Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси


НазваниеГрэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси
страница10/22
Дата публикации30.12.2013
Размер3.19 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Медицина > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   22
19

— Молодая итальянская художница Анна Мария Ак-курсо вскрыла себе вены в полночь шестнадцатого февраля. Вечером того же дня американец Николас Чедберн исчез из своей квартиры.

— У тебя голова постоянно работает, — сказала Натали. — Никогда не отключается.

— Я за этим слежу, — ответил Джек.

Сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы синего бархата сочился яркий солнечный свет. Они второй день не вылезали из постели. Натали лежала на животе. Простыни сбились у нее под бедром, отчего мокрая от пота талия изогнулась, как ветка плюща или жимолости. Головой она зарылась в подушки, волосы рассыпались по простыням. Они оба были мокрые. Постель — поле после жестокой битвы. Комната дымилась от недавней схватки двух тел, и капли холодного пота бежали по ним, щекоча ноздри, как запах майских цветов, опаловые под лучами света. Они, как наркотиком, были одурманены друг другом.

Джек лежал, опершись на локти, и следил за сияющей каплей пота, катившейся по боку Натали. Ее кожа горела в луче солнца, смуглая, гладкая и блестящая, а на плече темнела татуировка, о существовании которой он всегда знал: изображение спектра, но не в виде радуги, а в виде молнии, окруженной шестью крохотными звездочками. Цветов было только шесть.

Посреди ночи он укусил эту татуировку. Натали, стоя на коленях, уткнувшись головой в подушки и вцепившись в железную спинку кровати широко раскинутыми руками, приглашала взять ее сзади. Уже натрудившийся сверх меры, он втиснулся в нее и сильно бил животом в вызывающе выставленные ягодицы, пока она не залепетала его имя, кусая подушку. Тут он зажал зубами татуировку, словно мог содрать ее с плеча вместе с кожей. Она пробудила в нем темные страсти. На какое-то мгновение он перестал владеть собой, но потом ослабил волчью хватку своих зубов.

— Дело в том, — сказал Джек, — что у этих двоих было кое-что общее.

— Удиви меня, — сонно ответила Натали.

— Мой отец. Тим Чемберс.

— Ошибаешься.

— Ошибаюсь? Почему ошибаюсь?

— Ты спрашивал, что их объединяло. Это был не твой отец, по крайней мере не только он. Какая там названа дата?

— Шестнадцатое февраля. Это что-нибудь значит?

— Луперкал,17 — Натали расслабленно вытянулась на постели. Лицо ее, на котором было написано блаженство, смягчилось, и от него исходило темное сияние. — Празднование луперкалий.

Джек озадаченно моргал, ожидая объяснений. Вместо этого она положила изящные руки ему на плечи. Потом, запустив пальцы ему в волосы, прижалась к нему. Ее язык проник ему в рот, сначала осторожно, затем смелее. Ее дыхание пахло сном и вином, которое они пили ночью, солоноватым дождем и ягодами, не-фелиумом и цитрусами, но сильнее всего был запах распаленной плоти. Он чувствовал его даже в ее поцелуе. Привкус земли в нем пугал и возбуждал. Она захватила зубами его губу, стиснула, но не слишком, шелковый язык скользил по нёбу вглубь. Ладони стиснули член, потянули и принялись массировать встречными движениями. Он был уверен, что у него не осталось сил. Он уже оставил в ней слой кожи, но эта ненасытная женщина была готова продолжать.

— Я больше не могу, — рассмеялся он.

— О нет, можешь.

Синева заволокла комнату, подобно туману. Аромат, тайна, синяя тень, фиолетовый тон, занимающийся индиго.

— Возьми меня.

— Еще. Так. Еще. Говори со мной, Джек, не молчи.

— Не могу. Этого не выразить. Словами. Не выразить словами.

— Не уходи. Еще. Как хорошо!

— Почему ты так любишь заниматься этим?

— Надо ли об этом спрашивать? Это не просто… хотя можно сказать и так. Это — озарение.

Как говорить о волчице? С чего начать? Ты пришел ко мне, Джек, будучи таким простодушным, с виду — человек мира, но я вижу тебя и знаю: ты пришел ко мне чистым. Я лижу нежный пушок на твоем нагом теле, принюхиваюсь к восковой vernix caseosa18 твоей кожи; мне даже не нужно показывать, где мои сосцы, ибо ты пришел ко мне на запах, изголодавшийся по молоку волчицы.

Может, ты не поверил мне, когда я сказала, что избираю себе одного мужчину каждые два года. Теперь, когда ты видишь мой пыл, ты, наверно, поверишь. Пусть я познала мужчин, я пришла к тебе обновленной, чистой, изголодавшейся. И хотя ты наивен, ты прекрасный любовник, заботливый, внимательный к моим желаниям. Как ты можешь быть сыном своего отца? Он не был так бескорыстен, как ты. Он не знал, что это такое.

Чувствуешь ты присутствие волчицы в этом городе волчицы? Слышишь ли ее тихое рычание в ночи? Ее тихое и частое дыхание? Ее запах, отдающий овечьим молоком и мертвой плотью, земляными червями, и желудями, и ягодами; запах ее шерсти, отдающий сырой летней ночью, илистыми излучинами Тибра? Разве не видишь ты ее тень в окне?

Нет. Тебе невозможно видеть ее. И все же. Ибо она есть тень индиго, а тут ты всего лишь неофит.

Но ты познаешь его. Кто может жить, подобно людям, в пещерах или в дуплах деревьев, чувствовать себя как дома в прериях, в лесу, в горах, как не волчица? Кто избирает себе супруга на всю жизнь, отчего приходится предавать себя, обрекать на неверность, муку неутоленного желания? Отчего мы так близки и в то же время — заклятые враги?

Рада американке, приехавшей с тобой. Она мне не нравится. Слишком человек. Слишком холодна. Слишком элементарна. В определенном смысле. Сдерживает тебя. Охраняет от меня. Но все же, знаю, ты придешь. Ее запах на тебе. Дай мне вылизать тебя. Вылизать всего языком волчицы. Заставить тебя взмокнуть от жаркой и неутолимой моей любви, обнажить и терзать, впитать каждую каплю твоего семени, опустошить, оставив лишь одно желание — уснуть, чтобы я могла идти, сияя шерстью цвета индиго, тенью в твоих снах.

— Какой сегодня день? — простонал Джек.

Натали в парчовом халате, раньше принадлежавшем Тиму Чемберсу, раздвинула шторы и подняла раму. Она принесла поднос с крепким эспрессо, тостами и кастрюлей супа.

— Ты спал целую вечность. Если намерен и впредь совершать такие подвиги, надо чем-то поддерживать силы, — сказала она, подмигнув. — Но все, что я нашла, это суп.

— Я уснул, и мне снилось, что ты волчица. Ведь это только сон, да?

— Волчица? Разве что сама об этом не знаю. В темной половине души. Тебе снились волки, потому что я рассказывала тебе о луперкалиях. Перед тем, как ты уснул. А индиго тебе не снился?

— Нет. Он там присутствовал где-то, но я его не видел.

— А я видела. Что-то происходит, когда я с тобой. Второй раз за неделю мне снится индиго. Что в тебе такого, Джек?

— Ты видела его во сне?

— Да. Очень ясно.

— Опиши мне его.

Она помолчала, подняв глаза к потолку, ища вдохновение.

— Не могу.

— Попытайся.

— Бесполезно. Он всегда текуч, как вода или расплавленный металл. Но когда просыпаюсь, забываю, каков его подлинный характер.

Джек припомнил кое-что из того, что Натали, перед тем как он уснул, рассказывала о луперкалиях — древнем римском празднестве, проходящем у священной пещеры, где волчица вскормила брошенных Ромула и Рема. Обнаженных юношей, измазанных кровью, омывали козьим молоком и вручали им куски козлиной шкуры; потом они бежали по городу, ударяя этой шкурой женщин, чтобы охранить их от бесплодия. Тим Чемберс, как намекала Натали, попытался возродить обычай и нашел множество сторонников, готовых принять в нем участие.

Джек задумчиво грыз тосты, заедая их супом.

— А ты когда-нибудь соглашалась участвовать в этих его играх?

Натали скривилась в гримасе отвращения.

— Запомни раз и навсегда. Я давала ему, но задурить себя не позволяла.

— Что ты знаешь об Аккурсо и Чедберне?

— О, они увязли в этом, по уши увязли.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я имела малое отношение к происходившему. Я видела, что творится нечто странное, и старалась держаться подальше. Знаешь, твой отец отбрасывал длинную тень и…

— Натали! Что ты так смотришь на меня?

— Свет. То, как он ложится на твои плечи. Синий. Фиолетовый. Господи, Джек, надеюсь, я не влюблюсь в тебя! Это было бы ужасно. — Она швырнула ему полотенце. — Давай-ка в душ. Здесь пахнет, как в пещере.

20

Внутренний голос твердил: убирайся из Рима, беги, уезжай домой. Было ощущение, что все идет не так, что он теряет почву под ногами. Когда Натали настояла на том, чтобы вернуться к работе, Джек остался один, ожидая неизвестно чего. Дело он сделал. Кроме Натали, ничто не держало его в Риме. Чем дольше оставался он вдали от Англии, тем меньше для него значил его скромный бизнес. Клиенты перестали приходить, адвокаты обращались к другим судебным исполнителям.

Было несколько серьезных причин для отъезда. Отношения с Натали сходили на нет. Он чувствовал, что ее «страх» влюбиться в него был лишь уловкой, заготовленным путем к отступлению: «О, не давай подлетать мне так близко к солнцу». Он чувствовал, что в отношении мужчин она пользуется тем же оружием, какое они часто применяют в отношении женщин. Она использовала их, а потом возвращалась к своим делам, с легкостью порывая все связи. Даже в постели она вела себя по-мужски, неистовствуя и рыча в момент оргазма. Отдав всего себя, он снова и снова возвращался в нее, но всегда со странным ощущением, будто совершает что-то нечистое, главным образом по той причине, что прежде него здесь бывал его отец, и если даже он забывал об этом в миг экстаза, то шестилистник татуировки, как тавро владельца, возвращал его к действительности.

Не давало покоя ощущение, что длинная крадущаяся тень отца преследует его. Как если бы отец заманил его в Рим, зная, что ему не миновать встречи с Натали, и даже предвидя, во что это выльется. Был только один способ покончить с этим — бежать из Рима. Тень не ухватишь — проскользнет меж пальцами. Несмотря на все это, бросить Натали было нелегко.

Однажды, когда Джек спал с Натали дома, он проснулся со странным ощущением, словно кто-то стоит в ногах кровати, в упор глядя на них. Когда к нему вернулась способность соображать, он резко сел в постели, но увидел, что в темной комнате никого нет. Тогда он просто снова заснул. В другой раз ему почудилось, будто этажом выше кто-то ходит.

Его подозрения усилились, когда как-то под вечер он вернулся домой и вновь услышал музыку, как в день их с Луизой приезда в Рим. Женское контральто летело с верхнего этажа вниз по лестнице и через пустой холл и носилось по дому, как бесплотный дух. Заезженная пластинка «Орфея и Евридики» с Кэтлин Ферриер. Одна из самых любимых у отца — и у Натали, хотя он расстался с ней всего полчаса назад. Может, это было ее послание. Насмешка. Он выключил музыку и быстро обошел дом. Никого.

Он позвонил в Чикаго, Луизе.

— Луиза, ты видела мертвого отца или нет? — Он боялся, что все может обернуться, как в дурном фильме с призраком.

Она была рада услышать его.

— Он был мертв, Джек, действительно мертв. Я же была там, помнишь? Вызвала врача. Закрыла крышку гроба, когда его отправили в печь. Все по-настоящему, без фокусов. У тебя такой несчастный голос. Что держит тебя в Риме?

— Ох, не знаю. Еще несколько дней побуду здесь и возвращусь в Лондон.

— Потом можешь снова приехать к нам. Билли постоянно спрашивает о тебе.

— Правда?

— Конечно.

— Ты это не просто так говоришь?

— Нет. Не просто так. Ты можешь приехать в любой момент, когда захочешь. Тебя всегда ждут кофе и оладьи с черникой.

— Знаешь, Луиза, я люблю тебя.

— И я тебя, Джек. Помни об этом.

Он положил трубку со странным ощущением. Он сказал Луизе, что любит ее, но сказал это с такой легкостью, не успев даже прочувствовать. И она ответила так же, словно вернула подачу в бадминтоне.

Он вторично осмотрел дом, на сей раз внимательней. Наверху было несколько комнат, куда он не заглядывал с первого дня, как поселился здесь с Луизой и Билли. Одна из них была заперта, а он не помнил, чтобы делал это. Пришлось спуститься за связкой ключей, похожей на тюремную.

Отперев дверь, он увидел, что кто-то тут ночевал. Отставшие обои заплесневевшими свитками свисали со стен, но сильней запаха отсыревшей штукатурки и старой бумаги был запах человека. Немытого человеческого тела. На полу валялись грязный матрас и пара скомканных одеял. Рядом стояли примус, такой же, как в студии у Натали, походный алюминиевый котелок и жестяная кружка, на дне которой темнела кофейная гуща. Джек потрогал примус. Он был еще слегка теплый.

Шпингалет на окне был сломан, и нижняя рама свободно ходила в пазах. Любой мог проникать в комнату и выбираться из нее по ржавой пожарной лестнице, прикрепленной к наружной стене под окном. Кроме того, нетрудно было воспользоваться ключом от входной двери и от спальни, если старик пускал в дом кого ни попадя, как сказала Натали. А может, они просто применили отмычку.

Джек сходил в ближайшую скобяную лавку и самостоятельно сменил замки. Вооружился молотком и прибил все расшатавшиеся рамы. Он решил не говорить Натали, что сменил замки.

— Как идут эксперименты? — поинтересовалась Натали.

— Что? — переспросил Джек, накручивая на вилку спагетти и отправляя в рот. Они снова сидели в «Отравителе». — Какие эксперименты?

— Ты не умеешь притворяться, Джек. Совершенно. Я думала, у бывшего полицейского это лучше получится. Если хочешь солгать, не ерзай ногами, не сглатывай слюну и постарайся глядеть прямо. По тебе все видно. Не нужно быть особо наблюдательным.

— Ничего не упускаешь, да?

— Все-таки это поразительно, правда? Результаты. Я имею в виду, сразу, как начинаешь те упражнения. Потом — темная комната. Как будто пелена спадает с глаз.

Джек перестал двигать ногами, положил вилку и спокойно посмотрел на нее.

— Не возьму в толк, о чем ты.

— О «наложении рук». До сих пор не пойму, как это работает. А после сидения в темной комнате мир кажется летним садом, омытым дождем. И замечаешь в других каждую мелочь. Например, слегка воспаленные глаза у человека, который регулярно посещает темную комнату. Не беспокойся, это проходит довольно быстро.

— Да, я попробовал, — вздохнул Джек. — Что с того?

— Так это начинается.

Не успел он ответить, как на короткое время погас свет. Народ в зале зашумел. В темноте лицо Натали, казалось, светится изнутри каким-то неземным, синим, как цветок вайды, огнем. Ему вспомнился ее запах, когда она лежала, вытянувшись, в постели. Ее привкус перебил все старания «Отравителя». Он поднес к носу пальцы, пытаясь уловить запах ночей любви. Он чуял ее цвет, видел аромат волчицы, как ауру ее тела.

В их любовных играх появилось нечто новое. Натали подвела его к предельным ощущениям. Заставляла терять рассудок от страсти. В темноте она плевала на пальцы и проводила тягучей слюной под головкой его члена; ему казалось, что он видит эту влагу цвета индиго, пузырящуюся в темноте, и он брал ее снова и снова, беспрестанно.

Его сны были хаотичными, полными саламандр, волков и ее искаженных образов, и он просыпался, зажав рукой ноющий пах. Однажды ночью он проснулся и разбудил ее. Она сонно притянула его к себе и застонала, когда он вошел в нее. Потом кончила, приглушенно взвыв от наслаждения, как волчица. Когда его дыхание выровнялось, она задвигала головой, словно пытаясь что-то рассмотреть в темноте.

— В чем дело?

— Ш-ш-ш! Тихо, — шепнула она. — Нет, не уходи. Прислушайся. Что-то вошло в комнату.

Он прислушался. И услышал только, как колотится его сердце, но никогда прежде запах их соития не был столь сильным. Вплоть до того, что можно почувствовать его вкус. Он был как обжигающий пар, расплавленный аромат; что-то сгущалось в комнате. Тьма вокруг застывала, затвердевала, как оболочка. Ему показалось, что он слышит тихое шипение.

— Ты видишь? — прошептала она. — Видишь? Чувствуешь привкус?

— Что это?

— Индиго.

Он скатился с нее и уперся взглядом в темноту. Полоска сине-фиолетовой тени — тонкая вертикальная линия — плыла между ним и окном, как лезвие таинственного меча. Через мгновение он понял, что видит предутренний свет, сочащийся сквозь неплотно задернутые длинные, от потолка до пола, синие бархатные шторы. Он сказал ей об этом.

Она печально покачала головой:

— Ты не увидел, Джек. У тебя был шанс, но ты его упустил.

— Что не увидел?

— Не волнуйся, он снова явится нам. Знаю. Это происходит для нас, Джек.

На другой день она шутила по этому поводу. Но сейчас он смотрел на нее в темноте траттории и гадал, не отголосок ли запаха индиго улавливает, когда нюхает свои пальцы.

— Ты говоришь, так это начинается. Что ты имеешь в виду? — спросил он, когда заморгал появившийся свет.

— Его появление. По-настоящему. В первый раз. Только будь осторожен, не стремись увидеть слишком много.

Увидеть слишком много. Именно поэтому Джек и ушел из полиции: увидел слишком много. И его глаз полицейского облился кровью.

Как он говорил Луизе, дело было не в том, что он видел что-то душераздирающее или невыносимо уродливое. Хотя за семь лет в отряде по борьбе с распространением наркотиков немало выпало на его долю. Он помнил девочку, умершую от передозировки метадона, плававшую в ванне, в то время как ее мать и отец валялись в коматозном состоянии в соседней комнате. После того случая у него возникла патологическая ненависть к торговцам наркотиками. Но это было не все. Доконало его то, что он привык смотреть на подобное.

Придя в полицию, он был удивлен, что ему не предложили учиться видеть, развивать в себе наблюдательность. Его поражало, как мало некоторые из его коллег — полицейских по призванию — способны на деле заметить. Это были люди, которые не могли сказать, что осколки оконного стекла, лежащие на земле, указывают на то, что преступник вышел через окно, а не попал внутрь через него; тупицы, которые были не в состоянии отличить поддельную подпись от подлинной; опытные офицеры, видящие кухонную утварь в гостиной и не задающиеся вопросом, почему она там оказалась; полицейские, проводившие допрос и не удосужившиеся узнать, в каких таких университетах допрашиваемый научился так мастерски скручивать сигареты с травкой.

Он же с самого начала показал, что у него верный глаз. Он никогда не судил по первому впечатлению — но всегда знал. Уже через секунду мог сказать, что перед ним человек, отмотавший срок. Уголовника мог определить за двадцать шагов.

Но он не мог заставить свой острый глаз, глаз полицейского, не видеть. Бывали моменты, когда ему не хотелось знать, что человек лжет или недоговаривает. И едва он что-то подмечал, колесики начинали крутиться, сцепляясь с другими — в мозгу, и его снова мучил внутренний шум, экзистенциальный гул. Как ассенизатор, приносящий домой вонь, пропитавшую его одежду, так он начал всюду видеть гниль и ложь, и ему припомнилась строка из Евангелия от Матфея: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его». Так что он сделал единственное, что мог, надеясь, что если найдет работу, где не придется подозревать людей во лжи, то перестанет замечать ее.

Но сейчас не было опасности увидеть слишком много. Он даже не мог увидеть, что будет с его чувствами к Натали. Или к Луизе. Или к отцу, если уж на то пошло. Он был убежден, что всегда будет презирать его; однако здесь, в Риме, он не только исполняет его последнюю волю, но еще и увлекся его проклятым таинственным «Руководством». Попытки увидеть снова все всколыхнули. Он знал: читая «Руководство» и делая упражнения, он ищет нечто. Что именно? Доказательство, да; и озарение, безусловно; и потерянную и недостающую субстанцию; и начало, и последнее откровение. Все вместе.

Чего нельзя было отрицать, так это того, что упражнения приводили к обещанному результату. Он старательно следовал инструкциям в надежде очень скоро доказать, что старик повредился разумом. Он даже всячески пытался отмахнуться от результатов, им же самим достигнутых. И пусть они не были очень уж впечатляющими, отрицать их вообще было невозможно. После «наложения рук» и других несложных упражнений по тренировке зрения, после наблюдений в сумерках и глазной гимнастики первое, на что он обратил внимание, — это просто ясность зрения, словно он промыл глаза или сам мир вокруг стал чище. Не намного, но явно. Затем небольшое расширение поля зрения, так что он лучше улавливал любое движение на девяносто градусов слева или справа.

В темной комнате Джек обнаружил оптометрическую таблицу. Как предлагалось в «Руководстве», он проверил зрение до начала упражнений. Когда он проверил его вторично, то обнаружил умеренное улучшение в обоих глазах. В первый раз он задумался: а не был ли действительно его старик на верном пути?

Наматывая спагетти на вилку и размышляя над своим положением, он боковым зрением заметил, как ожила, зазвучала траттория. Темно-синий цвет блузки на Натали стал влажным, текучим. Крахмальные белые рубашки официантов искрились электрически. Свет тренькал на красно-белых клетках скатертей. Можно было травить себя сомнением относительно всего, что он делал в тот момент в Риме, и одновременно быть счастливым.

— Чего тебе сейчас хочется? — спросила Натали, доедая десерт и бросая злой взгляд на официанта.

— Пойдем сотворим немножко индиго. — ответил Джек.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   22

Похожие:

Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconГрэм Джойс Безмолвная земля Грэм Джойс Безмолвная земля Спасительнице Сью помни
Колючий горный воздух отдавал привкусом сосновой смолы. Глубоко вдохнув, Зоя задержала дыхание, смакуя бодрящий холодок. Горная вершина...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconГрэм Джойс Дом Утраченных Грез ocr busya «Джойс Г. «Дом Утраченных Грез»»
Впервые па русском – один из знаковых романов мастера британскою магического реализма, автора таких интеллектуальных бестселлеров,...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconГрэм Джойс Правда жизни
Фрэнка, родившегося в последний год войны у эмоционально нестабильной Кэсси, ассоциирующей себя с леди Годивой. Фрэнк общается с...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconГрэм Джойс Безмолвная земля
Колючий горный воздух отдавал привкусом сосновой смолы. Глубоко вдохнув, Зоя задержала дыхание, смакуя бодрящий холодок. Горная вершина...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconВпервые на русском один из знаковых романов мастера британского магического...
Индиго — мифический цвет, недоступный человеческому глазу и сулящий, по легендам, невидимость. Но в сумеречном мире, где таинственный...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconГрэм Джойс Безмолвная земля
Брауна, а теперь работающего с Джойсом, — что права на экранизацию «Безмолвной земли» были проданы уже по рукописи; постановщиком...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconГрэм Грин часть первая1 2 часть вторая1 2 3 часть третья1 2 3 часть...

Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconДжойс Мэйнард Шесть дней любви Джойс Мэйнард шесть дней любви моим...
Спасибо за то, что вы есть, и за то, что помогли мне заглянуть в души тринадцатилетним мальчикам
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconДжеймс Филлис Дороти Смерть приходит в Пемберли Комментарий
...
Грэм Джойс Индиго Грэм Джойс Индиго Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси iconСвифт Грэм Свет дня Посвящается Кэндейс в любви и на войне все честно
Рита сказала это два с лишним года назад и теперь знает, что нашло всерьез и надолго
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница