война и мир» – одного из самых знаменитых произведений литературы XIX века
Грин Грэм Конец одного романа iconПрактическое занятие №15 Проблематика романа Ф. М. Достоевского
Преступление как сюжетная основа романа. Принципиальное жанровое отличие "Преступления и наказания" от традиционного авантюрно-уголовного...
Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Джойс Безмолвная земля Грэм Джойс Безмолвная земля Спасительнице Сью помни
Колючий горный воздух отдавал привкусом сосновой смолы. Глубоко вдохнув, Зоя задержала дыхание, смакуя бодрящий холодок. Горная вершина...
Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси
Белый греко-римский свадебный торт здания клиники Сан-Каллисто высился посреди обширного парка милях в пятнадцати к западу от Рима....
Грин Грэм Конец одного романа iconАлександр Степанович Грин Блистающий мир Александр Степанович Грин Блистающий мир «Это там…»
Даже потускнел знаменитый силач-жонглер Мирэй, бросавший в воздух фейерверк светящихся гирь. Короче говоря, цирк «Солейль» обещал...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница