КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ


НазваниеКалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ
страница1/29
Дата публикации20.11.2013
Размер4.56 Mb.
ТипКнига
vb2.userdocs.ru > Психология > Книга
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Текст взят с психологического сайта http://www.myword.ru

Donald Iv a I s с h e d

The inner

world

of trauma

Archetypal Defenses of the

Personal Spirit

Routledge

London and New York

дональд

к а л ш е д

Внутренний мир

травмы

Архетип и ческие защиты личностного духа


Деловая книга

Академический Проект

Екатеринбург

Москва

2001

2001

УДК 159.9 ББК88 К17

Перевод с англ. В. Агаркова, С. Кравец

Под редакцией В. Калиненко Научная редакция Е. Щербаковой Книга выпущена по лицензионному соглашению с Taylor & Francis Group

КалшедД.

К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер. с англ.— М.: Академический Про­ект, 2001.— 368 с.— («Концепции»)

ISBN 5-8291-0111-4 («Академический Проект») ISBN 5 -88687-093-8 («Деловая книга »)

Книга посвящена исследованию феномена травматических защитных систем психики и психотерапии людей, перенесших психическую травму. Одна из важнейших психологических пуб­ликаций последнего десятилетия, книга Дональда Калшеда со­держит новую концепцию психической травмы, синтезирующую теории различных психоаналитических направлений. Написан­ная опытным аналитическим психологом, она включает в себя богатый клинический материал и будет полезна психологам и психотерапевтам, а также всем, кому довелось соприкоснуться с травматическим опытом.

УДК 159.9 ББК 88

© Donald Kalsched, 1996 © В. Агарков, С. Кравец, перевод, 2001 © В. Калиненко, Е. Щербакова, предисловие, редакция, перевод авторского введения, 2001 © Академический Проект,

ISBN 5-8291-0111-4 оригинал-макет, оформление, 2001

ISBN 5-88687-093-8 © Деловая книга, 2001

Предисловие

Книга «Внутренний мир травмы», написанная извест­ным американским психоаналитиком, преподавателем Ин­ститута К.Г. Юнга в Нью-Йорке Дональдом Калшедом,— юнгианская в лучшем смысле этого слова. В полной мере отражая особенности подхода аналитической психологии, книга свободна от характерных для некоторых авторов крайностей — ухода в любование чарующим архетипичес-ким миром и акцентирования всего внимания на мифопоэ-тической природе бессознательного. По этому поводу До­нальд Калшед активно, иногда даже с жесткой иронией, полемизирует со своими коллегами по цеху, показывая су­щественную опасность исказить реальность психического мира (в частности, увидеть только позитивную или толь­ко негативную сторону феномена травматической защиты).

Предлагая к рассмотрению обширную литературу по теме психической травмы, автор показывает, что аналити­ки самых разных направлений — последователи К.Г. Юнга, приверженцы теории объектных отношений, лаканисты и др. в своих размышлениях и анализе клинического матери­ала постоянно выходят на одни и те же феномены, в раз­ных терминах говорят об одних и тех же понятиях.

Дональд Калшед на протяжении всего своего исследо­вания феномена системы самосохранения психики удер­живает внимание читателя в поле двух фокусов: подхода аналитической психологии Юнга и его последователей и фрейдовского подхода, развитого многими школами пси­хоанализа (наиболее близка взглядам автора теория объект­ных отношений),— подчеркивая, что время принципиаль­ных расхождений различных школ психоанализа во многом осталось в прошлом и что есть веские основания для синтеза. Убедительное тому доказательство — книга, предлагаемая сейчас вниманию русского читателя. Со­шлемся здесь на мнение одного из ведущих юнгианских аналитиков Марио Якоби, так высказавшегося о книге Дональда Калшеда: «Один из самых выдающихся вкладов в практику юнгианского анализа (как и в целом психоана­лиза) за последние годы ». Нам представляется, что Дональд Калшед, вместе с наступающим новым веком уже столет-

ней психоаналитической традиции, выходит на новый уро­вень и открывает новые перспективы для преодоления ис­торически сложившихся границ и барьеров внутри этой традиции.

Нужно сказать еще об одной особенности «Внутрен­него мира травмы», характерной для аналитической психо­логии. Эту особенность точно сформулировал Джон Фри-мен в предисловии к книге «Человек и его символы»:

...[аргументы Юнга] (как и аргументы его коллег) рас­кручиваются спирально вокруг предмета подобно пти­це, облетающей дерево. Вначале у земли она видит лишь неразбериху ветвей и листьев. Постепенно, по мере того как она кружит все выше и выше, вновь открывающие­ся части дерева предстают во все большей целостности и связи с окружающим. Некоторые читатели, возмож­но, вначале сочтут подобный «спиральный» метод до­казательства неясным или даже запутывающим, но, по­лагаю, ненадолго. Это всего лишь характеристика юнговского метода, и очень скоро сам читатель почув­ствует себя вовлеченным в убедительное и глубоко зах­ватывающее путешествие (Человек и его символы. СПб.: БСК, 1996, с. 13).

Книга Дональда Калшеда полностью соответствует при­веденной характеристике с одним небольшим добавлением: читатель с самого первого «витка» (уже после прочтения Введения к книге) имеет четкую картину предмета, которая затем, по мере открытия новых ее граней, становится все более выпуклой и полной. Заканчивая читать очередную гла­ву, думаешь, что уже получено полное представление о фе­номене травматической системы самосохранения и ее теоре­тическом объяснении, но открываешь следующую главу и понимаешь, что перед тобой снова не менее яркая и важная страница.

Несколько слов о работе над русским переводом книги. Важным понятием для автора является «Daimon ». Дональд Калшед придерживается транслитерации оригинального гре-ческого слова (современное английское написание — «demon » в книге не используется), напоминая англоязычно­му читателю об ином по отношению к христианской тради­ции понятии «демона» и «демонического», не несущем од­нозначной негативной оценки. По характеру контакта с сознанием человека древнегреческий «Daimon» проявляет себя точно так же, как описанный Юнгом «дух Меркурий >>, то вредящий и заманивающий в ловушки, то — при иных

обстоятельствах — выступающий как проводник и надеж­ный помощник. Сознание оценивает эту энергию бессозна­тельного положительно или отрицательно в зависимости от меняющихся внутренних и внешних условий.

Редакторы сочли возможным не вводить новый тер­мин, как это было предложено переводчиками, и сохра­нить традиционное русское написание «демон », посколь­ку, по нашему мнению, оно соответствует широкому контексту этого понятия в русской культуре. Сошлемся только на два хрестоматийных примера — у Лермонтова и Врубеля. Таким образом, эти коннотации слова «демон » уже присутствуют в языке и имеют право на существова­ние в научном контексте.

Всеволод Калиненко Екатерина Щербакова

Москва, 4 января 2001

Вступительное слово к русскому изданию

Мне очень приятно, что русские коллеги сочли мою книгу достаточно интересной и полезной для публикации в России. Это действительно счастливая возможность для меня, поскольку отвечает моему давнишнему желанию хоть в малой степени посодействовать лучшему взаимопонима­нию между людьми в России и Америке. Движимый этим желанием, в сентябре 1988 года, в составе небольшой де­легации психотерапевтов из США, я принял участие в двух­недельном «Круизе Мира » по Волге на теплоходе «Максим Горький». Эта поездка была организована «Кросскарентс Интернешнл» из Дейтона, Огайо, совместно с «Клубом пу­тешествий» при Советском Комитете Мира. В поездке участвовали как советские, так и американские психотера­певты, работавшие с малыми группами.

Целью этой поездки было укрепление взаимопонима­ния и преодоление стереотипов (архетипических образов), которые обе стороны проецировали друг на друга через «железный занавес », который тогда еще только начинал растворяться под влиянием Перестройки. Пользуясь язы­ком предлагаемой сейчас вниманию читателей книги, мож­но сказать, что наши усилия были направлены на то, чтобы преодолеть травматические последствия «холодной войны» с ее архаическими защитными системами и отыскать «не­разрушимый личностный дух», скрытый за национальны­ми «системами самосохранения».

Я полагаю, что наши попытки имели значимые резуль­таты и что наша поездка была достаточно успешной, хотя не думаю, что я тогда в достаточной степени понимал роль ранней травмы в констеллировании этих «систем » архети-пической защиты во внутреннем мире, которые делали вне­шний мир таким небезопасным. Кроме внешней диплома­тии необходимо следовать и дипломатии внутренней. Мои усилия в последующие годы были сосредоточены на пси­хоаналитическом исследовании внутреннего мира травмы и его воздействия на межличностный мир пациента. Я наде­юсь, что мои открытия поспособствуют и лучшему осозна-ванию в области внешних дипломатических отношений.

Во время нашего «Круиза Мира» мне довелось пере­жить незабываемый опыт, который дал возможность про­чувствовать и понять на глубинном уровне коллективную травму, пережитую советскими людьми во Второй миро­вой войне, в той войне, где Россия и США объединились в борьбе с гитлеровской агрессией. На пятый день нашего путешествия мы пристали в знаменитом портовом городе Сталинграде, носящем ныне название Волгоград. Здесь аме­риканские и советские коллеги совершили паломничество к знаменитому мемориалу на возвышающемся над городом Мамаевом кургане, который венчается монументом Мате­ри-Родины, взывающей во все пределы к своим сыновьям. На этом холме суровой зимой 1942 года героическая Крас­ная Армия противостояла более 200 дней непобедимому до того нацистскому войску, сражаясь до последнего сол­дата. В этой битве погибли 900 000 русских и 1 100 000 немецких солдат, а город Сталинград был превращен в гру­ду искореженного металла и развалин, но нацисты так и не сумели войти в город, а их продвижению на восток был здесь положен конец. Единственное живое дерево, уце­левшее во время сражения в прибрежной части города, символизирует победу жизни над силами разрушения.

Когда мы вступили в открывающий мемориал большой темный проход, восходящий по спирали вверх, нас, всех чле­нов американской делегации, переполнили эмоции. Наша шумная и разговорчивая группа совершенно изменилась: в скорбном молчании проходили мы вместе с советскими кол­легами вдоль памятного списка имен погибших, вокруг Веч­ного огня, горящего в центре. В одно мгновение все стереоти­пы растаяли, и мы, американцы и советские люди, встретились на общей для всех священной основе нашей человечности и печали. Думая о чудовищных страданиях героических людей этого города, мы вместе горевали об утерянном — об ушед­ших любимых, о времени, когда мы были объединены вели­ким делом. Здесь было превзойдено непереносимое страда­ние (травма), и через все это был сохранен неразрушимый человеческий дух — этот Вечный огонь, горящий в центре любого человека, горевший в центре каждого из этих людей, собравшихся на общее братское дело защиты Отчизны.

Я знаю, что травматический опыт людей в России — бывшем Советском Союзе — не завершился, да и мы в Аме­рике, со всем нашим «материальным достатком», страдаем от некого духовного вакуума и других аспектов травмати­ческого разрушения. И тут и там — в обоих обществах —

мы видим все учащающийся распад семей, рост алкого­лизма и наркомании, разрушение служащих объединению людей общинных структур, которые давали нам чувство непрерывности и направленности. Неразрушимому чело­веческому духу на всей планете угрожает наша современ­ная индустриальная цивилизация. И все же дух выжива­ет, и, я полагаю, у нас есть основания для надежды.

Для нашей общей борьбы по преодолению последствий травмы немаловажным мне представляется помнить, что травма вызывается не только внешними событиями. Пси­хика переводит внешнюю травму в самотравмирующую внутреннюю «силу», которая сперва является защитной, но в конце концов превращается в саморазрушающую. Ког­да архетипические защиты берут верх над травмированной психикой, их благие поначалу «усилия» предохранить не­разрушимый личностный дух превращают их из «системы самосохранения » в «систему самоуничтожения ». На ниже­следующих страницах читатель найдет мое сравнение этой пролиферации" защите реакцией иммунной системы на не­которые вирусы (ВИЧ и др.), я также говорю, что защиты, однажды сформировавшиеся, «не поддаются обучению».

Сегодня я полагаю, что эти прежние мои утверждения были неверны. Архаические защиты несомненно «обучае­мы», иначе не были бы возможны изменения в ходе тера­пии ранней травмы. Жизнь людей изменяется, и травма день за днем постепенно исцеляется, по мере того, как прими­тивные защиты смягчаются и раскрываются под защитой глубинно-психотерапевтических отношений. Точнее следо­вало бы выразиться так: травматические защиты отличают­ся высокой сопротивляемостью к изменениям — особенно до того, как будет установлено доверие — и даже это со­противление следует понимать как часть естественных дей­ствий психики, направленных на самосохранение. В такой работе — психотерапии ранней травмы — как ни в какой другой, важно понимание и сострадание.

Я надеюсь, что моя небольшая книжка окажется полез­ной и будет содействовать дальнейшему изучению этого важ­ного феномена — ранней травмы и совершенствованию мето­дов ее лечения.

Donald Kalsched, Ph. D Ridge field Connecticut, January 4, 2001

* Биологический термин, означающий разрастание ткани путем новообразования клеток (здесь и далее подстрочные приме­чания принадлежат редактору).

Посвящается Робин

Благодарности

Многие люди сопровождали меня в этом калейдоско­пическом мире вечно меняющихся идей, которые приняли окончательное очертание на страницах этой книги, но са­мыми близкими и помогающими спутниками были сами мои пациенты, особенно те, чья любознательность по поводу ангельского/демонического «присутствия»,появляющего­ся на подмостках сновидений, была под стать моей. Я хочу выразить особенную благодарность тем моим пациентам, которые любезно дали мне свое согласие на использование материала их сновидений и других аспектов их терапии. Весь клинический материал, представленный в книге, взят из ре­альных случаев, однако с целью сохранения конфиденци­альности изменены данные, касающиеся личности пациен­тов, а также другие аспекты терапевтического контекста. В некоторых случаях я создавал «художественный вымы­сел », смешивая материал разных пациентов.

Кроме своих пациентов я также выражаю особую бла­годарность преподавателям факультета, персоналу и учас­тникам Программы повышения квалификации в области юнгианской теории и практики, профессиональному иссле­довательскому сообществу, спонсируемому в период с 1988 по 1995 годы Центром глубинной психологии и юнгианс-ких исследований в Катоне, штат Нью-Йорк. Я обязан вы­разить глубокую благодарность члену этой группы, моему содиректору, Сидни Маккензи, который так искусно по­могал в создании своего рода стимулирующего простран­ства, которое сделало приятной интеллектуальную рабо­ту, а также другим членам правления факультета: Элу Маттерну, Олтону Вэссону, Лорен Стэлл и Робин ван Ло-бен Зельц — за их терпение и поддержку на протяжении

многих лет, когда мои идеи созревали и «всплывали на по­верхность » нашей исследовательской группы в той или иной форме.

Мне остается выразить мою благодарность Марио Якоби из Института К.Г. Юнга в Цюрихе за поддержку моих идей, Давиду Стоунстриту из «Раутледжа» за его энергичный отклик на предварительное предложение по поводу публикации этой книги, а также Эдвине Вельхам, ответственному редактору, без чьей открытости и гибкос­ти этот проект никогда бы не был завершен. И, наконец, моя глубочайшая признательность моей жене Робин за ее понимание и поддержку, даже во время многочисленных «потерянных» выходных, которые случались на разных этапах написания и редактирования окончательного вари­анта рукописи.

Введение

Эта книга о внутреннем мире психической травмы, ка­ким этот мир открылся мне в сновидениях, фантазиях и внутренних конфликтах пациентов, проходящих психо­аналитическое лечение. Сосредотачиваясь на описании «внутреннего мира » травмы, я преследовал цель показать, каким образом психика изнутри реагирует на чрезвычай­ные жизненные обстоятельства, с которыми приходится порой сталкиваться человеку. Что происходит во внутрен­нем мире в то время, когда жизнь во внешнем мире стано­вится непереносимой? Что в действительности говорят нам сны о внутренних «объектных образах» психики? Каким именно образом эти внутренние объекты компенсируют катастрофические переживания, обусловленные «вне­шними объектами»? Какие элементы бессознательных фантазий жертв травмы создают внутренний смысл в си­туации, когда события, угрожающие жизни, всецело раз­рушают внешний смысл? И, наконец, что именно говорят нам эти структуры внутренних образов и фантазий об уди­вительных защитах, которые позволяют обеспечить вы­живание человеческого духа, когда он подвергается угро­зе со стороны сокрушительного удара психической травмы? Это только некоторые из тех вопросов, на кото­рые я попытался ответить на страницах этой книги.

Дальше я буду использовать слово «травма » для обо­значения всякого переживания, которое вызывает непере­носимые душевные страдания или тревогу у ребенка. Пе­реживание является «непереносимым » в том случае, когда обычных защитных мер психики, которые Фрейд обозна­чил как «защитный экран от стимулов », оказывается недо­статочно. Травма в таком понимании — это и острое разру­шительное переживание детского абьюза, о котором так часто упоминается в современной литературе, и «кумуля-

тивная >> травма, вызванная неудовлетворенными потребно­стями в зависимости. Такого рода неудовлетворенные по­требности, к которым относятся и состояния сильной деп-ривации, названные Винникотом «примитивными агониями », переживание которых является «немыслимым » (1963: 90), порой наносят серьезный ущерб развитию ребенка (Khan, 1963). Отличительной чертой такой травмы является пере­живание невыразимого ужаса перед угрозой растворения «связного Я» — то, что Хайнц Кохут (1977: 104) назвал «тревогой дезинтеграции >>.

Тревога дезинтеграции, угрожающая полной анниги­ляцией личности, может привести к разрушению челове­ческого духа. Такой исход должен быть предотвращен лю­бой ценой. Однако поскольку такого рода травма, как правило, имеет место в период раннего детства, когда еще не сформировано связное эго (и его защиты), в игру вступа­ет вторая линия защит, назначение которых состоит в том, чтобы «немыслимое» не было пережито. Эти защиты и их действие в бессознательных фантазиях находятся в центре внимания моего исследования. В рамках психоаналитичес­кого подхода эти защиты обозначаются как «примитивные » или «диссоциативные », например, расщепление (splitting), проективная идентификация, идеализация и обесценива­ние, трансовые состояния, переключения между множе­ственными центрами идентичности, деперсонализация, пси­хическое оцепенение (намбинг— «nambing») и т.д. Психоанализ проделал долгий путь к пониманию того, что эти примитивные защиты не только служат отличитель­ным признаком тяжелых форм психопатологии, но и явля­ются их причиной. Однако в современной литературе не получила достаточного освещения тема важнейшей роли этих защит в, так сказать, сохранении жизни индивида, чье сердце разбито травмой. Несмотря на то, что большинство авторов согласно с тем, в какой степени эти защиты явля­ются препятствием нормальной адаптации в дальнейшей жизни пациента, лишь немногие из них признали удиви­тельную природу этих защит — их жизнеохранную муд­рость или, иначе говоря, их архетипическую природу и зна­чение.

Для раскрытия этой темы мы обратимся к Юнгу и к сновидениям, но не к классической интерпретации работ Юнга и не к современному клиническому истолкованию образов снов. Вместо этого в главе 3 мы вернемся к раннему диалогу между Фрейдом и Юнгом, в котором они прилага-

ли значительные усилия для того, чтобы понять «мифопо-этические»1" образы фантазии, которые продуцируются психикой в ответ на травматическое переживание. В тече­ние этого плодотворного периода до их трагического раз­рыва, после которого каждый из них занялся разработкой своей собственной теории, Фрейд и Юнг подходили к изу­чению тайн психики с истинной непредубежденностью; и нам также следует попытаться придерживаться этой не­предубежденности, если мы хотим понять травму и ее зна­чение. В третьей главе мы последуем за их диалогом до того момента, когда пути их разошлись, и увидим, что этот диа­лог велся вокруг вопроса о понимании «демонических » и «сверхъестественных» образов в сновидениях и фантази­ях, связанных с травмой.

Если, изучая воздействие травмы на психику, мы, с одной стороны, будем уделять внимание внешним травма­тическим событиям, а с другой — сновидениям и другим продуктам спонтанной деятельности фантазии, то откро­ем замечательный мир мифопоэтических образов, состав­ляющих «внутренний мир » травмы, который вызывал не­поддельный интерес у Фрейда и у Юнга. Тем не менее интерпретации этих образов у Фрейда и Юнга не могут быть признаны вполне удовлетворительными с точки зре­ния современных клиницистов, к которым относит себя и автор. Исходя из этих соображений, на нижеследующих страницах будет изложена новая интерпретация образов фантазии, связанных с травмой, которая включает эле­менты, заимствованные как у Фрейда, так и у Юнга. Эта «новая » интерпретация в большой степени касается обра­зов снов, которые возникают сразу после того, как в жизни пациента произошло травматическое событие. Вниматель­ное изучение таких сновидений в клинических ситуациях привело нас к формулированию нашей основной гипотезы, согласно которой архаичные защиты, связанные с травмой, персонифицированы 6 архетипических демонических" *

■ Авторские примечания, помеченные цифрами, см. стр. 342—346. ** Демон (daimon) — концептуальное понятие в книге Д. Кал-шеда. Нужно подчеркнуть амбивалентность этого понятия, лаконично выраженную М. Агбуновым: «Демон — божествен­ная сила, как правило, злая, иногда — благодетельная, кото­рая молниеносно влияет на человека, на те или иные неожидан­ные мысли и поступки человека, влияет на конкретные события и его судьбу. У римлян демон назывался гением (Агбунов М. Античные мифы и легенды. Мифологический словарь. М.: МИКИС, 1994, с. 123). См. также с. 27 и предисловие.

образах. Другими словами, образы снов, связанных с трав­мой, представляют собой автопортрет архаичных за­щитных действий психики.

В клиническом материале, изложенном на страницах этой книги, читатель найдет примеры этих образов в сно­видениях современных пациентов, которые выдержали борьбу с разрушительным ударом травматического собы­тия. Мы увидим, каким именно образом, в определенные моменты работы клинициста с травмой, сновидения дают нам спонтанную картину «второй линии защит » психики, которые призваны предотвратить аннигиляцию человечес­кого духа. Создавая эти «автопортреты >> защитных дей­ствий психики, сновидения участвуют в процессе исцеле­ния, продуцируя символы аффектов и тех фрагментов личностного переживания травмы, которые иначе не мо­гут быть представлены в сознании.

Идея относительно того, что сны, должно быть, таким образом способны репрезентировать диссоциативную ак­тивность психики и удерживать ее раздробленные фраг­менты в рамках единого драматического сюжета,— отра­жает чудесный факт психической жизни, который мы слишком легко принимаем как само собой разумеющийся. Обычно сны выполняют эту работу тогда, когда некому выслушать пострадавшего. В глубинной психотерапии мы стараемся слушать.

Изучение содержания сновидений и последние кли­нические исследования показали нам, что при воздействии травмы на развивающуюся психику ребенка происходит фрагментация сознания, при этом разные «кусочки » (Юнг называл их отщепленными частями психики или комплек­сами) организуют себя в соответствии с определенными архаичными и типичными (архетипическими) паттернами, обычно диадами или сизигиями, состоящими из персони­фицированных «существ». Наиболее типичной картиной является регрессия одной части эго к инфантильному пе­риоду и, одновременно, прогрессия другой части эго, т. е. слишком быстрое взросление, которое приводит к преж­девременному становлению способности к адаптации во внешнем мире,— часто в качестве «ложного я » (Winnicot, 1960а). Вслед за этим прогрессировавшая часть личности начинает опекать другую, регрессировавшую, часть. То, что эта диадическая структура была независимо открыта кли­ницистами, которые придерживались различных теорети­ческих подходов,— факт, косвенно подтверждающий ее

архетипический базис. Мы изучим работы этих клиницис­тов в главах 5 и 6.

Регрессировавшая часть личности обычно представле­на в сновидениях в образах уязвимых, юных, невинных (ча­сто женского рода) созданий — ребенка или животного (child or animal-self), которые, как правило, прячутся или испытывают стыд. Порой эта часть бывает представлена в образе домашнего животного: котенка, щенка или птицы. Каким бы ни было конкретное воплощение этого «невин­ного», напоминающего целостное «я», по-видимому, имен­но эта часть репрезентирует ядро неразрушимого личност­ного духа — того, что древние египтяне называли «душа Ба », а алхимики — «крылатым живительным духом про­цесса трансформации», т. е. Гермесом/Меркурием. Этот дух, являясь сущностью индивидуальности (selfhood), все­гда представлял тайну и никогда не был полностью понят. Это неразрушимое ядро личности Винникотт обозначил как «Истинное Я» (Winnicott, 1960 а), а Юнг, подыскивая по­нятие, которое отражало бы его трансперсональное про­исхождение, назвал Самостью1. Повреждение этого внут­реннего ядра личности является немыслимым. Когда другие защитные механизмы не справляются со своей задачей, ар-хетипические защиты делают все возможное для того, что­бы защитить Самость, вплоть до убийства той личности, в которой заключен этот дух (самоубийства).

В то же время прогрессировавшая часть личности представлена в сновидениях образами могущественных благодетелей или злобных существ, которые защища­ют или преследуют, а иногда удерживают в пределах какого-то замкнутого пространства другую, уязвимую часть. Иногда, в своей ипостаси защитника, это добро­желательное/злобное существо имеет вид ангела или чудесного дикого животного, например, необычного коня или дельфина. Но чаще всего такая фигура является де­монической и ужасающей для сновидческого эго. В кли­ническом материале, изложенном в главах 1 и 2, мы будем исследовать случаи, в которых эта часть презентирует себя в образах дьявольских фигур; мужчины с топором, убий­цы, сумасшедшего доктора; угрожающего «облака », со­вращающего «демона обжорства » или в виде самого дья­вола. Порой злобный мучитель оборачивается другой стороной и открывает другой, более доброжелательный аспект своего существа, таким образом демонстрируя свою двойственность: защитник и преследователь в одном лице.

■——

Примеры, подтверждающие вышесказанное, можно най­ти в главе 2.

В целом, мифологизированные образы (как «прогрес­сировавшей», так и «регрессировавшей»частей «я»)состав­ляют то, что я назвал архетипической системой самосох­ранения психики. Эта система является архетипической, так как те меры, которые психика принимает по обеспече­нию самосохранения, являются архаичными и в то же вре­мя типичными, а кроме того, они появляются на более ран­них этапах развития и более примитивны, чем обычные защиты эго. В силу того, что эти защиты, по-видимому, ко­ординируются центром, находящимся в более глубоких сло­ях личности, чем эго, их называют «защитами Самости » (Stein, 1967). Мы увидим, что такое название является весь­ма подходящим, поскольку оно подчеркивает «нуминоз-ный »3, устрашающий характер этих «мифопоэтических » структур. Злобная фигура, представляющая одну из час­тей системы самосохранения, соответствует образу того, что Юнг назвал темной стороной амбивалентной Само­сти. Исследуя то, как эти образы проявляются в сновиде­ниях, реакциях переноса и мифах, мы увидим, что исходная концепция Самости Юнга (как центрального управляющего и руководящего принципа бессознательной части души) тре­бует пересмотра в свете представлений о тяжелой психи­ческой травме.

Система самосохранения наделена как функцией са­морегуляции, так и функцией медиатора между внутрен­ним и внешним миром; обычно, при нормальных условиях, эти функции представлены эго. Здесь-то и возникает про­блема. Если травматическая защита однажды возникла, все отношения с внешним миром переходят в ведение системы самосохранения. То, чему предполагалось быть защитой против дальнейшей или повторной травматизации, стано­вится основным камнем преткновения, сопротивлением для любых спонтанных проявлений «я », направленных во вне­шний мир. Личность выживает, но не может жить творчес­ки: ее креативность блокирована. Становится необходимой психотерапия.

Однако психотерапия пациентов, перенесших раннюю травму, является непростым делом как для пациента, так и для терапевта. Сопротивление, возводимое системой само­сохранения в процессе психотерапии пациентов, перенес­ших травму,— поистине легендарно. Еще в 1920 году Фрейд был потрясен тем, с какой интенсивностью «демоническая »

сила некоторых пациентов оказывала сопротивление из­менениям, делая обычную работу в анализе невозможной (Freud 1920b: 35). Пессимизм Фрейда по отношению к этим явлениям «навязчивого повторения » патологических пат­тернов зашел так далеко, что он был склонен усматривать источник этих феноменов в инстинктивном стремлении всего живого к смерти (Freud 1920b: 38-41). Впоследствии кли­ницисты, работавшие с жертвами травмы или абьюза, лег­ко распознавали «демонические » фигуры или силы, о ко­торых упоминал Фрейд. Так, Фэйрберн (Fairbairn, 1981) назвал их «Внутренним вредителем », а Гантрип (Guntrip, 1969) — «антилибидознымэго», атакующим «либидозное эго». Мелани Кляйн (Klein, 1934) исследовала детские фан­тазии жестокой, атакующей, «плохой груди». Юнг (1951) говорил о «негативном Анимусе >>, и совсем недавно Джеф­ри Сейнфилд (Seinfild, 1990) в своей работе представил внутреннюю структуру, которую он назвал «Плохой объект».

Большинство современных авторов-аналитиков склон­ны видеть в этой атакующей фигуре интернализованную версию действительного виновника травмы, который «ов­ладел » внутренним миром жертвы. Однако эта популярная точка зрения верна лишь отчасти. То, что дьявольская внут­ренняя фигура является гораздо более садистской и жес­токой, чем любой насильник, принадлежащий внешнему миру, указывает на то, что мы имеем здесь дело с психоло­гическим фактором, который оказался высвобожденным посредством травматического переживания, а именно — с архетипическим травматогенным фактором внутри самой психики.

Независимо от того, насколько страшна его или ее жестокость, задачей этого амбивалентного стража, по-ви­димому, всегда является как защита уцелевшего после трав­мы личностного духа, так и его изоляция от реальности. Он действует, если мы попытаемся представить себе его внутренние мотивы, наподобие «Лиги защиты евреев »(ло­зунг этой организации после событий Холокоста гласил: «Это никогда не повторится!»). «Никогда не повторится,— говорит наш тиранствующий надсмотрщик,— ситуация, в которой дух этого травмированного ребенка так тяжело пострадал. Никогда больше не будет этой беспомощности перед лицом суровой реальности... раньше, чем это случит­ся, я разделю страдающий дух на фрагменты [диссоциа­ция] или укрою и утешу его фантазиями [шизоидное дис-

танцирование], или оглушу его при помощи наркотиков и алкоголя [аддиктивное поведение], или буду докучать ему для того, чтобы отнять надежду на жизнь в этом мире [деп­рессия]... Так я сохраню то, что уцелело от этого столь рано прервавшегося детства — невинность, которая стра­дала так много и так рано!»

Несмотря на такую благонамеренную, в других отно­шениях, природу нашего Защитника/Преследователя, за архетипическими защитами скрывается трагедия. Здесь мы подходим к самой сути проблемы как пережившего травму индивида, так и психотерапевта, пытающегося оказать по­мощь. Зерно трагедии кроется в том факте, что Защитник/ Преследователь не поддается обучению. Ребенок взросле­ет, но примитивные защиты так ничего и не узнают о реаль­ных угрозах окружающего мира. Эти защиты функциони­руют на магическом уровне сознания — том самом уровне осознавания, который был на момент травматического со­бытия. Каждая новая жизненная ситуация ошибочно апри­орно воспринимается как опасность, как угроза повторно­го переживания травмы и, вследствие этого, подвергается атаке. Таким образом, архаичные защиты становятся сила­ми, направленными против жизни, которые Фрейд вполне резонно считал составляющей частью инстинкта смерти.

То, что мы обнаружили, изучая внутренний мир людей, переживших травму, дает нам возможность объяснить два наиболее волнующих вывода, встречающихся в литературе, посвященной травме. Первый из этих выводов касается того, что травмированная психика продолжает травмировать саму себя. Травматический процесс не заканчивается с пре­кращением внешнего акта насилия, но продолжается с нео­слабевающей интенсивностью во внутреннем мире жертвы насилия, чьи фантазии часто населены образами преследую­щих фигур. Второй вывод относится к странному, на первый взгляд, факту, что люди, перенесшие психическую трав­му, постоянно обнаруживают себя в жизненных ситуаци­ях, в которых они подвергаются повторной травматиза-ции. Как бы сильно он или она ни желали измениться, как бы настойчиво ни пытались улучшить свою жизнь или отноше­ния, нечто более могущественное, чем эго, постоянно под­рывает прогресс и разрушает надежду. Как будто бы внут­ренний преследующий мир находит свое внешнее отражение, проявляясь в повторяющихся утверждениях саморазруши­тельного предписания, почти как если бы индивид был одер­жим некой дьявольской силой или преследуем злым роком.

В главе 1 мы закрепим вышеизложенные идеи, приведя три клинических случая и примеры нескольких важных сно­видений, которые проиллюстрируют дьявольский аспект Самости в случае ранней травмы. Другие примеры, приве­денные в главе 2, дополнят общую картину системы само­сохранения, обозначив ее самоублажающий аспект, суще­ствующий наряду с дьявольским аспектом. В главе 3 мы проследим за ранними исследованиями внутреннего мира травмы Юнгом и Фрейдом, а также покажем, что уже в 1910 году Юнг независимо «открыл » то, что мы назвали диади-ческой защитной структурой, хотя он и не пользовался этой терминологией. В главе 4 мы приведем компиляцию взгля­дов Юнга на природу травмы, начиная с описания личной травмы Юнга, которую он пережил в детстве, и влияния, которое это переживание оказало на его более поздние кон­цепции. В главе 5 мы проведем обзор и критический разбор клинических теорий травмы; в главе 6 рассмотрим психоана­литические теории, останавливаясь на тех, в которых имеет­ся описание и теоретическое осмысление природы защит­ных механизмов, сходное с нашей концепцией защитных механизмов при травме.

К концу первой части читатель получит не только дос­таточно полное представление о том, каким образом функ­ционирует диадическая защита во внутреннем мире,— рас­смотрев это с точек зрения разнообразных теоретических подходов,— но и понимание ее постоянных, универсаль­ных черт. Для тех, кто познакомится с мифопоэтическими чертами первичных защит Самости, описанными в первой части, не будет сюрпризом то, что эти защиты часто появ­ляются в мифологическом материале,— иллюстрации это­го факта посвящена вторая часть книги. В главах второй части мы будем интерпретировать сюжеты некоторых ска­зок и мифа об Эросе и Психее (глава 8), демонстрируя кон­кретные персонифицированные образы системы самосох­ранения на мифологическом материале. Читатели, не знакомые с юнгианским подходом, могут найти такое вни­мание к фольклору и мифологии в психологическом иссле­довании довольно странным, но мы должны помнить, что, как неоднократно указывал Юнг, мифология — это то ме­сто, где «располагалась » психика до того, как психоло­гия сделала ее объектом научного исследования. Привле­кая внимание к параллелям между находками клинического психоанализа и древним религиозным образом мышления, мы показываем, что психологические страдания и борьба с

ними современных пациентов (а также тех из нас, кто пы­тается им помочь) ведут гораздо глубже в постижении сим­волической феноменологии человеческой души, чем пос­ледние психоаналитические дискуссии о травме или получающая все большее признание диагностическая кате­гория «диссоциативных расстройств». Понимание этих па­раллелей поможет далеко не каждому, но кое-кому, не­сомненно, поможет — для них такого рода «бинокулярное » видение одновременно психических и религиозных фено­менов может стать равнозначным обнаружению более глу­бокого смысла их страданий, и это само по себе может ока­зать целительное действие. Не случайно наша дисциплина называется «глубинной психологией », и для того, чтобы психология оставалась глубинной, она не должна упускать из виду жизнь человеческого духа со всеми ее превратнос­тями, включая и темные ее проявления. А жизнь челове­ческого духа нигде так хорошо не отражена, как в великих символических системах религий, мифов и фольклора. Та­ким образом, психология и религия, так сказать, разделя­ют общий интерес к динамическим процессам, происходя­щим внутри психики.

В седьмой главе мы встретим нашу систему самосохра­нения в образе невинной Рапунцель из сказки братьев Гримм, которая находится под охраной защищающей, но в то же время и преследующей ее ведьмы; мы постараемся понять клиническое значение вызволения этого «ребенка » психики из ее башни. В главе 8 приводится похожая исто­рия «с заточением» —история Эроса и Психеи, и, наконец, в главе 9 мы исследуем особенно жестокие проявления тем­ного аспекта Самости, красочно выраженные в образах сказ­ки о Птице Фица, одной из распространенных сказок типа «Синей Бороды ». Глава 10 завершает книгу анализом скан­динавской сказки о принце Линдворме; в этой главе делает­ся акцент на значении жертвования и выбора в «демонта­же » (resolution) травматической защиты. В этих последних главах, помимо мифопоэтического материала, приведены рекомендации по лечению пациентов, перенесших травму.

Сосредоточив наше внимание на исследовании внут­реннего мира травмы, в особенности на бессознательных фантазиях, проявляющихся в сновидениях, переносе и ми­фологии, мы постараемся воздать должное реальности психики, чему в современной литературе либо не уделяет­ся внимания совсем, либо отводится лишь второстепенная роль. Под реальностью психики я подразумеваю некую пе-

реходную сферу опыта, которая служит связующим зве­ном между внутренним <<я » и внешним миром, придающим ощущение «смысла » посредством процессов символизации (symbolic processes). По моему опыту, чувство реальности психики в крайней степени зыбко и его трудно поддержи­вать постоянно даже опытному психотерапевту, потому что это означает оставаться открытым неизвестному — тайне, составляющей существо нашей работы, а это очень слож­но, особенно в области травмы, где так легко переступают­ся границы морали и требуются простые ответы.

Пытаясь оценить положение настоящего исследова­ния в общем контексте, мы считаем необходимым отме­тить, что психоанализ начинал с изучения травмы почти 100 лет назад, однако впоследствии страдал своего рода профессиональной амнезией относительно этого предме­та. В последние годы появились некоторые признаки того, что профессионалы снова возвращаются к «парадигме травмы». Это возрождение интереса к травме обусловле­но как «открытием заново » явления детского опыта сек­суального и физического насилия в современной культу­ре, так и возобновившимся интересом психиатров к диссоциативным расстройствам, а особенно к расстрой­ству множественной личности и посттравматическому стрессовому расстройству. К сожалению, за весьма ма­лым исключением, юнгианские авторы не уделили внима­ния этим работам4. Такое положение дел особенно удиви­тельно потому, что Юнгом была предложена релевантная модель диссоциативности психики, в которой он подчер­кивал роль «неделимости» системыэго-Самость (индиви-дуации). Я убежден, что инсайты Юнга относительно внутреннего мира травмированной души имеют особен­ное значение для современного психоанализа,— и в то же время я полагаю, что работа с травмой сейчас требует пере­смотра теории Юнга. Настоящее исследование представля­ет собой попытку, с одной стороны, демонстрации ценности вклада Юнга, а с другой стороны, попытку предложить оп­ределенную ревизию теоретических положений, продикто­ванную, с моей точки зрения, новыми открытиями исследо­вателей и клиницистов, работающих в области травмы, и в особенности тех, кто придерживается подходов объект­ных отношений и психологии «я».

Полагаю, что читателю следует иметь в виду, что тер­мины, используемые в настоящем исследовании, заимство­ваны, по крайней мере, из двух психоаналитических «диа-

лектов », и дискуссия разворачивается в русле, очерченном этими дискурсами. С одной стороны — это британская шко­ла объектных отношений, особенно Винникотт, вместе с психологией «я», разработанной Хайнцом Кохутом, а с дру­гой стороны — мифопоэтический язык К.Г. Юнга и его пос­ледователей. Я счел средства выражения, присущие обоим этим подходам, существенными для понимания травмы и ее лечения.

Некоторые из приведенных в этой книге наблюдений были опубликованы в других моих работах (Kalsched, 1980, 1981, 1985, 1991), некоторые были включены в курс лек­ций, прочитанных автором в Институте К.Г. Юнга в Цюри­хе и в Центре глубинной психологии и юнгианских иссле­дований в Катоне, штат Нью-Йорк. Однако мои ранние идеи относительно теории и лечения травмы нигде не были пол­ностью изложены до недавнего времени. Несмотря на это, предлагаемая книга должна быть принята как нечто боль­шее, чем просто предварительная попытка пролить неко­торый свет на темные основания бессознательных образов, составляющих «внутренний мир травмы».

ЧАСТЬ I__________________

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Похожие:

КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconЯлом И. Д. Лечение от любви и другие психотерапевтические новеллы Пер с англ. А. Б. Фенько
Пер с англ. А. Б. Фенько. — М.: Независимая фирма «Класс», 1997. — 288 с. — (Библиотека психологии и психотерапии)
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconКнига I. Перевод с английского Роман Тихонов (главы 1-6) Наталия Рябова (главы 7-14) Пер с англ
Пер с англ под ред. А. Костенко. — К.: «София». М.: Ид «Гелиос», 2001. — 336 с
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ icon10 способов как стать гением / Т. Бьюзен; Пер с англ. А. Прокопчук. М
Т. Бьюзен; Пер с англ. А. Прокопчук. М.: 000 «Издательство act»: 000 «Из­дательство Астрель», 2002. 253 с: ил. (Библиотека практической...
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconДжонсон Р. А. Д 42 Мы: Глубинные аспекты романтической любви / Пер с англ
Д 42 Мы: Глубинные аспекты романтической любви / Пер с англ. М.: "Когито-Центр", 2005. 317 с. (Юнгиан-ская психология)
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconМинухин С., Фишман Ч. М63 Техники семейной терапии/Пер с англ. А. Д. Иорданского
...
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconБайярд Д. Ваш беспокойный подросток: Практическое руководство для...
Практическое руководство для отчаявшихся родителей: Пер с англ. — М.: Просвещение, 1991—224 с.: ил. —15вы 5-09-003407-9
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconМэй Р. Искусство психологического консультирования/Пер с англ. Т. К. Кругловой
Мэй Р. Искусство психологического консультирования/Пер с англ. Т. К. Кругловой.– М.: Независимая фирма "Класс"
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconВинникотт Д. В. Разговор с родителями /Пер с англ. М. Н. Почукаевой, В. В. Тимофеева
Винникотт Д. В. Разговор с родителями /Пер с англ. М. Н. Почукаевой, В. В. Тимофеева. — М.: Независимая фирма “Класс”
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconТарт Ч. Измененные состояния сознания/ Пер с англ. Е. Филиной, Г. Закарян
Тарт Ч. Измененные состояния сознания/ Пер с англ. Е. Филиной, Г. Закарян. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 288 с
КалшедД. К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер с англ iconКнига Пять искушений руководителя
Л46 Пять искушений руководителя: притчи о лидерстве. Пер с англ. М. Издательский дом "Вильямс", 2005. 144 с ил. Парад, тит англ
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница