Справедливое


НазваниеСправедливое
страница11/22
Дата публикации13.08.2013
Размер3.66 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Право > Реферат
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22
phronesis'a из греческих трагедий и Аристотелевой этики. Я мог бы извлечь аргумент для себя из трудностей, которые встречает коммуникационная мораль на пути ее применения, столь дорогого сторонникам герменевтического разума (термин из словаря Жана Грейша). Регрессивный путь, выводящий норму к ее основанию, не избавляет нас от прогрессивного пути от нормы к ее осуществлению. Культурные, а точнее говоря, исторические признаки, проявляемые конфликтами, неразрывно присущими конкретным ситуациям соглашения, мешают принимать в расчет контекстуальный характер проявлений этики дискуссии. Эти условия ее применения обязательно затрагивают сами правила осуществления справедливости. Здесь дает о себе знать исторически и культурно обусловленный характер оценок, главенствующих при распределении благ, выражаемых и не выражаемых в денежном отношении, а также при распределении позиций власти и руководства, поручений и почестей, что и составляет теорию справедливости по Джону Ролзу.

193

Не существует универсально пригодной системы распределения (в широчайшем смысле слова); ее многократно переменяемый выбор, связанный с тою борьбой, что отмечает вехами бурную историю обществ, следует принимать во внимание с контекстуали-стской точки зрения. Если мы не хотим замыкаться в рамках бессодержательной свары между универсализмом и контекстуализмом или коммунитаризмом, то, как я предлагаю в "Справедливом I", в процессе принятия решения необходимо правильно сформулировать аргументацию и интерпретацию в ходе применения норм. В этом отношении аргументация в ее кодифицированной и стилизованной форме является лишь абстрактным сегментом в языковом процессе, который в сложных случаях задействует разнообразные языковые игры. Именно на этом уровне образцовость некоторых повествований и оказывает педагогическое и терапевтическое воздействие в точке схождения аргументации и интерпретации. Тем самым долгий путь, ведущий от проблем обоснования к проблемам применения норм, становится тем же самым, что и путь, ведущий за пределы правил справедливости и возвращающий идее честности ту силу, которую Аристотель в своем трактате признавал за добродетелью справедливости.

***

Во втором эссе из настоящего сборника [^ Справедливость и истина] я направляюсь по более прямому и короткому пути, ведущему к прикладным этикам. Я делаю короткое обозрение типичных ситуаций, представляющих конфликты между нормами внешне одинаковой ценности, конфликты между соблюдением нормы и заботой о личностях; между выбором между серым и серым, а не между черным и белым; наконец - здесь пространство сужается - между плохим и наихудшим. Отдельная работа, "Принятие решения в медицинских и судебных суждениях", целиком посвящена этим образцовым случаям в третьей серии наших исследований. Мы верифицируем в нем утверждение, согласно которому в рамках судебного процесса высказать право, произнести слова справедливости (правосудия)

194

означает возвести правила справедливости в плоскость благоразумной честности. Судить по справедливости - высочайшее выражение преобладания справедливого по завершении судебного процесса, в ходе которого мы видим, как благо - согласно стремлению к благой жизни - развивается, плюрализируется и учреждается в наиболее сильном смысле этого слова. Сколь бы важным ни было это путешествие через подразделения практической философии, должное подчеркнуть преобладание в ней идеи справедливости и справедливого, оно все-таки не служит первоочередной целью данного эссе. Точно так же оно не притязает на то, чтобы вновь вписать эту идею в таблицу "великих жанров", которые называли трансцендентальными: благого, истинного, прекрасного. В таком умозрительном режиме мысли они могут быть тремя основными понятиями, способными к взаимопревращению, под эгидой внежанрового понятия бытия. Признаю, что такое умозрение для меня не характерно. Тем не менее начиная с пятидесятых годов я пользовался им в преподавании истории философии в связи с такими диалогами Платона, как 'Теэтет", "Софист", "Парменид", "Филеб", но также в связи со знаменитым текстом из Книги III "Метафизики" Аристотеля, согласно которому бытие высказывается о себе множеством способов. Я вернулся к этим возвышенным мыслям в связи с тем, что мне пришлось руководить изданием номера журнала Revue de métaphysique et de morale, в котором отмечалось его столетие и ставилась задача реактуали-зации предложения Феликса Равессона, одного из основателей журнала, связать истоки морали с метафизикой. Тогда я, воодушевленный мощной рефлексией Станисласа Бретона, захотел вслед за ним выделить префикс мета-. Я увидел, как этот префикс светится в точке схождения вышеупомянутых платоновских диалогов и знаменитого текста Аристотеля "Метафизика". Нельзя ли сказать - как я вновь предлагаю в статье "Тревожащая странность", настоящим изданием не воспроизводимой, - что аристотелическое бытие, взятое под углом актуальности и потенциальности, управляет пирамидой фигур действия издали и свыше, начиная с плана фундаментальной антропологии и заканчивая планом упомянутых в предыдущей статье

195

модальностей (право)способности и не(право)способности тогда как "большие жанры" Платона управляют более крупными категориями, такими, как бытие и небытие, то же самое и иное, единое и множественное, покой и движение - что сказывается в самом заглавии книги "Восприятие себя как Другого"? По-моему, именно на этом уровне радикальности располагается знаменитое умозрение средневековых мыслителей о трансцендентальных понятиях и их взаимопревращении. В указанном же эссе я рассмотрел лишь ту часть этих замысловатых узоров, где справедливое берется в качестве отправной точки и где из него выделяется истинное.

Что же такое истинность справедливого, если принять, что кульминацией справедливого является концепция благого? Оказывается, что, как бы досконально ни занимались этим вопросом средневековые философы, он вновь приобретает актуальность для англоязычной аналитической философии, где господствует скептицизм, а также, как мы видели выше, для трансцендентальной прагматики Апеля и Хабермаса. Забота тех и других при обсуждении моральной истины состоит в том, чтобы предохранить моральные положения либо от субъективного или коллективного произвола, либо от натуралистического сведения деонтических высказываний (это должно быть) к высказываниям констатирующей формы (это есть). В этом отношении мне показалось, что априори конститутивная для автономии синтетическая структура, в той мере, в какой она объединяет полагающую себя самость и навязывающую себя норму, отвечает на вызов скептицизма и редукционизма в результате той диалогической коррекции, о которой мы говорили. Подобно Чарльзу Тейлору, которого я пространно цитирую в одном из эссе второй группы [Lectures: Le fondamental et l'historique: Charles Taylor], я полагаю, что Самость и Благо связываются в глубинном единстве в плоскости того, что автор называет "сильной оценкой".

Итак, если бы я мог внести вклад в эти дебаты, то это было бы нечто иное, нежели теория моральной истины, - это была бы эпистемологическая рефлексия о главенствующем у истоков морали соотношении, существующем между моральными

196

положениями и антропологическими пресуппозициями. Эти пресуппозиции зависят от способа существования субъекта, как считается, имеющего доступ к моральной, юридической и политической проблематике. Мы обнаруживаем здесь идею вменяемости, рассматриваемую на сей раз уже не с точки зрения соотнесенности с другими фигурами (право)способности, перечисленными в "Восприятии себя как Другого", но с точки зрения своего собственно эпистемического содержания. Каково право на истину у того положения, где говорится, что я несу ответственность за свои действия и на этом основании являюсь подлинным виновником их возможных последствий, которому предстоит возмещать убытки и подвергаться наказанию? Каково право на истину у самополагания человека правоспособного? Я нахожу здесь тему удостоверения в том виде, как она была разработана в "Восприятии себя как Другого". Я вновь подтверждаю, что это право надо принимать на веру; что оно имеет не неопровержимый, но спорный характер, что оно подвержено не сомнению, а подозрению. Этому посвящены и труды Томаса Нагеля о пристрастности и беспристрастности, с которыми я познакомился уже позднее. Способность к беспристрастности захватила мое внимание тем более, что Нагель сопоставляет эту идею с идеей равенства: "Всякая жизнь принимается в расчет, и ни одна не является важнее какой-либо другой". Но ведь равенство - это синоним справедливости еще с эпохи греков; с самих истоков этики оно - это способность выносить важные суждения, относящиеся к сфере антропологических пресуппозиций . При определении равенства следует четко понимать, что способность к беспристрастности не исключает конфликтов между точками зрения, а следовательно, поисков арбитража с тем, чтобы установить справедливую дистанцию между противоположными сторонами. Не задействована ли здесь еще более изначальная способность, способность ощущать страдание других, та, что возвратит нас к рассуждениям Руссо и англоязычных моралистов XVIII в. на тему сострадания? Но ведь, начиная с самих истоков морали, на каждой стадии исследования антропологических пресуппозиций речь идет именно об удостоверении. Что же касается

197

арбитража, требуемого конфликтными ситуациями, то он принадлежит к сфере как интерпретации, так и аргументации - что показывают поиски приемлемого, подходящего разрешения не только в hard cases [трудных случаях] в духе Дворкина, но и во всевозможных конфликтных ситуациях, выносимых на судебное разбирательство, - о чем мы напомним в эссе из третьей группы этого сборника [Exercices]. Точно так же обстоят дела в медицинской этике, в исторической практике и в упражнениях по политическим суждениям. Во всех таких ситуациях уместное, частное, суждение, характеризующее то, что предстоит сделать здесь и теперь, тем не менее заслуживает такого же удостоверения, что и суждение, сделанное на основе наиболее общей способности и задействовуемое в силу идеи вменяемости, из которой мы исходили. И тогда удостоверительная истина обретает форму правильности.

Завершая это эссе, я выражаю сожаление по поводу того, что не сумел или не смог завершить или уравновесить движение по выделению истинного исходя из справедливого, движением, аналогичным тому, благодаря которому из сферы истинного всплывает справедливое - в силу древней идеи взаимной конвертируемости трансцендентальных понятий.

Я хотел бы наметить здесь силовые линии работы, которую еще остается проделать.

Подобно тому, как я не стремился найти режим истины, называемой моральной истиной, для моральных положений как таковых, но искал его лишь для антропологических пресуппозиций у истоков моральной сферы, точно так же для научных пропозиций я не буду искать тот моральный оттенок, что превратит их не только в истинные, но и в справедливые, - я буду искать этот оттенок в моральных диспозициях, предполагаемых доступом в истинностную сферу, рассматриваемую во всей широте.

Сама научная истина оценивает себя, не прибегая к критериям моральности. Они уже не обсуждаются, когда речь идет о физической природе. После Галилея и Ньютона не существует иной формы познания, достойного статуса науки, нежели познание, действующее посредством формирования гипотез, с

198

помощью воображения, создающего количественные модели, и через верификацию (или по меньшей мере фальсификацию) этих моделей непосредственным наблюдением или экспериментированием. И дух научного открытия прилагается к комбинированному взаимодействию между моделированием и верификацией/фальсификацией. Если дела могут обстоять только так, то это потому, что человеческий дух не имеет доступа к принципу производства природы ею самой либо чем-то другим, нежели она сама. Мы можем только собирать природные данные и пытаться, как говорится, "спасать феномены". И это не пустяк: настолько неограниченным является поле наблюдаемого и настолько могущественна способность расширять поле научного воображения и заменять модели согласно известному процессу смены парадигмы. К этому и стремится дух открытия.

В феноменах, имеющих отношение к человеку, аскетизм моделирования и экспериментирования компенсируется тем фактом, что у нас есть частичный доступ к производству этих феноменов исходя из того, что понимается как действие. Для духа возможно восходить от наблюдаемых следствий наших действий и страстей к намерениям, наделяющим их смыслом, а иногда даже к творческим актам, порождающим эти намерения и их наблюдаемые результаты. Тем самым действия и соответствующие им влияния можно не только видеть, как все остальные явления природы, к которым относятся действие и претерпевание, но и понимать исходя из этих выражений, являющихся сразу и результатами, и знаками намерений, наделяющих их смыслом, и даже действиями, иногда их производящими. Поэтому дух открытия действует не в одном-единствен-ном плане, в плане наблюдения и объяснения, которые, как мы только что говорили, стараются "спасти феномены": он развертывается на границе [interface] естественного наблюдения и рефлексивного понимания. На этом-то уровне и располагаются дискуссии вроде тех, что мне удалось провести с Жан-Пьером Шанжё об отношениях между наукой о нейронах и рефлексивным познанием. Значит ли это, что поиски истинного попадают в зависимость от морального обязательства, т. е. что истинное контролируется справедливым? Рефлексивное познание

199

совершенно несводимо к познанию естественному, но притязание на истину, свойственное первому, столь же независимо от моральных критериев, как и у последнего. Так, в истории существуют ситуации, когда необходимо понимать не осуждая или же одновременно понимать и осуждать - но в двух различных регистрах, как предлагает один из протагонистов спора историков, который я обрисовываю в книге "Память, история, забвение”25.

Это означает, что ситуация в точке схождения рефлексии, посвященной простому пониманию, и морального суждения невероятно сложна. Рефлексия о действии и о его изнанке, претерпевании, не может не накладываться на моральные суждения в ситуации, когда воздействие активной стороны на пассивную связано с нанесением ущерба и причинением вреда и в силу этого должно оказываться предметом неусыпной бдительности морального суждения. Имеет место не идентификация между истинностным измерением рефлексии и этой бдительностью, основанной на уважении, но их пересечение в одной точке: так, актуальные дебаты об экспериментировании над человеческими эмбрионами и даже о терапевтическом клонировании располагаются на уровне, где научный дух открытия вступает во взаимодействие с вопрошанием о степени уважения, которое необходимо воздавать человеческой жизни у ее истоков. Что здесь затрагивается косвенно, так это антропологические пресуппозиции, положение которых по отношению к моральному суждению мы подчеркнули выше: сегодня анализируется их соразмерность с исследовательским духом, не терпящим ни принуждения, ни цензуры. Именно этот тип дискурса обсуждается в комиссиях по этике, разбирающих в первую очередь сферу жизни, но также судебную деятельность и уголовное право, деловую и финансовую сферы. Постепенно начинает требовать защиты не только жизнь как природный факт и как опора психической жизни, но и вся природа как окружающая человека среда; весь космос попадает под ответственность человека: где имеется власть, там есть возможность нанести вред, а следовательно, возникает необходимость моральной бдительности.

200

Если же теперь мы примем во внимание, что в комитетах по этике и в других местах дискуссий и контроверз ученые сталкиваются с представителями различных культурных и духовных семейств и с прочими членами гражданского общества, то следует признать, что эпистемология не исчерпывается рефлексией о науке. Необходимо поставить акцент на научную деятельность как на разновидность практики, на практику теоретическую. Именно под этим углом вовлеченность справедливого в истинное проявляется непосредственно и открыто. Вопрос ставится уже не только в плоскости гуманитарных наук, где продолжается диалектика объяснения и понимания, но и в плоскости, где понимание пересекается с антропологическими интересами к истокам моральности, а через эти интересы - с этическими и моральными требованиями справедливости. В конечном счете этот вопрос ставится на уровне
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22

Похожие:

Справедливое iconПроект “За Здоровое и Справедливое будущее”
...
Справедливое iconНикита Алексеевич Наймушин Первый и последний Наймушин Никита Алексеевич Первый и последний
Земля пережила ядерную войну, но человечество выжило, изменив свою природу в лучшую сторону. Новый вид людей исцелил нанесенные планете...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница