Справедливое


НазваниеСправедливое
страница6/22
Дата публикации13.08.2013
Размер3.66 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Право > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

^ Эстетическое и политическое суждение по Ханне Арендт*

Цель этого эссе - проверка тезиса Ханны Арендт, изложенного в третьем томе (к несчастью, незаконченном и изданном посмертно) ее триады Thinking, Willing, Judging56, - тезиса о том, « что из корпуса кантовских сочинений условно называемых философией истории, можно извлечь теорию политического суждения, которая удовлетворяла бы критериям, применяемым к эстетическому суждению в третьей "Критике", "Критике способности суждения".

^ Эстетическое суждение: Кант

Прежде чем непосредственно приступить к гипотезам Ханны Арендт, было бы полезным кратко напомнить анализ, посвященный Кантом рефлектирующему суждению, одним из выражений которого является суждение эстетическое, - сделав акцент на способности этого анализа быть экстраполированным за пределы поля, охваченного третьей "Критикой". Я не перехожу прямо к анализу эстетического суждения только и задерживаюсь на включающем его понятии рефлектирующего суждения для того, чтобы оставить место альтернативной интерпретации политической философии Канта, которая выступала бы под эгидой рефлектирующего суждения не только в его эстетической разновидности. Таким образом, я исхожу из объединения эстетического и телеологического суждений в общем понятии "рефлектирующего суждения".

Прежде всего стоит сказать, что для такого объединения потребовалось бы коренное преобразование самой концепции суждения. Вся докантовская философская традиция опиралась на логическое определение суждения как предикативного акта (предикат приписывался субъекту). Фундаментальное ниспровержение Кантом этой традиции состояло в замещении идеи

110

атрибуции (или предикации) идеей субсумации, то есть акта, благодаря которому случай "подпадает" под правило. Великое новшество третьей "Критики" по отношению к первой в том, что она допускает удвоение идеи субсумации: в первой "Критике" субсумация в некотором смысле действует "сверху вниз", от правила к факту опыта; это - определяющее суждение, названное так потому, что в приложении правила к случаю суждение приписывает опыту истинную ценность, заключающуюся в объективности (не отсылая к идее соответствия вещи в себе = X). Критика способности суждения вводит в гипотезу обратное действие субсумации: для данного случая "находится" соответствующее правило, под которое подводится единичный опыт; суждение является "всего лишь" рефлектирующим, потому что трансцендентальный субъект не определяет никакую приемлемую универсальную объективность, но принимает в расчет только приемы, которые разум использует в операции субсумации, происходящей в некотором смысле "снизу вверх"57. Именно об этой амплитуде понятия рефлектирующего суждения нужно помнить в дальнейшей дискуссии. Тем не менее нельзя обойти молчанием первенство, которое сам Кант оставляет за эстетическим суждением по отношению к телеологическому. Причина этого первенства в том, что порядок природы, осмысленный в идее целесообразности, сам по себе обладает эстетическим измерением в силу самого его отношения к субъекту, а не к объекту. Порядок же трогает нас лишь в том, что нам нравится. В то же время эстетическое суждение необходимо телеологическому суждению как первая составляющая рефлектирующего суждения, и таким образом, с точки зрения чистой рефлексии. Начиная с секции VII "Введения", Кант может писать: 'Тогда предмет называется прекрасным, а способность выносить суждение на основании такого удовольствия (следовательно, выносить общезначимое суждение) называется вкусом".58

Нельзя сказать механически: нечто не нравится, поскольку оно не отвечает никакому ожиданию (Absicht), способному сбыться или принести разочарование. Таким образом, представляется законным поместить суждение вкуса во главу исследования, первой целью которого было обнаружить развитие этого

111

суждения в рефлексии над природной целесообразностью, демонстрируемой живыми организмами. Хрупкое единство двух частей третьей Критики в конечном счете основывается на этой возможности перемещать акцент либо на удовольствие от порядка, либо на его телеологическую структуру. Предоставленной себе самой трансцендентальной эстетике угрожало бы впадение в психологизм; трансцендентальной телеологии же - в натурализм. Что касается определенного примата суждения вкуса по отношению к телеологическому суждению - он обеспечивается легче распознаваемым родством между прекрасным и нашим ожиданием чистого удовольствия.

Сказав это, мы запомним два признака суждения вкуса: во-первых, вкус - это суждение, и, во-вторых, только его сообщаемость обеспечивает ему всеобщность. Эти признаки образуют две основные линии "Аналитики прекрасного" (которую далее, как мы увидим, дополнит "Аналитика возвышенного").

А) Во-первых, суждение удивительным образом опирается на более глубинное чувство, чем зрение или слух, а именно на вкус (Geschmack). Вслед за Грасианом Кант подчеркивает сначала непосредственно различающий характер вкуса (то есть способность отличать прекрасное от безобразного), потом его привязанность к единичному, и, наконец, способность к рефлексии. Но вот над чем рефлексирует вкус? Над свободной игрой репрезентативных способностей, по сути, воображения (и его спонтанного характера) и рассудка (как функции упорядочения). Эстетическое удовольствие, источник которого - рефлексия над этой игрой, является чистым удовольствием. Чистым прежде всего потому, что суждение вкуса не дает нам никакого знания об объекте, ни в себе, ни как о феномене познания. Кроме того, чистое удовольствие избавлено от моральной цензуры, поскольку именно его связь с игрой воображения и рассудка обеспечивает ему бескорыстность. Рефлексивный характер этого суждения зависит исключительно от сделанной отсылки, не от принадлежности прекрасной вещи, но от состояния свободной игры репрезентативных способностей. Чтобы подчеркнуть странность этого "качественного" момента, Кант решается на два парадокса, интригующие всех его интерпретаторов.

112

Первый парадокс состоит в том, что нечто нравится без понятия, то есть без объективирующей цели (visée) и претензии на истину. Этот парадокс объясняется оппозицией между объективирующей, то есть образующей понятие, целью и целью рефлексивной, применимой только к взаимодействию воображения и рассудка. Именно этот парадокс подготавливает как к своего рода перемещению за пределы эстетического поля, попытку которого предприняла Ханна Арендт. Запомним поэтому эту идею свободного взаимодействия, полюса которого образуют, с одной стороны, рассудок, то есть функция упорядочения, а с другой - воображение, то есть функция изобретения, творчества, фантазии.

Второй парадокс, с помощью которого Кант подчеркивает странность удовольствия, заключенного в суждении вкуса, - это идея целесообразности без цели, изложенная под названием "третьего момента" в "Аналитике прекрасного" (§ X). Под целесообразностью здесь имеется в виду такая внутренняя композиция, что части соединяются как друг с другом, так и с целым; целесообразность обнаруживается также в организации живых существ, и о ней говорится во второй части Критики способности суждения. Но здесь речь идет о "целесообразности без цели" в том смысле, что она не намеренна, не является проектом, как если бы это была случайность в отношениях между средствами и целью в определяющих техниках человеческого praxis'a. Прекрасный цветок представляет такую гармоничную композицию без отсылки к преднамеренной деятельности.

В) Во-вторых, суждение вкуса неожиданно претендует на всеобщность. Не о вкусах ли мы все время спорим? Выход: вкус подпадает под очень оригинальную форму всеобщности, а именно под сообщаемостъ. Вкус - это разделенное чувство. Разделяется здесь не что иное, как рефлексия над свободной игрой репрезентативных способностей. Таким образом, вкус становится всеобщим не так, как объективные представления или практические максимы свободной воли. Уравнивание всеобщности и сообщаемости также беспрецедентно для двух остальных Критик. Нужно осознавать значимость парадокса такого рода сообщаемости: это подлинный парадокс, поскольку ничто

113

не кажется в большей мере несообщаемым, чем чистое удовольствие. Но постольку, поскольку удовольствие схвачено в созерцании внутренней целесообразности, то есть в отношениях приличий, установленных свободной игрой способностей, это удовольствие по праву может быть разделенным, и в идеале - всеми. Ценить прекрасную вещь - значит, признавать, что эта вещь "должна содержать основание для благоволения каждого"59 (заголовок § 6: "Прекрасное есть то, что без понятий представляется как предмет всеобщего благоволения"). Отделить всеобщность от объективности, связать ее с тем, что нравится без понятия, и более того, с тем, что представляет собой форму целесообразности и при этом не должно трактоваться как способ достижения намеченной и обдуманной цели, - все это составляет фронт крайней дерзости в вопросе о всеобщности, если сообщаемость не является следствием всеобщности заранее предположенной. Именно этот парадокс сообщаемости, лежащей в основании всеобщности, заманчиво обнаружить не только в эстетике (но и в частности, в области политики, а также истории или, при случае, права).

В "Аналитике прекрасного" Кант исследовал только самые доступные следствия этого парадокса: такие, как образцовость прекрасного, требующая "следования" (Nachfolge), но не подражания (Nachahmung). под угрозой того, что прекрасное перестанет быть суждением, то есть критическим различением. Такое различие между следованием и подражанием открывает путь масштабным соображениям о диалектике традиции и нововведения.

То, что Кант опирается здесь на известный топос "здравого смысла"18,

не должно сбивать с толку - поскольку все его усилие состоит в том, чтобы отличить этот здравый смысл от эмпирического согласия (которое было бы не чем иным, как социологическим следствием рабского подражания). "Четвертый момент" "Аналитики прекрасного", посвященный "модальности" суждения вкуса, опирается именно на особого рода необходимость, связанную с этой универсальной сообщаемостью чувства прекрасного (у Гадамера, в первой части "Истины и метода", можно найти подробный анализ традиции "здравого смысла";

114

весьма склонного к презрению и бессмыслице, но вместе с тем весьма трудного для осмысления в точных терминах, например, в терминах "образцовости", смешивающих историчность и постоянство).

С) Мы ничего не сказали здесь об "Аналитике возвышенного", которой Кант дополнил свою аналитику прекрасного. Возвышенное отнюдь не смягчает, а усиливает парадоксы нравящегося без понятия и целесообразности без цели. В этой "Аналитике" Кант попытался дать отчет о двух различных функциях взаимодействия воображения и рассудка: взаимодействия гармоничного, пропорционального, успокаивающего - и взаимодействия расстраивающего, непропорционального, чрезмерность которого излишне возбуждает мышление. Эта диалектика рассудительного воображаемого находит параллель также за пределами эстетики. Доводя эту диалектику до недалекой точки разрыва свободного взаимодействия воображения и рассудка, иначе говоря, фантазии и порядка, возвышенное открывает пространство, в которое могут попадать определенные процедуры, формирующие рефлектирующее суждение не только в поле эстетики. Возвышенное в свою очередь может представать в двух формах: в "математическом" возвышенном наше воображение утомлено, перегружено, поглощено "абсолютно великим", то есть несравненно великим; и тогда способность суждения оценивает, не измеряя, то, что по сути неизмеримо. Работа воображения, терпящего неудачу в соизмерении из-за своего стремления к бесконечности поражающего величия возвышенного, находит достойные внимания эквиваленты в других регистрах, нежели эстетический, в частности, в негативной возвышенности чудовищных исторических событий. Что же касается "динамического" возвышенного, его источник - в неравенстве наших сил и сил природы, которые раздавили бы нас, если бы мы не были защищены от их ударов; эта несоразмерность также находит параллели не только в эстетике. Канта, правда, интересуют не эти возможности для экстраполяции, а открытость эстетики в сторону этического, обеспеченного возвышенным; действительно, эстетика возвышенного способствует прежде всего провозглашению нашего превосходства как моральных существ.

115

Мы не последуем за Кантом по этому пути, ориентирующем эстетику на этику. Нас занимает прежде всего работа воображения, приглашающая к "расширению мышления".

D) Нельзя заканчивать критику эстетического суждения на "Аналитике прекрасного", даже дополненной аналитикой "возвышенного". Необходимо принять в расчет "Диалектику гения и вкуса", достигающую кульминации в параграфе 48. С этого момента можно говорить о прекрасном, не уточняя, основывается ли суждение вкуса на произведении природы (эта роза прекрасна) или на творении человеческого мастерства. Кант настаивает на второстепенности момента "сделанности", чтобы не допустить смешения внешней целесообразности с целесообразностью без цели прекрасного как такового. Вот почему примат природы подтверждается в самом средоточии исследования изящных искусств. Это высказано в параграфе 45: "Изящное искусство есть такое искусство, которое одновременно представляется нам природой".60

Действительно, необходимо, чтобы целесообразность, заметная в произведениях изящных искусств, не казалась преднамеренной, хотя она является таковой: в этом заголовке на первый взгляд сообщается нечто поразительное. Красота искусства вторично подчиняется красоте природы в тезисе о том, что гений, создающий произведение искусства, - это природный дар: "Гений, - говорит Кант, - это талант (дар природы), который дает искусству правила" (§ 46)61.

Тем не менее, что гений и вкус противопоставляются, устанавливая таким образом предел подобной заботе о подчинении искусства природе. Кант заходит в этой оппозиции далеко, насколько это возможно: подобно тому, как вкус размышляет постфактум, гений изобретает без правил, в некотором смысле опережая себя самого. Творческая функция, источник оригинальности, противопоставляется различающей функции вкуса. И если великие произведения являются образцами, их образцовость в еще большей степени, чем образцовость природы, безусловно противостоит рабскому и однообразному подражанию. Именно здесь обретает весь смысл оппозиция "следования" и "подражания". И, стало быть, нужно признать:

116

"Для суждения о прекрасных предметах как таковых требуется вкус, для самого же изящного искусства, то есть для создания подобных предметов, требуется гений".62 Требуется в ущерб вкусу? Но лишь до определенного предела: "Вкус есть лишь способность суждения, а не продуктивная способность".63

Кант, как кажется, с большим трудом обеспечивает равенство во взаимодействии между гением и вкусом: "Вкус, как и способность суждения вообще, есть дисциплина (воспитание) гения; она сильно подрезает ему крылья и делает его благонравным или изысканным; вместе с тем вкус осуществляет руководство гением, указывая ему, до каких пределов и до какой степени он может доходить, оставаясь целесообразным; внося ясность и порядок в полноту мыслей, вкус делает идеи устойчивыми, способными вызывать длительное и всеобщее одобрение, побуждать к деятельности других и постоянно развивать культуру" (§ 50).64

Это соревнование между гением и вкусом окажется для нас очень важным, когда мы перенесем его на уровень политического суждения. У Ханны Арендт оно станет соревнованием всемирно-гражданского зрителя и исторического деятеля. Таким образом, вопрос, подобный тому, что ставит эта конфронтация между вкусом и гением, возникнет в области политики. И не останется ли последнее слово за незаинтересованным зрителем великих событий, которые тем не менее входят в историю только благодаря образцовости, сопоставимой с образцовостью гения?

^ От эстетического суждения к политическому: Ханна Арендт

Попытку, предпринятую Ханной Арендт в Суждении - не стоит забывать, повторю, о незаконченности этой книги, - на первый взгляд можно принять за пари, поскольку в конечном счете плодотворнее пытаться очистить концепцию политического суждения от теории суждения вкуса, чем еще раз связывать эту концепцию с теорией телеологического суждения через философию истории. Это великое пари, потому что связи между философией истории и телеологическим суждением в

117

произведениях Канта гораздо заметнее - не потому ли, что Кант написал свою философию истории, тогда как политическая философия, которую Ханна Арендт приписывает Канту, по большей части реконструирована, если не остается в зачаточном, и даже виртуальном состоянии?

Интерес, который продолжает вызывать такой текст, как ^ Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане (1784)65, состоит именно в том, что, какими бы ни были в Идее... следы природной телеологии, задача такой философии истории - не что иное, как обнаружение места политической философии. Правда, эта политическая философия не является философией политического суждения: она ограничивается постановкой политической задачи, возложенной на род человеческий по отношению к целесообразности природы, то есть по отношению к врожденным предрасположенностям человечества. Само выражение "во всемирно-гражданском плане" выражает уникальность такого соединения. Девять положений этой статьи предназначены установить, шаг за шагом, условия возможности перехода от природной телеологии к всемирному гражданству: иначе говоря, от космоса к полису19. Поворот в статье происходит в положениях V, VI и VII, где утверждается, что именно через "объединяющую неуживчивость", управляющую отношениями в непросвещенном человечестве, природа осуществляет свое давление на человеческий род, который она в то же время, всего лишает. В этих тезисах, развивающих собственно политическое измерение статьи, создание гражданского общества, "управляющего правом всеобщим образом", представлено не как подарок природы, но как задача, а точнее, проблема, которую нужно разрешить. Природа не предлагает рзшения, но навязывает одновременно проблему и импульс к ее разрешению. С этого момента мы понимаем, что эта проблема объявляется "самой трудной"; она также "позднее всех решается человеческим родом" (Шестое положение). Таким образом, природа "располагает" к всемирно-гражданскому порядку; но именно людям вверена задача успешно завершить это предприятие.

На мой взгляд, набросок философии политического суждения, предлагаемый Ханной Арендт с опорой на эстетическое

118

суждение, не может быть отделен от ясно очерченной философии истории - основные моменты которой мы только что вспоминали - по трем причинам. Во-первых, эссе 1784 г. уже может быть плодотворно помещено под знак рефлектирующего суждения, несмотря на то что оно написано более чем на десять лет раньше, чем "Критика способности суждения". Не является ли понятие "совершенного гражданского устройства", которому посвящено седьмое положение эссе, идеей, позволяющей подвести под нее (subsumer) эмпирические признаки многообещающего развития человеческого рода? С этой точки зрения весьма назидательно девятое положение: "Правда, писать историю, исходя из идеи о том, каким должен быть обычный ход вещей, если бы он совершался сообразно некоторым разумным целям, представляется странным и нелепым намерением; кажется, что с такой целью можно создать только роман".66

Почему же история - не роман? Именно в серии ответов Канта на это подозрение я вижу, что то, что я предлагаю называть отметиной в пустоте рефлектирующего суждения, еще не тематизировано. Первая причина: "Если, однако, мы вправе допустить, что природа даже в проявлениях человеческой свободы действует не без плана и конечной цели, то эта идея могла бы стать весьма полезной; и хотя мы теперь слишком близоруки для того, чтобы проникнуть взором в тайный механизм ее устройства, но, руководствуясь этой идеей, мы могли бы беспорядочный агрегат человеческих поступков, по крайней мере в целом, представить как систему".67

Идея, служащая путеводной нитью при переходе от агрегата к системе - не идея ли это о природе рефлектирующего суждения? Ни фантастическая греза, ни трансцендентальный императив, но направляющая Идея. Отсюда мое соображение: тогда политическое суждение, которое выделяет Ханна Арендт, - не единственная возможная экстраполяция критической теории рефлектирующего суждения. Вторая причина: свидетельства Идеи, служащей путеводной нитью всемирно-гражданской точке зрения на историю, - только знаки, симптомы, указания, питающие "надежду, что после некоторых преобразовательных революций осуществится наконец то, что природа наметила

119

своей высшей целью, а именно всеобщее всемирно-гражданское состояние..." (Восьмое положение).68

Итак, не это ли созвездие позитивных знаков рефлектирующее суждение соберет и, если следовать анализу Ханны Арендт пустит в дело? И, наконец, последняя причина: нотка надежды, на которой заканчивается статья 1784 г., не только не чужда тому, что назовут политическим суждением, но неотделима от него в той мере, в какой, как мы увидим, политическое суждение не может быть ограничено ретроспекцией, но предполагает перспективное, и даже "пророческое" измерение.

Ханна Арендт считала, что, пытаясь реконструировать философию политического суждения, она может обойтись без философии истории. Прежде всего потому, что субъектом истории являются не граждане в их индивидуальности, но человеческий род как целое, что утверждается в Первом положении статьи 1784 г. Другая причина: если можно отстаивать точку зрения, что философии истории Вико. Гегеля или Маркса затмили философию истории Канта, то его предполагаемой философии политического суждения не угрожает подобное охлаждение. Более того, она могла бы стать обещанием критической и не спекулятивной философии истории, которой требует взгляд на фрагментарные истории, тесно связанные с политическим суждением. С этой точки зрения Ханна Арендт смогла законно сформулировать подозрение, что философия истории, оставаясь зависимой от философии природы и сознательно ориентированной на будущее человеческого рода, становится фоном для интереса, обращенного на политику как таковую, то есть как отличную от простой способности жить в обществе.

Это значит, что первой темой такой политической философии стала бы множественность, предполагаемая стремлением к совместной жизни, лежащем в основе политического; и это условие множественности, очевидно, родственно требованию сообщаемости, предполагаемой суждением вкуса. И тогда это понятие третьей Критики не только получает решающее освещение своей роли в рамках политического суждения, но и взамен предлагает способы политического истолкования суждения вкуса. Вспомним о парадоксе: как понять, что вкус, чувство

120

более глубинное, чем зрение или слух, выступает как превосходно сообщаемое внутреннее различение в удовольствии? И тем, что обеспечивало переход от внутренней субъективности вкуса к сообщаемости, тем, что придавало ему всеобщность, оказался здравый смысл (sens commun). Тогда правомерно спросить не является ли здравый смысл, если не по сути, то по крайней мере по предназначению, величиной политической, а именно - одновременно условием и следствием совместной жизни, определяющей для политического тела. Ханна Арендт различает латинское употребление sensus communis и расхожее понятие здравого смысла как данной социологической величины. Разумеется, sensus communis есть чувство сообщества, разделяемое простыми людьми без помощи философии. Но требование придать ему надлежащий статус отделяет это понятие от всякой эмпирической данности.

Второй темой стала бы единичность политического суждения, сравнимая с единичностью суждения эстетического (Эта роза прекрасна); понятое таким образом политическое суждение имеет целью не упразднить, а оправдать уникальность исторических событий. Но эта единичность не любая, а образцовая. Эта черта - образцовость единичного - обща суждению вкуса и историческому суждению. В этом заключается оправдание только что введенного понятия sensus communis: то, что различает и распознает sensus communis, есть образцовость особенного. С этой точки зрения сближение образцовости великих событий, дающих или возвращающих нам надежду, и прекрасных вещей или произведений предоставило бы новую точку опоры для образцовости философии политического суждения, в дальнейшем освобожденной от опеки природной целесообразности. Именно в свете этой темы образцовости может быть понята показательная, симптоматичная ценность таких событий, как Французская революция.

В-третьих, следовало бы подчеркнуть примат ретроспективной точки зрения зрителя над перспективной точкой зрения активных участников истории. Здесь снова обнаруживается уже встречавшаяся на уровне эстетики оппозиция между вкусом и гением, различием для одного и созиданием для другого.

121

Именно для такого зрителя значение определенных поразительных событий прошлого обретает ценность ростка надежды, в противоположность меланхолии, подпитываемой нерефлексивным чувством. С этой точки зрения кажущееся противоречие, возникающее между несколькими оценками Кантом Французской революции, находит здесь разрешение. Так, в "Споре факультетов"69 (2-й раздел, §5) Кант пишет: "Человеческому роду должен быть присущ известный опыт, который, находя выражение в каком-то событии, свидетельствовал бы о его свойствах и способности быть причиной своего движения к лучшему и его творцом (так как это должно быть деянием наделенного свободой существа). Но предсказать событие как действие данной причины можно лишь в том случае, если будут налицо обстоятельства, способствующие этому".70

Важно, что это событие - Французская революция - обретает смысл именно в ретроспекции и для зрителя, не задействованного в создании события: "В этой игре великих преобразований открыто проявляет себя лишь образ мышления зрителей и заявляет во всеуслышание о таком всеобщем и вместе с тем бескорыстном их сочувствии играющим на одной стороне против играющих на другой, что такая партийность может оказаться опасной и очень повредить им; это доказывает (своей всеобщностью), что человеческий род в целом обладает характером, и - (своим бескорыстием), что этот характер, по крайней мере в задатках, морален; и он не только позволяет надеяться на продвижение к лучшему, но уже сам по себе есть таковое, насколько это возможно для него в данный момент".71

Несмотря на Террор, эта революция "находит в сердцах всех зрителей (не вовлеченных в эту игру) равный их сокровенному желанию отклик, граничащий с энтузиазмом, уже одно выражение которого связано с опасностью и который не может иметь никакой другой причины, кроме морального начала в человечестве".72 Как можно заметить, этот текст 1798 г. не отделяет политическое суждение от всемирно-гражданской точки зрения эссе 1784 г.

Итак: для бескорыстного взгляда, задним числом, сообщаемость состоит из множества идущих рука об руку черт.

122

Эти черты суждения вкуса могут быть убедительным образом распространены с эстетики на политику, поскольку любое возможное их применение связано с рефлектирующим суждением: уже на уровне суждения вкуса публичное использование критической мысли выражает Суждение в наибольшей всеобщности - в параграфе 40 "Критики способности суждения" говорится об: "общей (или всеобщей) сообщаемое". И эта сообщаемость недвусмысленно связана с "операцией рефлексии" (там же).

Все эти черты резюмируются в прекрасном выражении "расширенное мышление", предлагаемом в параграфе 40 "^ Критики способности суждения". Это расширение проецирует критический взгляд за пределы социологической близости и обращает его на другие возможные суждения, как только воображение приглашает "встать на место других". Воображать - это не только представлять себе отсутствующую вещь, но и ставить себя на место другого человеческого существа, близкого или далекого.

Можно последовать за Ханной Арендт в ее попытке сблизить сообщаемость эстетического суждения с "откликом", который, по приведенной выше цитате, большое политическое событие может вызвать в "сердцах всех зрителей". Далее мы в достаточной мере озаботимся опасностями эстетизации политики; но нужно отдать должное счастливой находке, взамен позволяющей Эстетике возвыситься с политической точки зрения и, почему бы и не сказать этого, с точки зрения всемирно-гражданской; действительно, в той мере, в какой кантовский гражданин мира, как говорит Ханна Арендт, на самом деле является Weltbetrachter, зрителем мира, именно отстраненный от зрителя взгляд, вновь открывает путь к надежде отчаявшимся свидетелям ужасов истории.

Тем не менее этой замечательной реконструкции можно противопоставить две серии оговорок. Первые основываются на радикальном разделении перспективной направленности телеологического суждения в таком тексте, как "Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане", и ретроспективного суждения зрителя на уровне эстетическом и политическом. Образцовость, признаваемая за произведениями искусства, как и за великими событиями, не была бы залогом надежды,

123

если бы образцовость не служила надежде опорой, и даже свидетельством. Каким образом взгляд на прошлое превращается в ожидание, обращенное в будущее, не предполагая какой-либо глубинной телеологии? Надежда у Канта - это мост, переброшенный между взглядом свидетеля и ожиданием пророка. Вспомним последнюю фразу Восьмого положения "Идеи всеобщей истории... ", касающуюся "надежды... что осуществится наконец... всеобщее всемирно-гражданское состояние".

Эта связь между ретроспекцией и надеждой еще раз обнаруживается в почти тождественных терминах в приводимом выше тексте из "^ Спора факультетов". Именно о "пророческой истории человечества" вновь идет речь в 1798 г.: "Человеческому роду должен быть присущ известный опыт, который, находя выражение в каком-то событии, свидетельствовал бы о его свойствах20 и способности быть причиной своего движения к лучшему..."

Это понятие расположенности продолжает объединение телеологической точки зрения с точкой зрения всемирно-гражданской; благодаря ему телеологическое и эстетическое суждения объединяют свои парадигмы в проекте политической философии, как считается, ненаписанной. Мог ли Кант без такого объединения сказать о Французской революции: "подобное событие в истории человечества не будет забыто... "73? Этот седьмой параграф так и озаглавлен "Пророческая история человечества": знаки, ретроспективные для рефлектирующего суждения, являются перспективными с точки зрения проекций, узаконенных благодаря "'расположенности", которой природа наделила человека как существо, предназначенное к всемирно-гражданскому состоянию. Эти замечания смягчают, но не упраздняют парадокс дистанции между точкой зрения зрителя и точкой зрения моралиста действия, которую можно назвать антиреволюционной. Однако ничто не свидетельствует о том, что зритель бесповоротно осуждает практическую инициативу революционера: подобно тому, как вкусу нечего судить, если нет созидающего гения, зрителю Революции нечем восхищаться без отваги революционера.

Только Гегель претендует на разрешение этого парадокса в

124

известном абзаце, которым завершается четвертая глава ^ Феноменологии духа, - в месте, посвященном взаимному "прощению" человека действия и человека, наделенного чувством прекрасного. Похоже, что если у Канта и можно заметить мостки между двумя точками зрения, то их нужно искать в роли, приписываемой просвещенному мнению, единственной, в глазах Канта, компетентной публичной политике, как одновременно субъекту ретроспективного суждения, основанного на свершившейся истории, и надежде, основанной на "расположенности", принятой из рук природы. В противном случае непонятно, как энтузиазм зрителя мог бы участвовать в предвосхищении, благоразумном и умеренном, определяющего прогресса человечества. Только просвещенное мнение способно совместить в восприятии определенных событий значение, которое можно приписать рефлектирующему суждению, и ценность знака, симптома, которым завладевает надежда, когда она обращает ретроспекцию в ожидание.

Вторая линия критики такова: не лучше ли надлежащее место активных и составляющих проекты граждан в таком тексте, как "^ К вечному миру. Философский проект” (1795) определяется в "Учении о праве" (17'96), чем в экстраполяции суждения вкуса? "Проект" оставляет возможность для рефлексии над войной, параллельной той, что только что приводилась по поводу Революции. Война также интерпретируется двумя различными способами: для зрителя и для действующего. Это для первого она порождает смысл, но как проект, который может быть адресован только деятелям текущей истории, она абсолютно осуждается. Как хитрость природы, война приемлема - и, как кажется, терпима - только на взгляд зрителя. И наоборот, как предприятие, подпадающее под моральное суждение, она нетерпима и абсолютно осуждается. В "Проекте вечного мира" война - это то, чего не должно быть: "Ни одно государство не должно насильственно вмешиваться в политическое устройство и управление другого государства"74. "Конечный замысел" природы, а именно установление всемирно-гражданского целого, здесь заменяется собственно юридическим обязательством, и события, чествуемые политическим суждением, обретают место в соединении

125

замысла природы и этого вето практического разума. Таким образом, суждение зрителя не удается гипостазировать, даже если оно позволяет зрителю объять сцену целиком, как это делает в конечном счете философия всеобщей истории. Все, что можно здесь предложить, - это рефлексию, целиком основанную на прошедших событиях, которая открывает свое перспективное измерение благодаря самой критической отстраненности. И тогда нельзя будет однозначным образом связать рефлексию с ретроспекцией. Иначе осуществившиеся события не могли бы нести в себе обещания, и таким образом - будущее.

На мой взгляд, именно в "^ Учении о праве”, слишком строго истолкованном Ханной Арендт, можно найти плодотворные предложения относительно связи между ретроспекцией и перспективой, поскольку "Учение о праве" находится на стыке гражданской точки зрения и точки зрения всемирно-гражданской, находящейся в ведении философии истории. И это возможно в силу проективной потенции того, что заявлено в ''Учении о праве" о правовом государстве и мире между государствами. Философия права оказалась бы, таким образом, в позиции посредника между "расположенностями", зависящими от естественной целесообразности, и моральным требованием правового государства в городе (cité) и меж городами. И нельзя взваливать этот вес исключительно на рефлектирующее суждение. А вот в пользу интерпретации Ханны Арендт, быть может, стоит сказать, что рефлектирующее суждение не дает кантовс-кой философии истории превратиться в философию гегелевского типа, в которой на смену природе заступит Дух, а хитрость природы сменится хитростью разума. Без этого решающего шага, в котором сам Дух замещает человеческий род на позиции субъекта истории, гражданин мира вполне остается, как говорит Ханна Арендт, зрителем мира, а рефлектирующее суждение не примиряется с правилом практического разума - по крайней мере до тех пор пока пренебрегают опосредованием "Учения о праве". Единственное указание на примирение в критической философии - это образцовость, придающая сообщаемости всю остроту будущего и, в силу этого, "пророческое" измерение самому рефлектирующему суждению.

126
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

Справедливое iconПроект “За Здоровое и Справедливое будущее”
...
Справедливое iconНикита Алексеевич Наймушин Первый и последний Наймушин Никита Алексеевич Первый и последний
Земля пережила ядерную войну, но человечество выжило, изменив свою природу в лучшую сторону. Новый вид людей исцелил нанесенные планете...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница