Цветков Эрнест – Имагинатор


НазваниеЦветков Эрнест – Имагинатор
страница20/23
Дата публикации24.05.2013
Размер3.03 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Медицина > Реферат
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

ВОЗВРАЩЕНИЯ


Я вынужден продолжать. Невзирая на то, что странствия мои не принесли мне покоя и знания.

Действительно, я не приумножил своих познания, ибо скорбь моя не приумножилась. Я оставался в состоянии повседневной деятельности и совершенно естественным образом осознавал себя таковым — повседневным деятелем. Разумеется, нет ничего плохого в подобном ощущении. Более того, всякое иное переживание, которое можно обозначить как экстраординарное, чревато риском и таит в себе множество ловушек. Одна из них — безумие. Возьмите любого, к примеру, оккультиста, пообщайтесь с ним более пяти секунд, и вы уверитесь в том, что он безумен. Конечно, это его личное дело, если он не опасен для окружающих. Но я полагаю, что сам имею право на собственное личное дело не петь славу безумству, пусть даже и храбрых... ну разве что буревестника покормить с руки и проявить к нему надлежащую экологическую заботу.

А с другой стороны, у меня возникает вопрос, вернее — вопросы:

Почему люди имеют склонность скапливаться в одном месте для того, чтобы понаблюдать, как с два десятка других взрослых людей гоняются по полю за мячом, словно стая акул— за одним крохотным моллюском? И при этом настоящий спектакль, истинная драма разыгрывается не на самой арене, а именно на трибунах?

Почему люди суетятся, рвут и мечут только для того, чтобы скопиться в душном и мрачном зале во имя нескольких лицедеев, блуждающих по дощатой площадке, именуемой сценой?

Почему другие устремляются в кругосветное плаванье на утлых суденышках, или погружаются в подводные пространства, или же карабкаются среди разреженных лабиринтов страшных и отчужденных ледников, зачастую (а вернее, всегда) рискуя собственной жизнью?

Почему здравомыслящие и вообще мыслящие существа скучиваются под закопченными сводами в непроветриваемых помещениях, жгут воск и поклоняются примитивным рисункам?

В конце-концов... нет, моя рука каменеет, зависает над клавишей компьютера, предчувствуя, какой вопрос последует далее... нет, пусть кто-нибудь другой задаст его, а я не осмеливаюсь. Быть может, потом.

— Зачем же потом, когда можно сейчас? — раздался шуршащий механический бас, как мне показалось, исходящий со стороны монитора.

«А вот оно и безумие», — пронеслось сквозь мою натруженную, утомленную голову. Я, кажется, начал галлюцинировать. Наконец-то, черт посетил Ивана Карамазова. Это неспроста, что к Ивану. Почему он не пришел к Алешеньке? Неспроста, но просто — черти являются умникам, то есть дуракам. Умник так же далек от умного, как Северный полюс от Южного.

— Но заметь, что полюса скреплены одной осью, — вновь прервал мои раздумия голос.

«Я спятил, положительно я спятил. Но уже хорошо то, что критика к моему состоянию не утеряна, — попытался я подбодрить себя слабым утешением. — Теперь остается просто определить источник этого голоса — снаружи, и это предполагает некоторые надежды или внутри головы, что совсем худо». Я сосредоточился на своих ощущениях, но вновь растерялся, когда услышал опять это жужжащее членораздельное поскрипывание:

— Дурень! Ты зачем пугаешься и тем самым понапрасну тратишь свое собственное время?

Если я сейчас с ним заговорю, то я пропал!

— Ты лучше мне ответь, почему ты не захотел задать очередной вопрос.

— Я... я смалодушничал... — я заговорил!

— А разве поиск истины и малодушие две вещи совместные? Я еще могу допустить совместимость гения и злодейства, но мудрость всегда предполагает мужество. Ведь ты же хотел спросить, почему люди воюют, не так ли?

Уф! Слава Богу, это не галлюцинация и даже не псевдогаллюцинация — реплики голоса показались мне вполне адекватными. Наверное, я просто перешел в некое измененное состояние сознания и в нем в настоящий момент и пребываю.

— Да какая же я галлюцинация, простофиля ты этакий, а уж тем более и псевдогаллюцинация? Ты лучше ответь, я угадал твой вопрос?

— Да.

— Ты побоялся поставить войну в одном ряду с театром и церковью?

— M-м... наверное.

— Не наверное, а точно. Напрасно испугался. Каждое из твоих почему правомерно. И все они действительно составляют один ряд. И что же ты думаешь по этому поводу?

— Ну, моя концепция еще недостаточно обозначена и оформлена.

— А и не надо никаких обозначений да оформлений. Ответ прост— достаточно лишь обратить внимание на то, что происходит с людьми во всех перечисленных тобой ситуациях, верно?

— Верно?

— И что же с ними случается?

— У них возникает некое особое, измененное состояние сознания, которое в значительной степени отличается от обыденного, ординарного.

— Правильно. Болельщик на трибуне выходит за пределы своего Я и переживает нечто необычное, своеобразный транс. Мореплаватель или альпинист, сталкиваясь с самыми невообразимыми опасностями и преодолевая их, испытывает по сути то же самое. Служба в храме, литургия — нацря-мую предполагают возникновение состояния, где границы личности растворяются, и расширенное сознание устремляется в запредельный мир. Война, хотя и делает это деструктивным способом, но также выводит за грань обыденного. И все это означает лишь одно...

— То, что у человека существует мощная естественная потребность в переживании измененных состояний сознания.

— Да, именно так. Но ведь у всего должна быть своя причина. Значит, она есть и у данной потребности, иначе последняя не являлась бы таковой.

— Разумеется.

— Так что же это за причина? Каков изначальный побудительный мотив, заставляющий порою совершать бесполезные и бессмысленные действия, или проводить время таким образом, который не предполагает особо явной выгоды? Иными словами, зачем человеку нужно это особое измененное состояние Сознания, к которому он столь упорно стремится?

Я не нашелся, что ответить.

— А затем, голубчик, — продолжил голос, — чтобы убежать от своего вечно преследующего и напоминающего о себе страха. Страх — это тень человеческого бытия. Он таится везде, но основное его логово — повседневность. А знаешь, почему? Потому что повседневность есть высшая степень неопределенности. Потому, кстати, люди и придумывают различные ритуалы и стереотипы, чтобы создать иллюзию предметности, завершенности и конкретности. Великий самообман. Рационализация.

Компьютер издал короткий, словно крякнувший, звук, и голос умолк. Я вслушался в тишину, но ничего такого, что могло бы показаться необычным, не обнаружил. И я окончательно у твердился во мнении, что побывал в состоянии легкого транса.
Он — стальной шар, обтянутый поролоном. Мягкость его обманчива. Я это испытал на себе. При коротком общении кажется, что он податлив, уступчив и даже ведом. С ним легко разговаривать. Убедить его просто. Он легко соглашается с твоей правотой и охотно идет на уступки. Эти его качества неизменно пытаются использовать самые различные люди. И неизбежно попадают в ловушку, а некоторые даже разбиваются. Потому что за внешним слоем поролона — стальной шар. И оказывается, что на самом деле он мнения своего не меняет и всегда остается верен своему «нет», даже если и произносит «да». Впрочем «да» он практически не произносит. Для него более свойственны реплики типа «подумаем, будем размышлять, структурируем, а почему бы и нет»? После этого на него обижаются. Но он остается невозмутим и спокоен. Потому что ему нет никакого дела, обижаются на него или нет. Он легко относится к чужим обвинениям и проявлениям недовольства. Зачарованные поролоном, но резко пробужденные стальным шаром, его начинают упрекать в эгоизме.

«Я? Эгоист? — отвечает он. — Ну что ж, это всего лишь только слова, всего лишь произнесенные и всего лишь вами».

- Вас многие не любят, — пробовал наседать я.

- Я не стремлюсь ко всеобщей любви. Многие вообще не способны любить. Любовь — это дар. А любой дар — редкость.

- Но вы не выполняете своих обещаний!

— Только в том случае, если меня вынуждают их давать.

— Но ведь можно же сразу отказаться.

— Молено.

— Так отчего же вы не поступаете так?

— Не знаю, — спокойно и даже как-то лениво отозвался он.

Наша беседа проходила за маленьким столиком вагона-ресторана. Он несколько отстраненно помешивал ложечкой в крохотной чашечке с кофе. Потом ложечку отложил, сделал мелкий глоток и перевел на меня свой прозрачный взгляд. Среди, как я полагаю, моих достоинств есть одно, которое заключается в способности выдерживать любой взгляд, что достигнуто было упорными тренировками по развитию психической силы. Но в его взгляде я утонул. Он был настолько прост и мягок, что мне даже не пришло в голову прибегнуть к приемам самозащиты. О столь тонкой и изощренной диверсии я догадался уже тогда, когда голову мою будто заволокло туманом и возникло ощущение, будто я поплыл.

Однако, он превосходный гипнотизер. За несколько минут ничего незначащего разговора он ввел меня в состояние транса.

— Да бросьте вы, никто никуда вас не вводил, —услышал я монотонный и далекий, словно прокрадывающийся сквозь толстые слои ваты, его голос в аккомпанементе с позвякивающей вновь о фарфоровые края чашки ложечкой.

— Вы читаете мысли, или я проговорился? — рот мой показался тяжелым и набухшим.

— Нет ничего проще. Мысли читаются с такой же легкостью, что и слова, их выражающие. Гораздо сложнее угадывать то, что скрывается за мыслями. Вот здесь действительно требуются определенные навыки и известное искусство.

— Но ведь далеко не каждый способен узнать мысли другого. Это же ведь — телепатия.

— Просто не каждый к этому стремится. Ведь далеко, соласитесь, не каждый читает и книги, хотя при этом знает и буквы, и каноны их сложения. Большинство людей лениво до такой степени, что специально возводит в ранг непостижимой сложности зачастую самые обыкновенные вещи.

— Зачем?

— Чтобы не делать их. — Он снова отхлебнул неохотный глоточек и не без смака причмокнул.

— Ну хорошо, ладно, а зачем вам понадобилось меня гипнотизировать? — постепенно выходя из оцепенения, поинтересовался я.

— Я вас и не думал гипнотизировать.

— А что же тогда со мной произошло?

— Вы сами себя загипнотизировали.

— И для чего же мне это понадобилось?

— Вы делаете много вещей, не отдавая отчета, нужно вам это или нет. Вами управляют автоматизмы. Они-то и погружают вас постоянно в транс. Впрочем, не только вас. Понаблюдайте интереса ради за прохожими на улице, за лицами в магазинах или метро и почти на всех вы обнаружите отпечаток того свойства, которое называется трансовым погружением. Прислушайтесь к тому, как разговаривают вокруг вас, и вы убедитесь в удивительном однообразии. Оно также свидетельствует о некой заданное™, обусловленной запрограммированности, что является безусловным свидетельством гипнотического запечатления. А если хотите еще большей очевидности, то приглядитесь к способам человеческого реагирования. Они одинаковы, стереотипны и предсказуемы. Если не хотите потерять время, то и нет пытайтесь найти в них хоть какую-то новизну.

— Вы людей прямо-таки превращаете в каких-то автоматов.

— Во-первых, не всех. А во-вторых, они сами себя превратили. Я тут ни при чем. Не приписывайте мне чужой вины. Мне и своей достаточно.

— Мне кажется, что вы недолюбливаете род человеческий.

— Я не считаю себя наделенным полномочиями, чтобы относиться к роду человеческому с позиций любви или ненависти, равно как и судить его. Такое могут себе позволить лишь особы, приближенные к Создателю. Я же только скромный наблюдатель. Я наблюдаю, замечаю, описываю и не делаю никаких выводов. Если хотите, мое поведение можно назвать феноменологической позицией, — он улыбнулся уголками губ, откинулся на спинку стула и закурил миниатюрную голландскую сигарку. Паузу, заполненную сизоватой тонкой струйкой дыма, я прервал, вернувшись к моему состоянию, испытанному несколькими минутами раньше.

- Значит, это я сам ввел себя в транс?

— Именно так. Если быть точнее, вы даже и не вводили себя, вы просто провалились в него и сделали это спонтанно, неосознанно. Такой провал называется рестимуляцией. Срабатывает определенный рефлекс, когда вы соприкасаетесь с чем-то таким, что невольно напоминает вам некогда пережитое в прошлом. Происходит своеобразный невидимый скачок и — провал. Если вы обратите внимание на поведение человека в зависимости от того, кто в данную минуту находится с ним рядом, то обнаружите, что каждый раз оно меняется.

— Ну, это мне известно, — настал мой черед тонко улыбнуться, — ведь я же психолог.

— Психолог?.. А-а, тогда понятно.

— А что понятно?

— Знаете, кто хуже всего разбирается в людях?

— Кто?

— Психологи. Сапожники без сапог. Я не обиделся, вспомнив свои некоторые студенческие переживания, но вид изобразил недоуменный.

— Хотите, расскажу анекдот? —разрядил он мое недоумение.

— Пожалуй...

— Решили как-то Шерлок Холмс и доктор Ватсон совершить путешествие на воздушном шаре. Приготовили снаряжение, запасы продовольствия, карты — и отправились в путь. Все шло безмятежно, но к вечеру ближе небо заволокло тучами, и разразилась буря. Всю ночь их где-то носило, а под утро, когда, наконец, все утихло, они поняли, что сбились с пути. Путешественники приуныли, но тут, пролетая над рекой, они увидели молодого человека, занятого рыбной ловлей. «Сэр! — обратился к нему Ватсон. — Вы не подскажете, где мы находимся?» «Вы? На воздушном шаре», — ответил охотно тот. «Однако!» — Вспылил Ватсон. — «Не ругайте его, — невозмутимо промолвил Холмс, — это психолог». — «Как вы узнали?» — «Очень просто. Перед нами симпатичный молодой человек. Он многим интересуется, много читает и многое знает. Но, как видите, знания его совершенно бесполезны».

— Однако, вы и психологов не жалуете.

— Как и вы, — быстро произнес он. — Но тут, впрочем, вы опять просчитались. Все, что я сделал — это просто рассказал анекдот. И только. И больше ничего, заметьте. А вот вы уже сделали вывод. Этот вывод — ваш. А мое отношение так и остается неизвестным. Не так ли?

— Да, но...

— Но?

— Формально вы правы, и формально я вынужден с вами согласиться.

— Однако я не спрашивал вашего согласия или несогласия. Я рассказал вам историю, а вы ее выслушали. Теперь вы начинаете спорить, и это свидетельствует о вашей готовности к проявлению агрессии.

— Но вы сейчас тоже делаете выводы.

— Единственное, что я делаю сейчас — это описываю ваше поведение. Кстати, вот вам и ключ к тому, как в наикратчайший срок овладеть умением так называемой телепатии. Как можно больше описывайте поведение людей, не оценивайте, не интерпретируйте, а именно описывайте. Откажитесь от концепций и суждений, откажитесь от стратегии, предполагающей попытки квалификации состояний, оценок и поисков различных подоплек. Если человек заплакал, так и скажите — он заплакал. Засмеялся — значит засмеялся. Вы не можете знать, отчего он заплакал или засмеялся. Любое ваше знание по этому поводу окажется фантазией. А вот если вы откажетесь от своего знания, то действительно узнаете нечто.

Я вдруг почувствовал, что у меня не осталось никакого желания с ним спорить. Глупо спорить с тем, кто тебя учит и тем более, у кого ты сам хочешь учиться. Вот уж воистину — «спорит незнающий, знающий не спорит».

Было уже поздно. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись каждый в свое купе.
Я продолжал странствовать даже после окончания университета. И на сей раз мои предполагаемые пути пролегали через расстояния протяженные, насчитывающие тысячи километров. В этом не было никакого авантюризма или пафоса романтики путешествующего энтузиаста. Мне просто повезло, что возможность отправиться в место, за которым практически сразу начинается Ледовитый океан, совпала с необходимостью служебной поездки, цель которой предполагала исследование особенностей психофизического реагирования организма в условиях Крайнего Севера. Таким образом, я в какой-то степени необходимость

превращал в добродетель. Тем больше меня прельщала эта поездка, что в последнее время я заинтересовался пространством как таковым, его возможностью влиять на организм, проявляя чуть ли не магические свойства, а направлялся я как раз туда, где этого пространства, причем в своем чистом, абсолютном виде, было хоть отбавляй.

Я не озадачивал себя по поводу моих новых интеллектуальных пристрастий, памятуя слова собеседника моего о том, что попытки интерпретирования в конце-концов выльются в неизменное фантазирование.

Можно предположить о наличии неких мотивов, но в таком случае каковы мотивы у этих мотивов?

И так до бесконечности... А впереди

ПУСТОТА



Итак, о бесконечности. Она простиралась за окном. Но одновременно она протекала и сквозь меня. Поезд невидимыми колесами отбивал километры и минуты. Он устремлялся в заснеженные разводы космической беззвестности. Мимо проплывали полустанки, селения, переезды, а я оставался на месте. Куда бы я ни перемещался вместе с поездом, я все равно оставался в одном месте, ибо везде, где бы я ни оказывался, я оказывался в центре вселенной. Значит, по большому счету движение физическое, географическое не имеет значения?! Ибо везде все та же Пустота.

Мне иногда начинает казаться, что все мы обладаем каким-то врожденным инстинктом пустоты. Во всяком случае во мне он присутствует достаточно явно. Я наблюдаю, как все растворяется во всем и перестает быть чем-то в особенности.

Я еду навстречу тундре — Великой Равнине. Но и внутри меня пребывает равнина — такое состояние, когда достигается точка Мы в собственной душе. Да и не через все ли души расстилается одна и та же бесконечная равнина, на которой нам предстоит возможность встретиться друг с другом?

Идеальный мир не имеет глубин и высот. С одного места можно видеть все остальное. Это и есть высшая точка эволюционного развития, когда все заключенное внутри становится снаружи. В каждом из нас есть степь, но какие силы нужны, чтобы пройти ее, чтобы стать равным всему.

Мои поезд проносится сквозь ночную степь. Я ощущаю его скорость — как попытку приблизиться к пространству. И себя я вновь осознаю путником, и от того сознание мое пребывает в состоянии высшей открытости и трезвости. Ибо человек, находящийся в пути, трезв, потому что его опьяняет сама скорость. Таким образом низшая, алкогольная форма опьянения вытесняется высшей, метафизической — трезвостью.

^ Скорость... скорость... высшее откровение пустоты, сжигающее груду навязчивого и давящего хлама, вылетающая в вечность, оставаясь во времени.

Предчувствие тундры погружает меня в тайну. Обычно представление о тайне связано с чем-то замкнутым, недоступным — пещерой, горной вершиной — обителью просветленных гуру. Но есть более загадочное — это открытость, вседоступностъ тайны. Именно таковы степь, пустыня, тундра. Бесконечная равнина позволяет ощутить — тайна не там, а здесь, ее можно коснуться, и она не исчезнет. Где нет никаких секретов, открывается наибольшая тайна.

Я ухожу в степь, чтобы подобно кочевнику долго странствовать по ней. Но вовсе не для того, чтобы увидеть что-то новое, а чтобы в непрерывности скитания видеть все время одно и тоже. Наполняет пустота того, кто изучает ее свойства. А Бог — наполненность этой пустоты. И принять ее — значит приблизиться к Нему.

^ Важно только место, где ты стоишь, и место, куда ты идешь — но это одно и то же место. Всего остального не существует.

В тундре нет разницы между «здесь» и «там». Равнина учит ясности, которая сама по себе есть величайшая тайна, и любая разгадка неизменно мельче ее. Я устремляюсь в степь, потому что лицом к лицу хочу увидеть сфинкса, у которого нет никаких загадок.

^ Степь пронизывает и душу. Между нашими мыслями, как и между частицами вещества пролегает пустота.

Велик тот, кто испытал на себе влияние пустоты .мира. Велик тот, кто способен быть пустым.

Не кроется ли смысл и самого исходного акта творения из «ничего» всякий раз, когда он воспроизводится в работе художника или мыслителя, извлекающих свои миры все из той же пустоты? Я еду навстречу великой равнине, чтобы всмотреться в ее чистое зеркало. Поезд невидимыми колесами отбивает минуты и километры.

Я погружаюсь в сон. Во мне простирается равнина. Я кочевник в степи, и я степь. И на самом деле я не знаю, что сплю. Где мое тело? Где мое сознание? Где пролегает то, что я называю границами?
В течение двух месяцев я странствовал по тундре, перемежая дела со склонностью к бродяжничеству, которое, впрочем, сделалось чуть ли не основным делом. Тем не менее свои профессиональные заботы я решал вовремя и исправно, а потому полагал, что имею право остальную часть времени проводить, как мне заблагорассудится.

И я узнавал пустоту, кочевал по заснеженной степи и на чистых страницах снега ногами писал книгу своих странствий. Обретался ли мною новый опыт? Не знаю. Поживем — увидим. Об опыте нельзя говорить словами, потому что опыт — явление внеязыковое и языком не передающееся. Таким образом любые заявления бесполезны. Единственно достоверный критерий — переживание. Если качество моей жизни поменяется, значит опыт приобретен. И тогда я уже смогу поразмыслить о нем и сделать какие-то выводы. Единственное, что я могу сказать сейчас — это то, что мои впечатления практически совпали с теми предощущениями и переживаниями, которые я испытал на вагонной полке.

Что ж, а теперь домой. Мысль о возвращении доставляет мне радость.

Дом теперь для меня ознаменовался новым смыслом. Я обрел понимание, что и в городе, и на улице, и в доме, и даже в любой комнате есть своя маленькая степь.

Я уезжаю и не уезжаю.

^ Речка движется и не движется... (Дзен — коан).

И, лениво покуривая сигаретку в тамбуре, я в предвкушении сладостного мига тихо мурлычу

ДОМ


^ Я чувствую приближение дома.

Я ощущаю приближение дома.

Я — Дома.

Здравствуй, дом — мое второе я, пространственный слепок души. Ты представляешься мне как безупречно организованное, одухотворенное пространство, продолжающее меня. Ты — это я, выведенное наружу.

На улице, площади и даже в тихом скверике никто не бывает собой, вынужденный постоянно находиться на перекрестке чужих взглядов и мнений, где каждое «я» — это прежде всего «он».

^ Дом — это вселенная, где быт есть выражение очеловеченного, одухотворенного бытия.

Я устремляюсь к дому, чтобы уподобившись мудрецу, или мещанину, беречь покои внутреннего и лишь из окна созерцать уличное, не вовлекаясь в него, не участвуя в нем.

Я не оговорился, соединив обывателя и мудреца. Однако, между ними существует одна маленькая разница: мещанин никогда не выходил из своего дома, а мудрец вернулся в него — из мира, в котором он не нашел ничего лучше дома, изначального места своего. Мудрец постоянно возвращается в дом и потому он в конечном итоге всегда пребывает дома. Ведь и мир по существу — Дом. Иногда мне кажется, что Создатель был одинок, ему нужен был человек. И он сотворил человека. И тем самым одомашнил один из уголков вселенной. Таким образом дом — это место, где присутствие Бога наиболее явно и ощутимо.

^ История мудрости — уход из дома и возвращение в него.

Я покинул — чтобы вновь обрести.

Каждая домашняя деталь, притянутая тоской — становится откровением.

Каждый раз, когда я буду возвращаться, я буду заново обживать свои дом — в расположении вещей, далее в расстановке мебели ощущается присутствие Мысли, познавшей пространства и времена и соединившей их здесь.

Я облачусь в свой вожделенный халат, проскользну в свои утоптанные тапочки и устроюсь в кресле у ночника. И буду размышлять над тем, что путь мудреца из дома и обратно находится внутри самого дома, где, в сущности, моделируется все мироздание.

Через мое домашнее уединение я войду в Эдем. Бог изгнал человека из рая, чтобы сделать его мудрым — предоставив возможность вернуться. Ибо в доме растет вечное древо жизни, щедрые и тихие ветви которого наполнены плодами мудрости и любви. И здесь обращаются в прах обманчивые дары познания, несущие скорбь — свобода, равенство, братство.

^ А за пределами дома — круги ада. Туда зовет тебя дьявол, к чужому — во чрево беснующейся толпы митингов и лозунгов или крикливого базара...

А Бог прост: все что тебе нужно — здесь, близко, все, что ненужно — там далеко.

Нет смысла становиться охотником за миражами. Зачем мне горизонты ведь дом итак свернутая в себе бесконечность. И в то же время он — единственное место, где обитает любовь, которая невозможна ни на улице, ни на площади, где пьяное братание лишь одна из ужимок Зверя, где голодная толпа жаждет лишь одного — хлеба и зрелищ.

^ Кто бродит в поисках утраченного Я, тот находит его, возвращаясь в дом.
Странствия мои завершились, но не прекратились метания. Наполненный, но от того и опустошенный, мозг мой никак не мог обрести покоя. Ни пустота, ни влияние домашних пространств не смогли наполнить душу трепетным ощущением смысла или хоть какой-то значимости. Дни монотонно и медленно перетекали в ночи. Ночи были бессонны, но жизнь протекала как сон — иллюзорным и ирреальным показался поток событий, следовавший бог весть откуда и невесть куда. И, когда я понял, что нет смысла искать ни начала происходящего, ни тем более ожидать его окончания, я, вышедши с этим унылым пониманием на улицу, вдруг обнаружил неприметный листок бумаги на фонарном столбе с текстом, содержание которого показалось несколько невразумительным, но в то же время и каким-то смутным образом волнующим. В объявлении значилось:
^ ДЯДЕК И ЕГО ЦЕНТР ПРИГЛАШАЮТ НА ПРЕЗЕНТАЦИЮ.

БУДУТ: ВЕЩАТЬ ГУРУ САФОН ГОЛОВАТЫХ И

ПОДАВАТЬСЯ ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ.
Я переписал адрес и решил сходить.
Глава III
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

Похожие:

Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане эрнест хемингуэй острова в океане предисловие
«Островах в океане» многие страницы блистательной прозы и радуемся новому свиданию с их замечательным
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане alexey аннотация Последний, незавершенный роман Хемингуэя
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Медзаботтпролог пилигрим заседание храмовых рыцарей игнатий...

Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Иметь и не иметь
Великой депрессии, и судьбе человека, волею обстоятельств вынужденного стать браконьером. Роман, по силе своего воздействия на читателя...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Старик и море
История рыбака Сантьяго — это история нелегкого пути человека на земле, каждый день ведущего борьбу за жизнь и вместе с тем стремящегося...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Старик и море
История рыбака Сантьяго – это история нелегкого пути человека на земле, каждый день ведущего борьбу за жизнь и вместе с тем стремящегося...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconAnnotation Эрнест Хемингуэй Праздник, который всегда с тобой
Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconДжеймс Джойс Дублинцы (Рассказы) Перечитываем Джойса…
«Улисс» (1922), сделал его не меньшей достопримечательностью города, чем Эйфелева башня или собор Парижской богоматери. Встречи с...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Райский сад Хемингуэй райский сад
Утром и по вечерам, во время прилива, когда к берегу подходили морские окуни, они смотрели, как прыгала, спасаясь от окуней, кефаль...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница