Грин Грэм Конец одного романа


НазваниеГрин Грэм Конец одного романа
страница6/21
Дата публикации30.10.2013
Размер1.89 Mb.
ТипКнига
vb2.userdocs.ru > Военное дело > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Скрючившись рядом с ней, я глядел на нее и глядел, словно никогда не увижу русых волос, разлившихся по полу, капелек пота на лбу, не услышу тяжелого дыхания, будто она бежала наперегонки, победила и не может отдышаться.

И тут заскрипела ступенька. Секунду-другую мы не двигались. Нетронутые сандвичи стояли на столе, пустые бокалы. Она прошептала: "Пошел вниз..." -села в кресло, взяла на колени тарелку.

- А вдруг он слышал? -- сказал я.

- Он не поймет, что это.

Наверное, я глядел недоверчиво, и она сказала неприятно нежным тоном:

- Бедный Генри! За десять лет такого не было.

Но я не успокоился, и мы сидели тихо, пока опять не скрипнула ступенька. Собственный голос показался мне фальшивым, когда я громко сказал:

- Я рад, что вам понравилась сцена с луком. Тут Генри заглянул в комнату. Он нес грелку в сером фланелевом чехле.

- Здравствуйте, Бендрикс,-- просипел он.

- Я бы принесла,-- сказала Сара.

- Я не хотел тебя беспокоить.

- А мы говорим о вчерашней картине. Он посмотрел на мой бокал.

- Ты бы лучше дала бордо двадцать третьего года,-- проговорил он своим одномерным голосом и ушел, прижимая грелку в чехле.

- Как, ничего? -- спросил я; она покачала головой.

Сам не знаю, что я имел в виду; наверное, подумал, что при виде Генри ей стало не по себе, но она умела, как никто, прогонять угрызения совести. В отличие от всех нас, она не знала вины. Она считала: что сделано, то сделано, чего же угрызаться? Если бы Генри нас застал, она бы решила, что ему не с чего сердиться. Говорят, католики после исповеди освобождаются от греха -- что ж, в этом смысле она была истинной католичкой, хотя верила в Бога не больше, чем я. Нет, так я думал тогда, теперь -- не знаю.

Если книга моя собьется с курса, это потому, что сам я заблудился -- у меня нет карты. Иногда я думаю, пишу ли я хоть капельку правды? В тот день я беспредельно доверял ей, когда она вдруг сказала мне, хоть я ни о чем не спрашивал: "Я никогда и никого не любила так, как тебя",-- словно, сидя в кресле, держа недоеденный сандвич, она отдалась мне вся, целиком, как пять минут назад на полу. Кто из нас решится говорить вот так, без оглядки? Мы помним, предвидим, колеблемся. Она сомнений не знала. Ей было важно одно -что происходит сейчас. Говорят, вечность -- не бесконечное время, но отсутствие времени, и мне иногда кажется, что, забывая себя, Сара касалась этой математической точки, у которой нет измерений, нет протяженности. Что значило время -- все прошлое, все мужчины, которых она время от времени (вот оно, снова!) знала, или будущее, когда она могла бы точно с той же правдивостью сказать то же самое? Я ответил, что и я так люблю, и солгал, ибо я никогда не забываю о времени. Для меня нет настоящего -- оно либо в прошлом году, либо на будущей неделе.

Не лгала она и тогда, когда сказала: "Никого так не полюблю". Просто у времени есть противоречия, у математической точки их нет. Она любила гораздо лучше, чем я,-- ведь я не мог отгородить настоящее, я всегда помнил, всегда боялся. Даже в самый миг любви я, словно сыщик, собирал улики еще не совершенных преступлений, и через четыре с лишним года, когда я открыл письмо Паркиса, память о них умножила мою скорбь.

"С удовольствием сообщаю, сэр,-- писал Паркис,-- что и я, и мой мальчик завязали знакомство со служанкой из дома 17, что ускорит наши изыскания, т. к. я теперь могу заглянуть в записную книжку особы N, а также исследовать содержимое мусорной корзины, из которой мне удалось изъять ценную улику (прошу вернуть с замечаниями). Особа N несколько лет ведет дневник, но служанка, которую я в целях осторожности буду впредь называть "наш друг", не смогла добыть его, т. к. особа N запирает его в стол, что само по себе подозрительно. Кроме того, предполагаю, что особа N не всегда делает то, что значится в записной книжке, пользуясь ею для отвода глаз, хотя и не желал бы искажать догадками расследование, в котором прежде всего требуется истинная правда".

Не только трагедия ранит нас -- у нелепости тоже есть жалкое, смешное оружие. Иногда я очень хотел сунуть в рот мистеру Паркису эти дурацкие, уклончивые донесения, и непременно -- при его мальчике. Все было так, словно, пытаясь поймать Сару (зачем? чтобы ранить Генри, чтобы ранить себя?), я подпустил шута к нашей с нею связи. Связи... И это слово -- из его писем. Написал же он как-то: "Хотя у меня нет доказательств связи с лицом, проживающим на Седар-роуд, 16, особа N явно проявляет склонность к обману". Но это было потом. Из этого, первого письма я узнал только, что Сара пошла не к зубному врачу и не в парикмахерскую, а проследить, где же она была, не удалось. И тут, перевернув листок (лиловые буквы на дешевой бумаге), я увидел чистый и смелый почерк Сары. Я не думал, что сразу узнаю его через два года без малого.

К донесению был приколот обрывок бумажки. Паркис пометил его красным "А" и приписал: "Важно на случай суда, прошу вернуть". Он вынул это из корзины и расправил бережно, как любовник. Конечно, обращалась она к любовнику: "Мне незачем тебе писать или говорить с тобой, ты все знаешь раньше, чем я скажу, но когда любишь, хочешь говорить и писать, как всегда, как прежде. Я еще только начинаю любить, но мне надо отдать все и всех, кроме тебя, и мешают мне только страх и привычка. Дорогой мой..." И все. Записка вызывающе глядела на меня, а я думал, как же это я не запомнил каждую букву, каждый знак того, что она писала мне. Если бы ее записки были такими, я бы их хранил, но она именно боялась, что я сохраню их, и писала очень осторожно, чтобы я читал "между строк". А эта любовь сломала клетку строк, не могла скрываться. Помню, у нас было кодовое слово -- "лук". Означало оно все то, что связывало нас. Любовь стала луком, даже соитие было луком, "...надо отдать все и всех, кроме тебя" -- и лук, с ненавистью подумал я. Лук, вот что было в мое время.

Я написал: "Замечаний нет", положил клочок в конверт, но когда проснулся ночью, мог повторить все, с начала до конца, а слово "отдать" вызвало к жизни целые картины. Спать я не мог, лежал в темноте, образы сменялись: волосы на паркете, топкая лужайка за городом, в стороне от дороги, где изморозь сверкала под ее головой, а в самый последний момент появился трактор, и тракторист даже не обернулся. Почему ненависть не убивает страсти? Я бы все отдал, чтобы заснуть. Я бы вел себя как мальчишка, если б думал, что это ее заменит. Но я уже искал замену, и это не помогло.

Я человек ревнивый -- глупо это писать, когда тут все о ревности, и к Генри, и к Саре, и к тому, кого Паркис так нелепо выслеживал. Теперь все в прошлом, я ревную к Генри, только если очень уж живо воспоминание (были бы мы женаты, нам бы хватило счастья на всю жизнь, с моей-то страстью, с ее верностью!), а вот к сопернику ревную страшно. "Соперник"... Этому слову из мелодрамы не выразить той мучительной радости, того доверия, того счастья, которые выпали ему. Порой мне кажется, что он бы меня и не заметил, и я хочу крикнуть: "Нет, я есть! Я тут! Что бы потом ни случилось, она любила меня".

Мы с Сарой подолгу спорили о ревности. Я ревновал и к прошлому,

она мне честно о нем говорила при случае -- романы эти ничего не значили для нее (разве что она подсознательно стремилась к тому содроганью, которого не узнала с Генри). Любовникам она была верна, как мужу,-- и мне, конечно, но даже это не утешало, а злило меня. Когда-то она смеялась над моей злостью, не верила в мою искренность, как не верила в свою красоту, а я злился, что она не ревнует меня ни к прошлому, ни к будущему. Я не верил, что можно любить иначе, я измерял любовь ревностью, и получалось, что она совсем меня не любит.

Доводы были всегда одни и те же, и я опишу лишь тот разговор, когда они кончились действием -- глупым действием, оно не привело ни к чему, разве что к тому сомнению, которое приходит, только я начну писать:

а вдруг права она, не прав -- я?

Помню, я сердито сказал:

- Это все остатки твоей фригидности. Фригидные женщины не ревнуют. Ты просто еще не научилась нормальным человеческим чувствам. Я злился, что она не спорит.

- Может, ты прав. Я только хочу, чтобы ты был счастлив. Мне очень тяжело, когда ты страдаешь. Если ты отчего-то счастлив, вот и хорошо, я не против.

- Нет, постой. Если я с кем-нибудь сплю, ты думаешь, что и тебе можно.

- Да нет, я хочу тебе счастья, вот и все.

- Значит, постелила бы мне постель?

- Наверное.

Для любовника нет ничего хуже неуверенности -- самый скучный, бесстрастный брак и то кажется лучше. Она искажает слова, отравляет доверие. В осажденном городе каждый страж -- возможный предатель. Еще до Паркиса я пытался следить за ней -- ловил на мелкой лжи, на уклончивости, которая значила только, что она меня боится. Каждую ложь я раздувал в измену, даже в самых ясных словах искал скрытый смысл. Я просто подумать не мог, что она -с другим, и все время этого боялся, подозревая дурное в случайных движениях руки.

- Разве ты не хочешь, чтобы я была счастливой, а не несчастной? -- с невыносимой логичностью спросила она.

- Я скорее бы умер или тебя увидел мертвой,-- сказал я,-- чем с другим мужчиной. Это простая человеческая любовь. Спроси кого хочешь. Всякий так скажет... если любит. Кто любит, тот и ревнует.

Мы были у меня. Стояла весна, смеркалось, времени у нас было много, а я завел ссору, и ничего не вышло. Она села на кровати и сказала:

- Прости. Я не хотела тебя злить. Наверное, ты прав. Но я не отстал. Я ненавидел ее, я хотел думать, что она меня не любит, хотел вышвырнуть ее из моей жизни. Что мне было нужно, зачем я к ней прицепился? Ну, любит, не любит -- она не изменяла мне почти год, терпела мои обиды, мне было с ней очень хорошо, а что я ей дал, кроме мгновенных наслаждений? Роман я начал здраво, я знал, что когда-то он кончится, но неуверенность давила меня, как депрессия, я думал и выводил, что ждать мне нечего, и мучил ее, мучил, торопя будущее -- нежеланного, незваного гостя. Любовь и страх заменили мне совесть. Если бы мы верили в грех, мы навряд ли вели бы себя иначе.

- Генри бы ты ревновала,-- сказал я.

- Что ты! Нет. Это глупо.

- Если бы что-нибудь грозило твоему браку...

- Этого не будет,-- печально сказала она, а я обиделся и быстро вышел на улицу. "Конец? -- думал я, играя перед самим собой.-- Возвращаться не надо. Если я выключу ее из жизни, что ж, я не найду тихой, доброй жены? Ревновать я не буду, ведь не буду так любить, доверяю -- и все". Жалость к себе и ненависть шли рука об руку через сад, словно два сумасшедших без санитара.

Когда я начал писать, я сказал, что это-- о ненависти, а теперь не знаю. Быть может, я ненавижу так же плохо, как люблю. Сейчас я поднял

глаза, увидел себя в зеркале над столом и подумал: "Неужели ненависть -- вот такая?" Я вспомнил лицо, которое все мы детьми видим в окне лавки, затуманенном нашим дыханием, когда тоскливо взираем на яркие, недоступные предметы.

Кажется, этот наш спор был в мае 1940 года. Война во многом нам помогла, и я почти что видел в ней нечестного, ненадежного сообщника нашей связи (я намеренно думал именно так, "связь", чтобы растравить себя каустической содой слова, подразумевающего начало и конец). Германия вроде бы уже заняла Нидерланды, и весна пахла сладковато и мерзко, будто труп, но мне были важны только две вещи: Генри работал допоздна, а моя хозяйка перебралась в подвал, боясь бомбежек, и не выглядывала проверить, кто идет. Моя собственная жизнь не изменилась, я ведь хромой (одна нога короче -- упал в детстве), только с началом бомбежек решил ходить на дежурства. Тогда я был как бы выключен из войны.

В тот вечер я все еще ненавидел и сомневался, когда дошел до Пик-кадилли. Больше всего на свете хотел я уязвить Сару. Я хотел привести к себе женщину и лечь с ней на ту же самую кровать; я как будто бы знал, что Саре станет больно, только если станет больно мне. На улице было темно и тихо, хотя по безлунному небу бродили лучи прожекторов. Женщины стояли у дверей и у входа в бомбоубежище, но лиц я различить не мог. Им приходилось светить фонариками, словно светлячкам, и до самой Сэквил-стрит двигались огоньки. Я подумал: что же делает Сара, ушла домой или ждет меня?

Женщина с фонариком сказала:

- Пойдем, миленький?

Я покачал головой. Дальше девица говорила с мужчиной; когда она посветила себе в лицо, я увидел, что она смуглая, юная, даже счастливая -зверек, не понимающий, что он в ловушке. Сперва я прошел мимо, потом вернулся. Мужчина как раз отошел.

- Выпьем? -- предложил я.

- А домой пойдем?

-Да.

- Я бы хлебнула.

Мы пошли в кабачок, я заказал два виски, она пила, а я не мог видеть ее лицо, видел Сару. Она была моложе, конечно,-- лет девятнадцати" не больше, красивей, мало того -- невинней, но лишь потому, что нечего было портить. Она была мне нужна не больше, чем кошка или собака. Рассказывала она, что у нее есть хорошая квартирка совсем недалеко. Она сообщила, сколько платит, и сколько ей лет, и где она родилась, и как работала целый год в кафе. Она заверила, что ходит не со всяким, но сразу видит приличного мужчину. Она поведала, что у нее есть канарейка по имени Джонс -- в честь джентльмена, который ее подарил. Она завела речь о том, как трудно устроиться в Лондоне. А я думал: если Сара еще у меня, я могу позвонить ей. Девица спросила, буду ли я вспоминать про канарейку, и прибавила: "Ничего, что я интересуюсь?"

Глядя на нее поверх стакана, я думал, как странно, что меня совершенно к ней не тянет, словно после всех этих распутных лет я вдруг стал взрослым. Любовь моя к Саре навсегда убила похоть. Больше я не смогу получать наслаждение без любви.

И уж никак не любовь привела меня в этот кабак. "Не любовь, а ненависть",-- говорил я себе тогда, говорю и сейчас, когда пишу, пытаясь выключить Сару из жизни,-- ведь я всегда считал, что, умри она, я ее забуду.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Похожие:

Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Грин часть первая1 2 часть вторая1 2 3 часть третья1 2 3 часть...

Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Грин Тихий американец
Я не люблю тревог: тогда проснется воля, а действовать опаснее всего; я трепещу при мысли Стать фальшивым, сердечную обиду нанести...
Грин Грэм Конец одного романа iconАлександр Грин Бегущая по волнам
Судьба таинственной незнакомки взволновала искателя приключений Гарвея, героя романа Александра Грина «Бегущая по волнам». Это стало...
Грин Грэм Конец одного романа iconАлександр Степанович Грин Дорога в никуда Александр Степанович Грин...
Чтобы зритель не перепутал времен года, под каждой картиной стояла надпись, сделанная черными наклейными буквами, внизу рам
Грин Грэм Конец одного романа iconКнига 1 Аннотация в книгу вошли первый и второй тома романа «Война и мир»
В книгу вошли первый и второй тома романа «Война и мир» – одного из самых знаменитых произведений литературы XIX века
Грин Грэм Конец одного романа iconКнига 2 Аннотация в книгу вошли третий и четвертый тома романа «Война и мир»
В книгу вошли третий и четвертый тома романа «Война и мир» – одного из самых знаменитых произведений литературы XIX века
Грин Грэм Конец одного романа iconПрактическое занятие №15 Проблематика романа Ф. М. Достоевского
Преступление как сюжетная основа романа. Принципиальное жанровое отличие "Преступления и наказания" от традиционного авантюрно-уголовного...
Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Джойс Безмолвная земля Грэм Джойс Безмолвная земля Спасительнице Сью помни
Колючий горный воздух отдавал привкусом сосновой смолы. Глубоко вдохнув, Зоя задержала дыхание, смакуя бодрящий холодок. Горная вершина...
Грин Грэм Конец одного романа iconГрэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси
Белый греко-римский свадебный торт здания клиники Сан-Каллисто высился посреди обширного парка милях в пятнадцати к западу от Рима....
Грин Грэм Конец одного романа iconАлександр Степанович Грин Блистающий мир Александр Степанович Грин Блистающий мир «Это там…»
Даже потускнел знаменитый силач-жонглер Мирэй, бросавший в воздух фейерверк светящихся гирь. Короче говоря, цирк «Солейль» обещал...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница