Справедливое


НазваниеСправедливое
страница8/22
Дата публикации13.08.2013
Размер3.66 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Право > Реферат
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   22

^ Акт суждения

Чтобы разобрать предлагаемую тему, я хотел бы начать с конечной точки обмена аргументами, из которых состоит судебный процесс: акт суждения имеет место именно по окончании размышления. Для дискуссии я предлагаю своего рода феноменологию этого акта.

Выделю краткосрочную целесообразность, на основании к которой "судить" означает "разрубать Гордиев узел", чтобы положить конец неопределенности; этому я противопоставлю цеесообразность долгосрочную и, несомненно, более замаскированную, т е. вклад суждения в публичный мир. И как раз по пути от краткосрочной целесообразности к целесообразности долгосрочной я и предлагаю пройти.

Как мы уже сказали, "судить" означает "разрубать"; эта первая целесообразность помещает акт суждения в судебном смысле слова, т. е. выступать в качестве судьи, в продолжение не технического, не судебного смысла акта суждения, составные части и критерии которого я вкратце напомню.

В обычном смысле термин судить покрывает некую гамму основополагающих значений, которые я предлагаю классифицировать сообразно тому, что я охотно хотел бы назвать порядком возрастающей густоты. Прежде всего в слабом смысле "судить" означает "высказывать свое мнение"; выражаемое же мнение касается некоей вещи. В более сильном смысле "судить" означает "оценивать"; тем самым вводится иерархический элемент, выражающий предпочтение, оценивание, одобрение. В третьей же степени силы выражается встреча объективной и субъективной сторон суждения; объективная сторона состоит в том, что некто считает некоторое предложение истинным, благим, справедливым и законным; субъективная же сторона — в том, что он является сторонником этого предложения. Наконец, еще более глубоком уровне, на том уровне, где оказывается

147

Декарт в "Четвертом размышлении", суждение действует посредством сочетания рассудка и воли: рассудка, который рассматривает истинное и ложное, и воли, которая решает. Теми самым мы добрались до сильного смысла слова "судить": не только "высказывать мнение", "оценивать", "считать истинным", но в конечном итоге - "занимать позицию". Именно из этого обычного смысла мы можем исходить для достижения чисто судебного смысла акта суждения.

Суждение в судебном смысле в действительности вмешивается в социальную практику на уровне того обмена дискурсом, я которое Юрген Хабермас сопрягает с коммуникационной деятельностью при поддержке центрального феномена социальной практики, каковой образует судебный процесс. В рамках процесса в акте суждения повторяются все обиходные значения: "выражать свое мнение", "оценивать", "считать правильным или справедливым", наконец, "занимать позицию".

В таком случае встает вопрос: при каких условиях акт суждения в его судебной форме может быть дозволенным или компетентным. В статье "Справедливое между законным и благим"94 я рассмотрел четыре условия:

- существование писаных законов;

- наличие институциональных рамок: судов и т. д;

- вмешательство квалифицированных, компетентных, независимых лиц, на которых, как мы говорим, "возложена обязанность судить";

- наконец, сам ход процесса, вынесение приговора в котором образует его конечную точку.

Разумеется, после вынесения приговора, хорошо названного словом arrêt21, всегда можно продолжать размышление - в том смысле, что всякое суждение после самого себя притягивает некое "но"; однако все-таки характеристика суждения в судебном плане состоит в том, что оно прерывает взаимодействие и взаимное противодействие аргументов, ставя конечную точку, даже если эта последняя является временной - по меньшей мере до тех пор пока пути обжалования приговора остаются открытыми; но в конечном счете где-нибудь и когда-нибудь наступит "конечная остановка", после которой

148

суждение приобретет официальную силу.

Перед тем как показать, почему мы не можем придерживаться этого определения акта суждения, полностью ограниченного условиями судебного процесса, важно подчеркнуть социальную необходимость, сопрягающуюся с той целесообразностью, которую мы назвали краткосрочной и которая состоит в прерывании неопределенности. В строгих рамках процесса акт суждения предстает в качестве конечной фазы драмы с несколькими персонажами: стороны или их представители, прокуратура, судья присяжные заседатели и т. д. Кроме того, этот последний акт предстает в виде завершения некоего алеаторного процесса; в этом отношении дела здесь обстоят так же, как при проведении шахматной партии; правила игры известны, но всякий раз; неизвестно, как каждая партия закончится; процесс по отношению к праву образует то же, что шахматная партия по отношению к своим правилам: в обоих случаях надо дойти до конца, чтобы узнать исход. Именно так приговор кладет конец виртуально бесконечному размышлению. Вопреки ограничениям, о которых мы вскоре поговорим, акт суждения, приостанавливая алеаторику судебного процесса, выражает силу права; кроме того, он выражает право в сингулярной ситуации. Как раз благодаря этим двойственным отношениям акт суждения сохраняет по отношению к выражаемому им закону правовую силу. На самом деле, с одной стороны, он вроде бы попросту применяет закон к некоему случаю; именно это Кант называл "определяющим суждением". Но он состоит еще и в интерпретации закона, в той мере, в какой ни одно судебное дело не является иллюстрацией какого-то правила; оставаясь в пределах кантианского языка, можно сказать, что акт суждения относится к сфере "рефлектирующих" суждений, а последние состоят в поисках правил для новых дел. В этом втором значении приговор правосудия не ограничивается тем, что заканчивает судебный процесс; он открывает путь для всей юриспруденции в той мере, в какой создает прецедент. Следовательно, приостанавливающим аспектом акта суждения по окончании хода рассуждений смысл этого акта не исчерпывается.

149

Перед тем как распространить мой доклад на другие области, я хотел бы еще сказать, что если рассмотреть осуществление акта суждения в узких рамках судебного процесса, то можно сказать, что акт суждения без труда вписывается в общее функционирование общества, рассматриваемого по Ролзу в качестве обширной системы распределения долей. Фактически акт суждения можно представить именно под эгидой идеи распределительной справедливости; на самом деле конкретные общества развивают схему распределения долей, не все из которых измеряемы в денежных терминах в рамках рыночного порядка. Общества распределяют блага всевозможных разновидностей: и поддающиеся денежному выражению, и не поддающиеся таковому. Взятый в широком смысле акт суждения состоит в том, чтобы разграничивать сферы деятельности, отграничивая притязания одной от притязаний другой, и в конечном счете корректировать несправедливое распределение, когда деятельность одного из судящихся состоит во вторжении на поле деятельности других судящихся. В этом отношении акт суждения состоит именно в разделении; это хорошо выражает немецкий термин Urteil (притом, что Teil означает "доля"); речь идет о том, чтобы определить долю одного и долю другого. Значит, акт суждения отграничивает, отделяет. Я здесь ничего не говорю о чрезвычайных благах - а ведь древнеримское выражение suum cuique tribuere - воздавать каждому свое - имплицитно ориентировалось на предложенный здесь анализ. Аналогичным образом вся Кантова философия права зиждется на различении между "моим" и "твоим", на поступке, который вычерчивает границу между первым и вторым.

Эти последние рассуждения, касающиеся поступка разрубания Гордиева узла в смысле разделения, пролагают путь к решающему расширению, возвещенному уже в самом начале этого очерка. Почему мы фактически не можем остановиться на том, что мы назвали краткосрочной целесообразностью акта суждения, т. е. всего лишь тем, чтобы положить конец неопределенности? Потому что сам процесс является всего лишь кодифицированной формой более обширного феномена, а именно - конфликта. Следовательно, судебный процесс с его отчетливо

150

определенными процедурами необходимо переместить на фон более значительного социального феномена, неотъемлемо присущего функционированию гражданского общества и расположенного у истоков публичной дискуссии.

Как раз до этих пор и следует идти: за процессом имеется конфликт, распря, разногласие, тяжба; а на заднем плане конфликта присутствует насилие. Тем самым место справедливости и правосудия оказывается отмеченным фигурой впадины, поскольку справедливость входит во множество альтернатив, которые общество противопоставляет насилию, и в то же время все они определяют правовое государство. В Лекциях I я воздаю должное Эрику Вайлю, поместившему во введении к своему opus magnum "Логика философии" продолжительное рассуждение об отношениях между дискурсом и насилием. Некоторым образом все отмеченные нами операции от размышления до принятия решения и вынесения приговора знаменуют собой выбор в пользу дискурса и против насилия.

Диапазон этого выбора против насилия и в пользу дискурса можно измерить в полном объеме, лишь осознав широту феномена насилия. Было бы ошибочным сводить насилие к агрессии, даже распространяя ее за пределы агрессии физической -дальше ударов, ранений, смерти, посягательства на свободу, незаконного ареста и т. д.; надо еще учитывать и наиболее цепкую из форм насилия, т. е. месть, иначе говоря, притязание индивида осуществить правосудие по отношению к самому себе. По сути, справедливость противостоит не только насилию как таковому, не только насилию замаскированному и всевозможным разновидностям насилия, каковые мы только что упомянули, но и мести, являющейся симуляцией справедливости; акту осуществления правосудия индивидом по отношению к самому себе. В этом смысле основополагающим актом, благодаря которому мы можем сказать, что справедливость в некоем обществе укоренена, является акт, посредством которого общество отнимает у индивидов право и полномочия осуществлять правосудие по отношению к ним самим, - акт, посредством которого государственная власть конфискует у индивидов в пользу самой себя право высказывать и применять право; впрочем,

151

именно благодаря такой конфискации самые что ни на есть цивилизованные деяния правосудия, в особенности в сфере уголовного права, еще сохраняют заметные признаки изначального насилия, каким является месть. Во многих отношениях наказание, особенно если в нем сохраняется нечто от старой идеи искупления, остается смягченной, отфильтрованной, цивилизованной формой мести. Это упорство насилия-мести способствует тому, что мы добираемся до смысла справедливости только окольным путем протеста против несправедливости. Возгласу "Это несправедливо!" зачастую присуща более проницательная интуиция, касающаяся подлинной природы общества и места, все еще занимаемого в обществе насилием, нежели она свойственна всякому рациональному или разумному дискурсу о справедливости.

В этой точке встает вопрос о наиболее окончательной целесообразности акта суждения. При возобновлении анализа акта суждения, исходя из существенной операции, которая для государства состояла в том, что индивидов лишили возможности осуществлять правосудие напрямую, и прежде всего правосудие как месть, возникает впечатление, что горизонт акта суждения в конечном счете больше, чем безопасность и социальный мир. В чем эта окончательная целесообразность отражается на начальной дефиниции акта суждения через его ближайшую целесообразность, состоящую в том, чтобы положить предел неопределенности, разрешив конфликт? Разрешить конфликт, как мы писали, означает "отделить", провести границу между "твоим" и "моим". В целесообразности социального мира между строк прочитывается нечто более глубокое, касающееся взаимного признания; не будем называть это примирением; еще меньше будем говорить о любви и извинении, каковые не являются юридическими понятиями; поговорим лучше о признании. Но в каком смысле? Я полагаю, что акт суждения достигает цели, когда тот, кто, как говорится, выиграл процесс, еще чувствует себя способным говорить: мой противник, проиграв, остается таким же субъектом права, как и я; его дело заслуживало быть выслушанным; у него были убедительные аргументы, и их выслушали. Но признание может быть полным лишь в случае,

152

если то же самое может быть сказано проигравшим процесс, тем, кого наказали, осужденным; проигравший процесс должен быть в состоянии заявить, что приговор, навлекший на него наказание, был актом не насилия, а признания.

К какому взгляду на общество приводит нас такое размышление? Мне кажется, немного дальше концепции общества, распределяющего доли, каковые всегда следовало бы отграничивать друг от друга, чтобы определять, какова роль той или иной доли. Так выглядит общество как схема сотрудничества; в конечном итоге именно это выражение фигурирует в первых же строках "Теории справедливости" Джона Ролза95, работы, где - как бы там ни было - преобладает анализ общества как системы распределения. Фактически следует задать такой вопрос: что превращает общество в нечто большее, нежели систему распределения? Или, точнее говоря, благодаря чему распределение превращается в орган сотрудничества? Здесь-то и надо учесть компонент более субстанциальный, нежели просто процедуру правосудия, т. е. нечто подобное общему благу, состоящему в разделяемых ценностях; здесь мы имеем дело с коммунитарным измерением, лежащим в основе чисто процедурного измерения общественной структуры. Впрочем, может быть, в метафоре дележа присутствуют два аспекта, которые я пытаюсь здесь скоординировать; в дележе присутствует доля, т. е. то, что отделяет нас друг от друга: моя доля не является вашей долей; но дележ - это еще и то, что заставляет нас делиться, т. е. - в сильном смысле слова "участвовать"... 22

Итак, я считаю, что горизонтом акта суждения служит хрупкое равновесие между двумя компонентами дележа: то, что отграничивает мою долю от вашей, и то, что, с другой стороны, способствует тому; что каждый из нас принимает участие в обществе.

Именно эта справедливая дистанция между сталкивающимися партнерами, слишком близкими в конфликте и слишком отдаленными друг от друга в неведении, ненависти или презрении, содержит в себе, как я полагаю, два аспекта акта суждения: с одной стороны, разрубать Гордиев узел, класть предел неопределенности, разводить конфликтующие стороны;

153

с другой - способствовать тому, чтобы каждый признал долю, которую другой берет в том же обществе, что и он, благодаря чему победивший в процессе и проигравший в нем будут иметь такую репутацию, согласно которой каждый получит справедливую для него долю в обществе как схема сотрудничества.

154


^ Санкция, реабилитация, прощение

Ответственные за проведение коллоквиума "Правосудие или к месть"96 доверили мне задачу открыть заседание секции, названной тремя словами: "Санкция, реабилитация, прощение". Здесь, как и в аналогичных ситуациях, вклад философа, по-моему, может быть вкладом аналитика, озабоченного тем, чтобы прояснить понятия, помочь распознать ставки и провести различия между целями. В первом приближении наше рассмотрение пройдет по следующему пути: путь начинается с санкции (т. е. некто является осужденным); продолжается - при известных обстоятельствах и в известных границах, которые следует уточнить, - проектом восстановления (т. е. некто восстанавливается в правах, в утраченной гражданской или юридической правоспособности); наконец, в еще более конкретных обстоятельствах - некто получает прощение, которого ему никто не должен давать: его отказываются наказывать, восстанавливают его публичное уважение и самоуважение.

И все это в первом приближении.

Но тут нас непременно охватывает сомнение: идет ли речь о непрерывном пути? Одни и те же ли инстанции уполномочены санкционировать, реабилитировать и прощать? Сюда же добавляется смежное сомнение: идет ли речь об одном и том же, всегда пассивном субъекте, о котором мы говорим, что он подвергается санкции, реабилитации или прощению? Именно для того, чтобы ответить на эти сомнения, мы вынуждены возвратиться к истокам. Первым термом прерывистой и алеаторной триады, состоящей из санкции, реабилитации и прощения, в реальности судебного опыта является последняя тема более непротиворечивой последовательности, на всем протяжении которой принимается решение по поводу того, что принимает очертания в качестве предмета нашего рассмотрения: речь идет о различии между местью и правосудием.

155

В момент осуществления санкции нечто существенное уже произошло; приговор вынесен; субъект, формально считавшийся невиновным, объявлен фактически виновным, а значит, наказуем, а следовательно - подвергнут наказанию. Из-за того, что предложенный нами путь начинается слишком поздно, на нем остается занимающий нас здесь разрыв - между справедливостью и местью.

Причина этого явления - в том, что упомянутый разрыв осуществляется до санкции, в судебном процессе. Сама же санкция наделяется характером карательной меры лишь постольку, поскольку она завершает процесс и разрубает Гордиев узел. Стало быть, принцип разрыва между местью и справедливостью надо искать в структуре процесса - в том виде, как последний должен был бы развертываться в правовом государстве. Порою говорят, что мстить самостоятельно означает осуществлять правосудие для самого себя. Нет - слово "правосудие" не должно фигурировать ни в одном из определений мести; оговорку надо сделать лишь относительно архаического и сакрального смысла насквозь мстительного и карающего правосудия, по поводу которого необходимо будет объясниться в последнюю очередь. А пока что нам придется иметь дело лишь с элементарной, эмоциональной и необузданной местью - с той местью, которая стремится вписать наказание прямо в след, оставленный преступлением. И тогда встает вопрос: какими средствами, какими ресурсами, от имени какой инстанции судебный процесс совершает разрыв с такой вот местью?

Перед тем как разложить процесс на структурные элементы, его можно в целом охарактеризовать в следующих терминах: он состоит в том, чтобы установить справедливую дистанцию между проступком, вызвавшим частный и публичный гнев, и наказанием, налагаемым судебным институтом. Если месть осуществляет короткое замыкание между двумя страданиями, страданием, претерпеваемым жертвой, и страданием, налагаемым мстителем, то судебный процесс вставляется между этими страданиями, устанавливая справедливую дистанцию, о которой мы только что говорили.

156

I

Тогда вопрос в том, чтобы кратко перечислить средства, с помощью которых осуществление уголовного права устанавливает разрыв между насилием и словом правосудия97. Четыре условия как будто бы образуют структурные условия всяких дебатов.

1. Прежде всего предполагается некая третья сторона, не являющаяся тяжущейся и правомочная открывать пространство дискуссии. Под этим обобщенным понятием "третья сторона" мы можем иметь в виду три отчетливо различающиеся инстанции: прежде всего институт государства, не совпадающего с гражданским обществом, и - на этом основании - имеющего право на законное насилие (многочисленные исторические разновидности способны выражать эти отношения между государственной мощью и гражданским обществом согласно природе консенсуса, устанавливающегося между группами, образующими гражданское общество); во-вторых, в качестве третьей стороны следует рассматривать судебный институт как отличный от остальных государственных властей (здесь отношения также варьируют и зависят от модели разделения властей или авторитетов); в качестве третьей составляющей третьей стороны непременно необходимо добавить конкретный способ задействования судебного персонала; третья сторона воплощается здесь в человеческой фигуре судьи. Его важно разместить на сцене с самого начала - в той мере, в какой судьи являются людьми, подобными нам, но возвышающимися над нами с тем, чтобы разрешать конфликты - по окончании квалифицирующих испытаний, состязающихся между собой по поводу приемлемости приговора, которому придадут большое значение впоследствии.

2. Сама по себе третья сторона оказывается расположенной в требуемой беспристрастной позиции не иначе, как опираясь на некую юридическую систему, квалифицирующую государственную третью сторону как правовое государство. Эта юридическая система, по существу, состоит из писаных законов; их написание и сохранение представляют собой значительное культурное достижение, благодаря которому происходит смежное

157

устройство государственной власти и власти юридической. Обязанность законов - с одной стороны, определять преступления, с другой же, устанавливать пропорциональное отношение между преступлениями и наказаниями. Первая операция состоит в дистанцировании от насилия; она делает возможной квалификацию преступлений как правонарушений, определенных и охарактеризованных по возможности наиболее однозначно. Кроме того, установление двойной шкалы преступлений и наказаний согласно некоему правилу пропорциональности, присовокупляясь к квалификации преступлений, позволяет расположить всякий инкриминируемый проступок с наибольшей возможной точностью - не только на карте, но и на шкале преступлений.

3. В-третьих, имеет место существенная составляющая, которая дает название структуре в целом; имеются в виду дебаты. Их функция состоит в том, чтобы привести к состоянию определенности дело, "зависшее" в состоянии неопределенности. Ради этого необходимо, чтобы при дебатах на сцену было выведено множество протагонистов, которые все вместе - судья, общественный обвинитель, советники сторон - способствуют установлению того, что называют справедливой дистанцией, на сей раз - между истцом и обвиняемым. Этот учет множества участников дебатов вносит важное исправление в простую идею судящей третьей стороны. Дистанция, устанавливаемая с помощью этой "ячейки для дебатов ", превращает жертву из плоти и крови, так же, как и предполагаемого виновного, в "тяжущиеся стороны", в истца и ответчика. Но существенное здесь еще не сказано: важно, чтобы дебаты были устными и полными противоречий и чтобы они утверждались в этом состоянии посредством процедуры, известной всем участникам дебатов и обязывающей их всех. В таком случае дебаты предстают как борьба речей: одни аргументы выдвигаются против других, оружие у одной и другой стороны одно и то же и обладающее одинаковой силой. Наконец, необходимо подчеркнуть, что пассивный субъект при рассмотрении в первом приближении - тот, кого судят, - выдвигается благодаря дебатам в действующее лицо судебного процесса. Впоследствии мы измерим важность

158

этого изменения, когда пройдем по предлагаемому пути от санкции к реабилитации и прощению.

4. Наконец, четвертая структурная составляющая процесса обозначается словом приговор. Благодаря приговору виновность устанавливается законом. Тем самым обвиняемый меняет юридический статус: предположительно невиновный объявляется виновным. Это изменение происходит благодаря одному лишь перформативному свойству речи, в которой право высказывается при определенных обстоятельствах. По окончании этой первой части доклада я хотел бы настоятельно подчеркнуть выражение: высказывать право. Перед тем как впоследствии продемонстрировать свое терапевтическое свойство на пути реабилитации, речь, где высказывается право, приводит к многочисленным последствиям: она кладет предел неопределенности; она назначает участникам процесса места, которыми определяется справедливая дистанция между местью и правосудием; наконец - и, возможно, прежде всего - она признает в качестве действующих лиц именно тех, кто совершил преступление и подвергнется наказанию. В самом этом последствии и заключается наиболее значительный ответ правосудия насилию. В этом ответе находит выражение откладывание мести.

^ II

Теперь стало возможным вернуться к последовательности, предложенной нашему рассмотрению: санкция-реабилитация-прощение.

Санкция

Мы еще не сказали ничего существенного относительно санкции, квалифицируя заключительный акт процесса как приговор. Наказание, несомненно, приобретает уголовно-правовой характер по окончании речевой церемонии, где свершается разрыв с местью, а насилие "опрокидывается" в речь. Итак, "кара" отодвинута на должное расстояние от "преступления". Но мы ничего не сказали о том, от имени санкция выносится и кто адресаты санкции. А ведь ответ на этот вопрос наделяет смыслом приговор как санкцию уголовного права.

159

Если мы вновь быстро рассмотрим структурные компоненты процесса, то надо будет сказать, что санкция выносится в первую очередь от имени закона; и, разумеется, не столько скорее для закона, чем для жертвы, сколько для жертвы, потому что для закона. Кант и Гегель согласны между собой в том вопросе, что санкция восстанавливает право. Для обоих в законе выражается совокупность моральных конвенций, обеспечивающих минимальный консенсус в политической сфере; консенсус, подытоживаемый в идее порядка. По отношению к этому порядку всякое правонарушение представляет собой посягательство на закон, нарушение порядка. Эту идею можно признать в религиозном варианте, если привязать закон к неизменному порядку, гарантируемому божественными инстанциями; но идея оскорбления богов постепенно вытесняется профанным, секуляризованным вариантом нарушения порядка, идеей угрозы гражданскому миру. В обоих вариантах трансгрессии первой функцией наказания является усмирение публичной смуты, я словом, восстановление порядка. Гегель наделил этот процесс диалектической формой отрицания отрицания: беспорядку, отрицающему порядок, соответствует отрицание беспорядка, порядок восстанавливающее98.

Сказав это, мы не можем избежать вопроса: в каком смысле я можно сказать, что санкция выносится для жертвы? Ответ вроде бы напрашивается сам собой: возмещение для личности из плоти и крови осуществляется в большей степени, нежели ради какого-то абстрактного закона. Разумеется, так. И все-таки остается определить, в чем это возмещение еще отличается от мести. Разве не надо здесь пройти через точку сомнения, подсказываемого чрезмерным использованием замечания мудреца, размышлявшего о сомнительной полезности наказаний: разве в космическом балансе благ и зол наказания не добавляют страдание к страданию? Разве "наказывать" не означает - в основном и так или иначе - "подвергать страданию"? А что говорить о наказаниях, каковые никоим образом не являются возмещением в смысле восстановления предшествовавшего состояния - как явно происходит в случаях с убийствами и наиболее тяжелыми проступками? Может быть, наказание и восстанавливает

160

порядок, но жизнь оно не возвращает. Эти банальные замечания приглашают нас сделать основной акцент на моральном значении санкции; здесь необходимо вернуться к тому, что было сказано выше о речи, высказывающей право. Как было отмечено мимоходом, жертва публично признается существом оскорбленным и униженным, т. е. исключенным из режима взаимности в силу того, что превращает преступление в установление несправедливой дистанции. Но этого публичного признания недостаточно: общество объявляет истца жертвой, объявляя обвиняемого виновным. Но у такого признания может быть более глубинный путь, касающийся самоуважения. Здесь можно сказать, что нечто восстанавливается под столь различными названиями, как честь, добрая репутация и - я люблю подчеркивать этот термин - самоуважение, т. е. достоинство, сопрягаемое с моральными качествами человеческой личности. Возможно, тут позволено сделать еще шаг и предположить, что это глубинное признание самоуважения может способствовать работе скорби, благодаря чему обиженная душа примиряется с собой, интериоризируя фигуру утраченного любимого предмета. Таково немного неожиданное применение знаменитых слов Апостола: "Истина освободит вас". Нет нужды повтоять, что в грандиозных судебных процессах, если таковые еще не существуют, коим дали повод бедствия века, эта работа скорби Н| предлагается не только жертвам, но и их потомкам, родственникам и союзникам, чье горе достойно почитания. В этой работе скорби, продлевающей общественное признание потерпевшего, можно признать моральный, а уже не просто эстетический вариант катарсиса, вызываемого, по Аристотелю, трагическим зрелищем.

Ставится и еще один вопрос: нет ли в санкции чего-либо, - зависящего от общественного мнения! Ответ должен быть: “есть". Общественное мнение служит сначала средством переноса, затем усилителем и, наконец, рупором желания мести. Стало быть, нет необходимости чрезмерно подчеркивать эффект публичности - в смысле доведения до публики - который СМИ придают церемонии судебного процесса и обнародованию наказаний. Такая публичность должна состоять в воспитании

161

публики в духе справедливости, в дисциплинировании порочного желания мести. Первый порог такого воспитания состоит в негодовании; этого слова мы пока еще не произнесли, но негодование, слабо отличаясь от жажды мести, уже начинает отдаляться от последней, как только обращается к измерению несправедливости свершившегося зла. В этом смысле негодование уже измеряется смыслом закона и усиливается публичной смутой вызываемой правонарушением. Кроме того, свойством негодования является связь между эмоцией, вызванной зрелищем попранного закона, и эмоцией, вызванной зрелищем униженияЯ личности. И как раз на всех этих основаниях негодование образует основополагающее чувство, исходя из которого воспитание публики в духе справедливости имеет шансы на успех. Словом, в санкции есть нечто, обязанное еще и общественному мнению, что увенчивается неким катарсисом мести.

Остается последний вопрос: в чем и до какой степени санкция причитается виновному, осужденному? Ответ на этот вопрос обусловливает все движение предложенной последовательности: санкция-реабилитация-прощение. В начале нашего маршрута субъект уголовного права имплицитно считался пассивным: быть наказуемым, быть реабилитируемым, быть прощаемым; считается, что подсудимый должен пройти все эти состояния. Но ведь мы сказали, что судебный процесс уже превратил его в действующее лицо, в протагониста дебатов; так как же, кроме прочего, сделать его протагонистом, действующим лицом санкции? Не следует ли сказать - по крайней мере в идеальном смысле - что санкция достигла бы цели, исполнила бы свою задачу, если бы наказание было если не принято, то по меньшей мере понято тем, кто ему подвергается? Эта пограничная идея, которую, может быть, следовало бы назвать регулятивной идеей, подразумевается идеей признания: признания истца в качестве жертвы, признания обвиняемого в качестве виновного. Но ведь если признание проходит свой путь в душе оскорбленной личности в форме восстановления самоуважения, то разве признание себя виновным не является симметричным элементом, ожидаемым от такого признания самостью жертвы? Я утверждаю, что именно здесь содержится регулятивная

162

идея осуждения. Если санкции на самом деле предстоит какое-то будущее в формах реабилитации и прощения, о которых мы еще поговорим, - то не требуется ли, чтобы после получения санкции обвиняемый по крайней мере признал бы себя в качестве личности разумной и ответственной, т. е. автора своих поступков? Уже цитированный Гегель довел этот парадокс до утверждения о том, что смертная казнь, которой может быть подвергнуто только человеческое существо, служит способом оказать честь виновному как существу разумному". Разумеется, у нас есть гораздо более веские основания отвергать смертную казнь - пусть даже им будет мысль о том, что мы сами образуем государство, которое, умеряя собственный порыв к мести, запрещает себе вести себя так же, как преступник, воплощенный в фигуре палача. А из аргумента Гегеля мы по меньшей мере можем сохранить то, что наказуемым может быть лишь разумное существо. Пока сама санкция не признана обвиняемым в качестве разумной, она не достигла этого последнего как разумного существа. И как раз этот крах санкции в достижении своей цели в рамках судебного процесса открывает ту последовательность, по пути которой мы сейчас пойдем.

Реабилитация

Для чего, на самом деле, желать продолжить санкцию чем-то еще? Нельзя ли довольствоваться одной санкцией, если жертва и общественное мнение будут удовлетворены? Провал санкции по отношению к не признающему ее осужденному приводит нас к понятию справедливой дистанции, введенной в самом начале нашего рассуждения. Разве осужденный, как правило, получает санкцию не в качестве избытка дистанции? Избытка, выраженного физически и географически в виде задержания, когда тюремное заключение знаменует собой исключение из города? И разве этот избыток символически не характеризуется дополнительными наказаниями: утратой общественного и личного уважения, а также различных правоспособностей как в юридической, так и в гражданской сфере? Отсюда идея того, что санкцию необходимо продолжить постепенным уменьшением этого избытка дистанции и восстановлением

163

дистанции справедливой.

Говоря о реабилитации, авторы программы нашего коллоквиума, возможно, специально не задумывались над узко юридическим ее смыслом. Даже если они правильно ставили акцент на смысле, придаваемом этому термину обычно, т. е. на совокупности мер, сопровождающих исполнение наказания и имеющих целью восстановить способность осужденного вновь стать полноправным гражданином по окончании отбывания наказания, то будет небесполезным - даже в отсутствие какой Я бы то ни было юридической компетенции - на мгновение остановиться на чисто юридических формах реабилитации, и притом в той мере, в какой идея, главенствующая в рассматриваемых операциях, состоит в восстановлении личности в тех правах, в той правоспособности и в том юридическом статусе, какие она утратила.

Здесь следует рассмотреть две основные ситуации. Прежде всего автоматическую и полноправную реабилитацию, которую получает всякий осужденный по отбывании наказания и по истечении срока, пропорционального уровню правонарушения и уровню инстанции, налагающей санкцию. Новый Уголовный кодекс (113/16) говорит о полноправной реабилитации, что она - ликвидирует все виды неправоспособности и поражения в правах". Здесь необходимо подчеркнуть глагол ликвидировать, ключевой для последовательности, завершающейся прощением. Эта "ликвидация" принимает характер возражения в судебном процессе, когда речь идет о торжественном прерывании санкции и объявлении ее неправомочной. Здесь можно подумать об обширных реабилитациях жертв чисток, которые были характерны для преступлений, совершенных тоталитарными государствами; менее тоталитарные или более демократические режимы стремятся исправить последствия и устранить следы таких преступлений ради восстановления чести или полноправия жертв. Здесь можно подумать и об исправлении предположительных судебных ошибок.

Ввиду редкости таких ситуаций речь идет о весьма сложных судебных процедурах, подлежащих ведению Уголовно-процессуального кодекса и определяющих статус истца, бенефициара

164

и следственной инстанции. Я не буду вдаваться в эти процедурные вопросы, ничего не добавляющие к цели, которую преследует полноправная реабилитация и которая, как мы видели, присутствует в таких выражениях, как "ликвидировать все виды неправоспособности", "восстанавливать в правах", т. е., в конечном итоге, восстанавливать основную человеческую правоспособность гражданина, обладающего гражданскими и юридическими правами99.

Совершенно очевидно, что мы ссылаемся на эти идеи ликвидации, восстановления и реституции, когда пытаемся ввести в исполнение наказания проект реабилитации. Речь идет именно о том, чтобы вернуть осужденному возможность по истечении наказания вновь стать полноправным гражданином, а значит, положить конец физическому и символическому его исключению, высшая степень которого воплощена в тюремном заключении.

Я не буду здесь вдаваться в рассмотрение проектов перевоспитания, направленных на ресоциализацию осужденных. Эти проекты относятся к сфере того, что можно назвать педагогикой наказания. Ограничусь несколькими предложениями, способными понятийно прояснить термин "реабилитация" в общем русле моего изложения. Прежде всего я предлагаю поразмыслить над одним из предложений Антуана Гарапона: ввести понятие непрерывности публичного пространства, дабы вписать место тюремного пространства внутрь, а не вовне города; упомяну лишь одно, особенно поразительное применение этого понятия, которое - по крайней мере насколько мне известно - пока является весьма новым. Разве правонарушения, совершенные в тюремном пространстве, не должны рассматриваться такими же судами, что и все преступления, совершенные в пространстве юрисдикции государства? А вот еще одна составляющая перевоспитания ради возвращения к жизни в обществе: под одной и той же фигурной скобкой следует расположить все не относящиеся к безопасности аспекты исполнения наказания - независимо от того, идет ли речь о здоровье, о труде, об образовании, о досуге, о праве на посещения и даже на нормальное отправление сексуальности и т. д.. Направляющей

165

идеей, которая объединяет многочисленные меры, имеющие ввиду разнообразное вмешательство, является идея ликвидации неправоспособности и восстановления правоспособности. Именно с этой точки зрения следовало бы возобновить дискуссию о продолжительности сроков наказаний. Если рассматривать их не только с точки зрения безопасности, т. е. легитимной защиты общества, то здесь следовало бы принять в рассмотрение время наказания, пережитое узником; из нескольких доступных мне трудов по психологии узников следует, что время Щ наказания переживается согласно различным модальностям, в зависимости от того, рассматриваем ли мы ближайший временной сегмент судебного процесса, когда время переживается под знаком воспоминаний об этом испытании; затем - рассматриваем ли мы средний срок наказания, когда общение с тюремной средой поглощает все заботы узника; наконец - заключительная часть наказания, когда перспективы освобождения занимают все умственное пространство узника. В результате получается, что череда этих последовательных фигур переживания времени наказания полностью изменяется в зависимости от длительности наказания. Можно предположить, что если исполнение наказания перейдет некий временной порог, то оно станет равнозначным процессу ускоренной десоциализации. Исключение из общества постепенно порождает дикого зверя, а не свободную личность, а также идет в ущерб всем проектам ресоциализации. Эта тревожная перспектива не остается без влияния даже на относящиеся к безопасности аспекты исполнения наказаний. Да позволено мне будет сказать в этом отношении, что понятие "реальной вечности" представляет собой вопиющее отвержение всякой идеи реабилитации, и поэтому абсолютный отказ от какого бы то ни было восстановления - в самом исполнении наказания - справедливой дистанции между заключенным и остальным обществом.

^ Амнистия и помилование

От идеи реабилитации нельзя непосредственно перейти к идее прощения, не остановившись вкратце на двух диспозициях,

166

которые можно считать промежуточными: на амнистии и помиловании. С этим последним можно разобраться достаточно быстро, так как оно представляет собой "королевскую прерогативу" с теми же последствиями, касающимися ликвидации основных и второстепенных наказаний, что и у реабилитации. Более подробно следует поговорить об амнистии: ведь эта разновидность реабилитации исходит не из юридической, но из политической инстанции, т. е. в принципе из парламента, даже если фактически руководство операцией присваивается исполнительной властью. Если же я все-таки останавливаюсь на вопросе об амнистии, то лишь в той мере, в какой - вопреки видимости - амнистия нисколько не способствует правильному пониманию идеи прощения. Во многих отношениях она образует антитезу прощению. Амнистия, каковой в широчайшем объеме пользовался французский республиканский режим после амнистии коммунаров, фактически состоит в ликвидации вины, выходящей далеко за пределы исполнения наказаний. К запрету всякого правосудного действия, а значит, к запрету всякого преследования преступников, добавляется запрет на упоминание самих фактов, квалифицируемых в качестве преступлений. Стало быть, речь идет о подлинной институциональной амнезии, приглашающей поступать так, как если бы событие не имело места100. Многие авторы с какой-то тревогой замечали, что в затее по стиранию даже следов травматических событий есть нечто магическое и даже безнадежное; как если бы можно было вообще стереть пятна крови на руках леди Макбет! Какова цель всего этого? Несомненно, национальное примирение. В этом отношении совершенно легитимным является желание залатать забвением дыры социального тела. Но можно побеспокоиться и о цене, которую придется заплатить за это утверждение (названное мною магическим и безнадежным) неделимого характера суверенного политического тела. И как раз в якобинской концепции государство отождествляет свою предполагаемую рациональность с универсальным, а именно с необходимостью периодически стирать следы злодеяний, совершенных одними людьми по отношению к другим; воспоминания о таких злодеяниях образуют живое отвержение притязаний государства

167

на рациональность. За это приходится платить непомерную цену. В такой неосуществимой претензии стереть все следы публичных разногласий присутствуют все злодеяния забвения. В этом то смысле амнистия и является противоположностью прощения, которое, как мы настаиваем, требует памяти. И тогда историку (чья задача становится неимоверно трудной из-за этого утверждения институционального забвения) выпадает на долю выработать дискурс, противодействующий псевдоюридическим попыткам ликвидации фактов. В этом случае задача историка принимает подрывной оборот - в той мере, в какой в ней выражается Немезида следов.

Прощение

Идею прощения нелегко правильно расположить на линии, вычерчиваемой тремя терминами - санкцией, реабилитацией и прощением. О прощении можно сказать две противоположные, но, может быть, в равной степени необходимые, и даже взаимодополняющие вещи, касающиеся связей между прощением и всевозможными юридическими формами, охватывающими санкцию, реабилитацию, прощение и амнистию. С одной стороны, прощение фактически не принадлежит к юридическому порядку; оно не относится даже к плоскости права. О прощении следует говорить так, как Паскаль говорит о милосердии в знаменитом фрагменте о "трех порядках": о порядке тел, порядке духов и порядке милосердия. Прощение на самом деле ускользает от права - как по логике, так и по целенаправленности. С одной точки зрения, которую можно назвать эпистемологической, прощение относится к сфере экономики дара - ввиду артикулирующей его логики изобилия, которую следует противопоставить руководящей правосудием логике эквивалентности; в этом отношении прощение является не только сверхъюридической, но и сверхэтической ценностью. Но по целенаправленности прощение все-таки не ускользает от права. Чтобы понять прощение, для начала необходимо установить, кто может осуществлять его. Если говорить в абсолютных терминах, то это может быть только жертва. В этом отношении прощение никогда не может вытекать из обязанности.

168

Прощения можно лишь просить, но и на эту просьбу можно ответить законным отказом. Поэтому прощение должно сначала столкнуться с непростительным, т. е. с бесконечным долгом, с неискупимым проступком. На этом основании, хотя прощение и не связано с обязанностью, его все-таки можно назвать целенаправленным. И эта целенаправленность соотносится с памятью. "Проект" прощения не в том, чтобы ликвидировать память; но это и не забвение; совсем наоборот, проект прощения, состоящий в оставлении долга, несовместим с проектом устранения забвения101. Прощение есть своего рода исцеление памяти, завершение работы ее скорби; будучи избавленной от груза долга, память освобождается ради значительных замыслов. Прощение наделяет память неким будущим.

Если основываться на этом, то не будет запретным задаться вопросом о том, оказывает ли прощение какое-либо вторичное воздействие на сам юридический порядок - в той мере, в какой, ускользая от него, прощение над ним возвышается. По этому поводу я скажу две вещи. С одной стороны, будучи горизонтом последовательности "санкция-реабилитация-прощение", прощение служит постоянным напоминанием о том, что правосудие бывает лишь человеческим и что оно не может вырасти до окончательного суждения. Кроме того, разве нельзя считать "возвышением" прощения над правосудием всевозможные проявления сострадания и благожелательности в рамках самого отправления правосудия - ведь правосудие, движимое милосердием, в пределах собственной сферы нацелено на ту крайность, которую, начиная с Аристотеля, мы называем справедливостью? Наконец, в качестве итоговой я хотел бы предложить следующую идею: не полагается ли прощению сопровождатъ правосудие в его усилиях, направленных на то, чтобы в символическом плане исключить сакральный компонент мести, на который мы намекнули в самом начале? Ведь правосудие фактически стремится отмежеваться не только от необузданной мести, но и от мести сакральной, которая требует крови за кровь и сама притязает считаться правосудием. В наиболее глубинном символическом плане здесь происходит отделение Дике, человеческого правосудия, человеческой справедливости, от Фемиды,

169

последнего и мрачного прибежища приравнивания Мести (с большой буквы) к Правосудию (тоже с большой буквы). Не дело ли прощения - насылать на эту недоброжелательную сакральность катарсис, который превратит ее в сакрольность благожелательную? Греческая трагедия, в первую очередь "Орестея", научила нас тому, что Эриннии (мстительницы) и Эвмениды (благожелательные) суть одно и то же. С блистательной лаконичностью Гегель в "Основах философии права"102 замечает:

^ Спят Эвмениды, но преступленье их будит.

170


Совесть и закон
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   22

Похожие:

Справедливое iconПроект “За Здоровое и Справедливое будущее”
...
Справедливое iconНикита Алексеевич Наймушин Первый и последний Наймушин Никита Алексеевич Первый и последний
Земля пережила ядерную войну, но человечество выжило, изменив свою природу в лучшую сторону. Новый вид людей исцелил нанесенные планете...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница