Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов


НазваниеНика Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов
страница5/13
Дата публикации30.12.2013
Размер2.56 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Медицина > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Действующие лица:

П с и х и а т р – женщина среднего возраста, стаж работы в психиатрической клинике – лет тридцать. Похожа на старого нервного попугая, которому только что выдрали последнее перо из любимого хвоста. Обычно вызывает у своих пациентов смешанные чувства, подавляющее большинство которых – резко отрицательные.

К л и е н т к а – милая бабушка, марокканская еврейка, великий специалист по национальной кулинарии. Диагноз – шизофрения. Симптомы: неприятные голоса, призывающие бабушку выбрасывать из окна квартиры нижнее и постельное белье, визуальные галлюцинации в виде влезающих в её окно незнакомых мужиков с целью ее, бабушкиного, изнасилования. И другие, ещё менее приятные, галлюцинации, которых она боится настолько, что даже отказывается о них говорить. Любимое слово – «капара». (На иврите – «искупление». Но в данном случае, словечко сходно с грузинским «генацвале», которому в великом и могучем эквивалента нет. )

Приглашены на приём мы были к двум часам дня. Но минут сорок кантовались с бабулькой в тёмном коридоре поликлиники, ежеминутно вздрагивая от воплей нашего психиатра, доносившихся из за двери. Причина воплей нам была непонятна. Бабуля испуганно поглядывала то на дверь, то на меня, периодически хватаясь за пуговицы блузки и разыскивая глазами открытое окно, через которое она смогла бы выбросить то, что было ПОД блузкой. Я дёргалась, нервничая не меньше её, и по матросовски прикрывала единственное открытое окно своей, не побоюсь этого слова, материнской грудью.

Вики, – прошептала бабуля, – мне нужно в туалет...

«Вполне понятно, что тебе сейчас туда нужно», – подумала я и пошла провожать её, не забыв предварительно проверить туалет на отсутствие окон, в которые можно выбросить трусы и лифчик.

Обошлось. Вышла одетая, но настороженная.

Наконец то дверь кабинета доктора Б. открылась. В проёме возникла её всклокоченная тушка, угрюмо нам кивнула и предложила войти. Без слов. Одними жестами.

Мы зашли. Бабулька мгновенно растворилась в большом синем кресле, я же грациозно опустилась на стул напротив доктора Б.

И тут стул подо мной рухнул. Ну и я вместе с ним.

Бабуля ойкнула и бросилась мне помогать, а доктор Б., оглянувшись на минутку, продолжила что то вбивать одним пальцем в клавиатуру компьютера.

Стул поломан, – не глядя на меня, бросила она. И потом сразу обратилась к бабульке: – Как ты себя чувствуешь?

Э э э...– промямлила бабуля, снова плюхаясь в кресло и глядя на меня с орущим в глазах непониманием.

Я спросила тебя, как ты себя чувствуешь!

Прости, капара, это ты у меня спрашиваешь? – Бабуля оглянулась на меня как раз в тот момент, когда я ошалело смотрела на психиатра, которая продолжала меня игнорировать.

Сядь! – приказала мне доктор Б. – У неё что – галлюцинации? Она не понимает сути вопроса? Давно это с ней? Почему ты привела её только сегодня? Что она принимает? Где живёт? Когда была последняя госпитализация?

Секундочку!!! – прервала я поток вопросов.– Доктор Б., что со стулом? Вы не могли предупредить, что он сломан?

Я забыла. Поставь его в угол и возьми другой. – Тут она бросила взгляд на монитор и бешено застучала кулаком по столу: – А аа, как я ненавижу эту программу, когда эти идиоты мне её наладят?!!! Где телефон? Где?

Она схватила трубку и стала неистово жать на кнопки телефона. Не дозвонилась, трубкой запустила в угол стола, крутанулась на кресле и снова посмотрела на мою бабульку, которая к тому моменту уже почти не дышала от страха...

Ну, так что тебя беспокоит? Ты мне наконец расскажешь?

Так, – ответила я за старушку, – о её самочувствии расскажу тебе я.

Ладно, давай. Только быстро. Мне нужно бежать на совещание!

...Минут через пять мы с бабулей, получив рецепт на необходимое лекарство, уже стояли на солнцепеке у входа в клинику. Я курила, моя престарелая клиентка шумно вдыхала пыльный летний воздух.

Вики, – сказала она мне, – если я когда нибудь... что нибудь... кого нибудь... увижу или услышу... ты мне сразу скажи, что мы поедем на прием к доктору Б., – и у меня все пройдёт. Хорошо, капара ?
23 июня. Общение на работе

Да поймите же: если вы начнёте работать, то и мыслей в голове отрицательных поменьше будет. И голоса приумолкнут. Отвлечётесь. Будете вставать рано, одеваться, как все, ехать на автобусе на работу. Там работать, общаться с другими людьми, в конце концов! А то сидите взаперти весь день...

Как вы?

Что – как я?

Общаться на работе – как вы?

Например, как я.

Не пойду работать.

Ну почему же?

Я не враг себе – целый день с психами общаться!
1 июля. Монолог матери

Понимаешь, это больно. Как будто в голове сто тысяч молотков. И давит сильно. Нет, не мигрень. У меня бывала мигрень в юности. Просто в голове молотки и шум. Ты не поймёшь, нет. Как будто кто то открыл кран с водой и оставил течь. И стучит, и льётся, и булькает противно. А тут ещё малышка заплакала. Я к ней. Она рот открывает, а я слышу молотки. Говорю ей: молчи, маленькая, маме плохо, а она не понимает. Позвала мужа, попросила помочь. А он уставший с работы пришёл, сердится. Взяла таблетку клонекса, молотки чуточку приутихли, но появилась мысль, что я не выключила газ и воздух становится ядовитым. Положила малышку в кровать и побежала на кухню. Сто раз включала и выключала, пока не убедилась, что выключен.

Потом она уснула, а я сидела и курила на балконе. Шум воды не прекратился, но в какой то момент я почувствовала, что он меня даже успокаивает. Выкурила полпачки за час. О чём думала? Ну, ты же знаешь... Когда беременела – никто об этом не думал, а теперь просто не могу избавиться от мысли: что будет с моей девочкой, если я снова попаду в больницу? Кто будет её купать, кормить, учить всему? Мать моего мужа? Она еле за собой смотрит, не то что... Муж ничего не умеет. Ни к чему не приспособлен. Подумала еще, что дочка вырастет, и её будут дразнить за то, что у нее мама шизофреничка. Или, не дай господь, она сама этим же заболеет. Ведь везде написано, что шизофрения иногда по наследству передаётся.

Сидела, курила, смотрела вниз с балкона. Мысль промелькнула: прыгну. Но нет – страшно. И это не решение. И тут снова молотки стучать начали. Громко, больно, настойчиво. И вода полилась, как будто у водопада стоишь у самого. Я выпила ещё таблетку, взяла подушку и легла прямо на пол у её кроватки. Никому не отдам её. И в больницу не пойду. Она без меня погибнет. А я – без неё....
18 июля. Раскаяние

Ночью отвозила буйную клиентку в психиатрическую больницу.

В состоянии острого психоза. Не моего – её.

Клиентка хотела на тот свет и поскорее, поэтому хваталась за руль моей машины посреди тёмного шоссе и кричала, что умрёт прямо тут, посреди ночного города, но не одна, а вместе со мной. С трудом, но доехали до больницы. Там она ещё очень долго меня материла, пока ее осматривал и расспрашивал дежурный врачпсихиатр, бедуин. Потом её все таки положили в отделение.

Спустя пару дней звонит мне её лечащий врач из больницы. Приезжайте, говорит, Вики, нашу детку покачать, вашу клиентку навестить. Может, заберете её, спрашивает, она, вроде как, оклемалась.

Приезжаю в больницу.

Л. сидит в коридорчике с пакетиком пластиковым, ждёт меня.

Захожу. Она вскакивает, глаза испуганные, смотрит на меня с ожиданием.

Здравствуй, – говорю ей я, – ну, как ты?

Виконька, лапонька, – её губы дрожат, – ты меня ругать будешь?

За что? – интересуюсь.

Да за то, что я тебе тогда ночью наговорила.

А я должна? – спрашиваю. – Сердиться на тебя – должна?

Должна... – вздыхает Л. и мнет в руках синенький скромный пакет.

Хм... А за что же мне на тебя сердиться?

Ну... Я, – говорит, – тебя сукой звала немытой, говорила, чтоб ты сдохла поскорее, говорила, что ты подстилка арабская. Или бедуинская. Я уже не помню.

Да, – отвечаю, – у тебя, дорогая, память очень хорошая.

Хорошая, да. Так вот... Я попросить прощения хотела...

Проси, и забудем об этом, идет?

Прошу, – улыбается она. – Ты не немытая.
30 августа. Научное

Ходили вчера навестить В. – «бывшего ответственного работника» с Украины. Последние четыре года В. провёл в больнице. Теперь живёт с сыном и невесткой в маленьком доме на краю города и целыми днями что то записывает в неизвестно откуда взявшуюся тетрадочку в клетку фабрики «Восход».

В. учит нас с инструктором Мишкой жизни. Говорит, что советская (sic!) наука намного опередила науку западную, в том числе – израильскую. В ходе лекции упоминает распыление, опыление и воспламенение.

Рубит рукой воздух. Супит брови. В голос напускает металла. Израиль ругает. Союз, наоборот, хвалит.

Мы с Мишкой сидим мышками – внимаем молча. Очень важно дать человеку высказать собственное мнение. Спорить то мы все умеем, а выслушать...

В., – спрашиваю я наконец, – вот вы в Израиль жить приехали. Вам тут нравится?

Я бы, – говорит, – давно в Союз вернулся. Но у меня же тут сын! Он уже все на иврите выучил, русского почти не помнит.

А если б не сын, – интересуюсь, – вернулись бы?

Конечно, вернулся бы. Стал бы газеты на улицах продавать. Жил бы припеваючи. И семью бы кормил. В Союзе с голоду никто не умирает. Потому что наука там развитая!

Есть, – говорю, – одно «но»... Союзато, как такового, давно уже нет.

Ну и что?! – горячится В. – Главное – наука есть!

И ведь не поспоришь.
27 сентября. Серенада Солнечной долины

«...и я хотел оплатить 12 шекелей, а руководитель сказал, что сегодня в шахматы не играют, а там как раз шашлыки делали, и я пошёл в туалет, эти трубы, так не бывает, потому что шашлык стоит 17, мы покупали с Игорем, а Игорь высокий, мама скоро умрёт, а она говорит, чтоб я оплатил, почему нужны эти занавески, решение совсем неоднозначное, ты посмотри, лампа треснула, где мне взять шахматы, Тамара, назавтра нужно меня к врачу записать, у него кроссовки порвались, меня нужно в больницу проводить, не думай, говорит, о смерти, а мама всегда только таблетки пьёт, сыночка, если я умру, ты не играй в шахматы, сразу выпей что нибудь, трубы совсем никакие, лопнут скоро, все дерьмо в квартиру польётся, а я открываю холодильник, и не помню, зачем открывал, ночью смотрел Нэшионал Джиографик, там слоны были, зубастые змеюки в голове, а она говорит – кончай жизнь самоубийством, когда приходит Тамара, нужно говорить поменьше, а ты почему на меня так посмотрела, не кричи, болван, мама умрёт, что я на улице делать буду, надо бы поесть, а то както нехорошо целый день, все деньги у Риммы в сейфе, тут ты звонишь, лампа – бумц! – треснула, если меня увидит кто то в автобусе, ты ведь понимаешь, что никто не может этого понять, а я сижу мышка – мышкой, хочешь, я что нибудь тебе сыграю?!»

Выныриваю из потока фраз.

Хочешь, я что нибудь тебе сыграю? – повторяет А. и смотрит на меня выжидающе.

Хочу.

А. бежит к себе в комнату за электроорганом. В глазах его матери столько боли и жалости, что я отвожу взгляд.

Я скоро умру, Викочка, – её голос похож на слабый шелест газетных страниц, – ты уж его не бросай тогда. Пока я жива, он хоть кому то нужен, а умру...

Она плачет, а я просто сижу и глажу её руку. И говорю ей в сотый раз, что я его не брошу, что есть специальные пансионы, называются «хостели», где живут одинокие душевнобольные люди, что там и накормят, и проследят, чтоб лекарства принимал, и работу подходящую найдут.

Она слушает, кивает, плачет и пытается улыбнуться. Слёзы стекают по её морщинистым щекам, и я ловлю себя на мысли, что мне хочется собрать их себе в ладошку, обнять эту старушку, утешить, забрать из этого дома, где ни на секунду не бывает тихо, где её шелест никому не слышен, где она совсем одна – бродит по лабиринту слов и мыслей своего стареющего сына, не способная понять, не в силах помочь.

«...ничего нельзя понять, а клавиши западают, я ей сказал, что можно в „Желтых страницах“ найти номер телефона мастера, там ноль девять – это Эйлат, наверное, но она все деньги у Риммы хранит, я говорил, что по понедельникам нет приема у доктора Аллы, она целыми днями плачет, змеевидное чудовище с хрустальными глазами, чтоб им всем сгореть, собакам, мастерам, говнюки, сволочи, гады, придурки, дегенераты, не надо плакать, говорю, так она же не слушает, а трубы всё равно лопнут, даже лампа лопнула, я говорю, позови мастера, да разве слоны столько едят, я забыл лекарство выпить, даже не помню, когда ел в последний раз, ах ты чёрт, тут клавиша запала, мамочка, ты дурочка, какие ужимки у этих обезьян, я писал синей ручкой, а там паста вытекла, весь кроссворд заляпан, блин, так глупо ошибиться мог только ты, Штирлиц сделал хорошую мину при плохой игре, и больше никто не пишет, даже если марку наклеить и послать – никто не пишет, сыграю тебе Серенаду Солнечной долины, слушай, вот...»

Он садится в кресло, кладёт орган на колени, быстрыми движениями пальцев выбирает ритм, темп, инструментальное сопровождение и....

Why do robins sing in December?

Long before the Springtime is due?

And even though it’s snowing,

Violets are growing

I know why and so do you...

А. не смотрит на клавиши. Он смотрит прямо мне в глаза. А я... я настолько поражена его игрой, его приятным тенорком, его произношением, что просто не могу сдвинуться с места. Мне даже кажется, что я задерживаю дыхание.

Он откидывает голову на спинку кресла, руки слепо бродят по клавишам, наигрывая с детства знакомую и любимую мелодию, его глаза закрыты, на губах появляется лёгкая улыбка. Я боюсь вздохнуть, чтоб не спугнуть мелодию, чтоб не спугнуть тишину.

Why do breezes sigh ev’ry evening,

Whispering your name as they do?

And why have I the feeling

Stars are on my ceiling?

I know why and so do you.

Только так и отдыхает, – шепчет его мама мне в самое ухо, – но, Викочка, когда он начинает играть в два часа ночи... Я киваю, совсем её не слушая, растворившись в этом внезапном подарке, подавшись вперёд – всем телом, всем существом – навстречу настоящему А., его голосу, его музыке...

When you smile at me,

I hear gypsy violins;

When you dance with me,

I’m in heaven when the music begins.

Начинаю подпевать, сначала тихо, потом чуть громче, потом встаю и сажусь рядом с ним на стул, пою и смотрю, как он дышит – спокойно, уверенно, лаская клавиши своими толстыми пальцами, которые я всегда видела только сцепленными у него на животе...

I can see the sun when it’s raining,

Hiding ev’ry cloud from my view;

And why do I see rainbows

When you’re in my arms?

I know why and so do you.

Юууу... – выдыхаю я последний звук и замолкаю.

А. открывает глаза и сидит несколько секунд, совершенно не двигаясь.

Тишину нарушает его мама:

Вики, по моему, ему понравилось...

Смотрю на А.. Он молчит, опустив голову на грудь. Руки расслабленно лежат на клавишах.

А., – зову я его тихонько, – ты в порядке?

Да, – кивает он, немного помолчав, – мы больше не будем петь. Я спать хочу.

Он встает, почти роняет свой орган на пол. Отключает его от сети, уносит в комнату, закрывает дверь.

А я ещё немножко сижу в полной тишине, потом прощаюсь с его мамой, тихонько всхлипывающей в уголке дивана, обещаю ей позвонить и выхожу из этого дома, стараясь не расплескать музыки и ощущения призрачного счастья, о котором раньше знал только А.,

а

теперь

знаю

и

я...
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconОганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей...
А именно с человеческой сущностью работают медики. Задумывая этот сборник, я хотел не только продолжить традицию медицинской прозы,...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconПлан индивидуальной профилактической работы
Каманчуковы – Татьяна, Ангелина, Снежана, Полина, Арсен отец: Никитко Евгений Владимирович 08. 08. 1979г р. (не работает)
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconКоманды
...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconТатьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»
Большая собака" – новая книга Татьяны Соломатиной, автора уже известного читателю "врачебного романа" "Приемный покой" и сборника...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconТатьяна Соломатина Психоз
Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconТатьяна Соломатина Папа
С тех пор вся моя жизнь наперекосяк!» Или что-нибудь в этом роде, не менее «трагическое». Целый пласт субкультуры – винить отцов...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconТатьяна Соломатина Вишнёвая смола
Идёшь на море в прекрасном настроении – а там вода холодная! Но мир без людей не говорит: «Тебе что, холодной воды морю жалко?!»...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconКоманды
...
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconСергей Белановский Михаил Дмитриев Светлана Мисихина Татьяна Омельчук
Российской академией народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации
Ника Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей Фаголов iconВиктория Самойловна Токарева Тихая музыка за стеной (сборник) Виктория Токарева
Когда Ариадна появилась на свет божий, ее маме Лизе было двадцать лет, бабушке – сорок пять лет, а дедушке – шестьдесят
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница