Цветков Эрнест – Имагинатор


НазваниеЦветков Эрнест – Имагинатор
страница19/23
Дата публикации24.05.2013
Размер3.03 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Медицина > Реферат
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23
^

Странное происшествие № 2


Хроника одного события, случившегося на улице Б. Полянка

Шло лето одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмое от Р. X.

Знойный, удушливый день, вибрируя и плавясь, растекался по мягкому асфальту и раскаленному бетону. Чахлые листья обмягши повисли на вялых черенках, белесые от пыли. Люди ждали спасительной грозы. Но гроза не шла, и солнце палило еще сильней.

И город воскресный, не знаю, как вся Москва, но в окрестностях улицы Большая Полянка, словно бы вымер, обратившись в пустыню. И обычно густонаселенные замоскворецкие дворы, опустели и стали похожи на заброшенные колодцы.

Но... в час, когда день, насыщенный духотой, клонился уже ко второй своей половине, из темнеющей арки одного из домов по Б. Полянке, вышли двое и, покрутившись возле троллейбусной остановки, вновь нырнули под сумрачные дугообразные своды туннеля, уводящего в тенистую подворотню.

Этими двоими оказались никто иные, как Талантов и Николосов.

Не далее, как позавчера Николосову поступил сигнал о том, что в приближающийся выходной можно будет возле одной пирожковой, что расположена напротив храма, в настоящее время реставрирующегося, хорошо провести время. Сигнал был тут же передан Галантову, и вот приятели вышли в назначенный день и час к условленному месту, но тут же были обстреляны тяжелой канонадой солнечных ударов, которые, благо, пролетели мимо деятельных неустанных голов и обрушились рядом совсем, в придорожные кусты, что и спасло отважных начинателей от тяжелого обморока.

Оказавшись опять в темной мрачной подворотне, возле сырой стены, поросшей плесенью и поганками, Талантов задумчиво посмотрел на небо и сказал:

— Жара должна схлынуть. Но... — и поднял многозначительным жестом указательный палец, — но... в природе не бывает так, что одно исчезает, а другое не появляется. Потому заключаю — если что-то одно собирается схлынуть, то непременно должно что-то нахлынуть другое. Что? Полагаю, что дождь.

Николосов, потеребив русую бороду, ответил:

— Диалектично и убедительно. Где будем пережидать жару?

— А здесь и переждем, — с убеждением в голосе сказал Талантов и, не дожидаясь реакции оппонента своего, сел на пустой деревянный ящик в позе роденовского мыслителя и зажмурил глаза.

Талантов оказался прав. Над Москвой уже собирались тучи. Небо заволокло, грянул гром, и обрушился ливень.

Кончики усов Галантова, закрученные кверху, теперь намокли, опустились стрелками на двадцать минут восьмого.

Николосов же встрепенулся, подпрыгнул и поскакал к навесу, мелькая тонкими ножками, облаченными лоснящимися джинсами отечественного производства с фирменной нашлепкой «Верея».

И из-за дощатого навеса уже показалась его борода, несколько возбужденная и всклокоченная, из зарослей дремучих которой напуганными птицами выпорхнули круглые настороженные глаза.

Талантов же под навес не спешил. Он медленно встал с ящика, несколько раз из конца в конец прошелся по пустырю, заложив руки за спину и лицу придав выражение одухотворенное, после чего уже также размеренно и без всякой суетливости, подошел к ожидающему его приятелю.

— Ну что делать будем? — Спросил Николосов.

— Делать? — Не выходя из состояния задумчивости, вторил Талантов. — Делать мы будем то, что и собирались делать. Теперь опасность солнечного удара миновала, и мы можем как следует провести время. Кстати, что за сигнал поступил тебе?

— А я почем знаю? Был сигнал, и все. И было указание, что нам следует находиться возле пирожковой.

— Ну что ж, следует, так следует. Пошли. И во второй раз из темной арки одного из домов по Б. Полянке вышли двое и, минуя троллейбусную остановку, направились к пирожковой.

Кое-где на улице стали появляться зонтики. Зонты проплывали мимо Галантова и Никодосова, вызывая у них самое неподдельное и искреннее чувство зависти.

Один зонтик, громадный и черный, остановился возле них, и плотная фигурка, спрятавшаяся под этим зонтиком, спросила, как добраться до конторы утильсырья. Фигурка, одетая в строгий костюм с черным галстуком и лицо украсившая круглыми очками в позолоченной оправе, вопросом своим вызвала некоторое недоумение. Возможно, в этом скрывался некий подвох. Возможно, в этом скрывалось и Нечто.

Осознав необычность ситуации, Талантов этой необычностью решил воспользоваться. Ему показалось, что в данном случае он может ухватиться за какой-нибудь шанс, который бы дал ему если не преимущество, то хотя бы некоторую ясность в предприятии, которое они затеяли с Николосовым. Но это уже вопрос интуиции. И интуиция ему подсказывала, что если он не заговорит с неизвестным, то их ожидание у бывшего общепита и нынешней кооперативной пирожковой, может оказаться напрасным. И еще ему интуиция подсказывала, что между сигналом, воспринятым Николосовым и данным субъектом есть определенная, хотя и не явная связь. И та же интуиция присоветовала ему спросить у прохожего документы, потому как человек в солидном костюме под дорогим зонтиком и в золоченых очках, разыскивающий пункт утильсырья, доверия не внушает. Хотя теперь всякое бывает. Всякое... Но все-таки... Субъект, ничуть не смутившись и даже слегка улыбнувшись, согласно закивал и протянул свое удостоверение. Бледно-серые корочки, раскрывшись, на одной стороне продемонстрировали фото три на четыре, на другой же ф. и. о. и должность.

Оказалось, что Антон Семеныч Злюкин, специалист по утильсырью с правом выхода на международный рынок, ищет вышеназванную контору вполне обоснованно и безо всякого подвоха.

Талантов, еще не зная для чего, с жаром принялся объяснять, как найти эту контору. Объяснял он обстоятельно, с обилием деталей и всяческих отступлений, чтобы затянуть время, которое понадобилось ему на внутреннее размышление, призванное разрешить назревший вопрос: случаен ли этот специалист вопреки первым заявкам интуиции или все-таки нет.

Незнакомец, а вернее личность уже знакомая, хотя и недавняя, с вежливым участием внимала Галантову, а юркий Николосов, сделав вид, что чрезвычайно интересуется нуждой прохожего, пытался с кротостью на лице пролезть под его обширный зонтик.

Но невозмутимый специалист легонько лягнул проворного Николосова в большую берцовую кость, и тот, встряхнув бородой, молниеносно отскочил, а Злюкин как ни в чем не бывало продолжал кивать и добродушно, подобно вежливому японцу улыбаться.

Однако, как бы тот не добродушничал, Талантов начал понимать, что объяснениям вскоре придется положить конец, а вместе с этим придется оставить всяческие надежды на приятное времяпрепровождение и потому, внезапно прервав свои топографические излияния с краеведческими отступлениями, он решился и рубанул с плеча:

— Антон Семеныч, нам поступил сигнал!

Тут Злюкин переменился в лице. Он недобро сверкнул стекляшками очков, как-то стушевался, улыбочка испарилась куда-то, но быстро справившись с собой, он, изобразив недоумение, спросил:

— Какой сигнал?

— А вам разве неизвестно? — с быстротой молнии, даже еще быстрей, отпарировал Талантов.

— А что мне должно быть известно?

— Нечто!

Злюкин молчал.

Талантов с победоносным видом высился над бледным специалистом с правом выхода на международный рынок, торжествуя и алкая дальнейшей схватки характеров.

Усики его шевелились и топорщились, как маленькие клешни, почуявшие добычу. Глаза веселились и задорно прыгали.

— Видите ли... — как бы оправдываясь, начал Злюкин...

— Вижу! — рявкнул Талантов. — Все вижу. Но что еще важнее, пред-вижу. Предвижу, как вы сейчас начнете отнекиваться и отбрыкиваться. Пред-вижу и пред-упреждаю, — рубил Талантов, — бесполезно. Я не стану ваше положение утруждать, утверждая, что вы не совсем тот, за кого себя выдаете, хотя я и мог бы пойти на это.

— Но что вы от меня хотите?! — взвился прохожий.

— Ясности хочу, ясности! — с пафосом прогремел Талантов. — Говорю еще раз, что нам с ним, — сверкнул очами в сторону Николосова, — поступил сигнал.

— Какой сигнал? От кого?

— Неважно, какой. Неважно, от кого. Важно, что сигнал. Допускаю, что и к вам поступила информация, и информация более конкретная. Допускаю и иной вариант, а именно: вы имеете к этому делу отношение самое непосредственное. Так имеет ли смысл, уважаемый Антон Семеныч, темнить и пытаться увильнуть? Вы молчите, а из этого я заключаю, что нет, не имеет смысла темнить и пытаться увиливать. А? Каково, Антон Семеныч? Припер я вас к стенке?

Злюкин сник. Николосов с удивлением, к которому примешивалась и доля восхищения, смотрел на своего приятеля, и ровным толком ничего не понимая в происходящем, перевел вдумчивый взгляд на загнанного в угол утильспециалиста.

— Ну что ж, — молвил наконец Злюкин, — ваши упорство и настойчивость взяли свое. Кому как не мне, временщику, помочь провести вам время?

Николосов сказал «то-то» и скрестил руки на груди, но Талантов поморщился, строго посмотрев на него и медленно проговорил:

— Мы слушаем.

— Мы очень внимательно слушаем, — вторил Николосов. Злюкин перешел, вдруг, на шепот, и стало слышно, как по натянутому полотну его зонтика громче застучали дождевые капли.

— Так вот, — заговорщицки подмигнул специалист, — вы ищете совсем не там, где надо.

— А где надо? — хором воскликнули Талантов и Николосов.

— А надо — в конторе утильсырья.

— Так скорее же в контору!

— Э... погодите, погодите. В контору то мы всегда успеем. А вот Быркину бы надо подождать.

— А что за Быркина?

— Пресс-секретарь, — сухо сказал Злюкин.

— Зачем нам нужен пресс-секретарь?

— Затем, что все должно быть по форме. Без формы ни одно содержание никуда не годится.

— Ну хорошо, хорошо. А где же эта ваша Быркина?

— А сколько время?

— Скоро пять.

— С минуты на минуту должна подойти.

— Куда?

— Ко входу в метро.

— Так пойдемте же, пойдемте!

В назначенном месте они обнаружили женщину высокого роста со строгим лицом и надменным взглядом.

— Здравствуйте, Антон Семеныч, — четко вымолвила она. — А это кто?

— Талантов... Николосов, — официальные и торжественные, представились приятели.

— С вами, Антон Семеныч?

— Со мной.

— Ну что ж... я готова приступить к исполнению обязанностей. Узнали, где контора?

— Узнал.

Когда они подошли к темному дощатому домику, приземистому и мрачному, на дверях которого значилось «Контора утильсырья», Быркина достала из сумочки ручку с блокнотом и что-то стремительно черкнула в нем, после чего поджав губы, с невозмутимостью в голосе констатировала:

— Ну вот мы и пришли.

Злюкин поднялся на крылечко и постучал в дверь.

Загремели изнутри стальные запоры, заскрежетали замки, и через несколько минут в полуотворившуюся дверь просунулась голова, покрытая пепельными жидкими волосиками с лицом сморщенным и древесного цвета, видом своим напоминающим пенек, изъеденный древесными жучками.

— Что угодно? — Голос оказался таким же древесным и скрипучим.

Из дверного проема потянуло прохладой и затхлой сыростью.

— Да вот... — быстро кивнул Злюкин на Галантова и Николосова, — привел желающих как следует провести время.

Сучковатый нос пошевелился, и древесная физиономия заскрипела:

— Вре-е-емя... да яшшо про-о-вести... — пенек вытянулся, превратившись в пень, и ехидно ухмыльнулся.

— Дело в том, — начал оправдываться Злюкин, — что они получили сигнал.

— Сиг-на-ал... во-от оно что...

Талантов и Николосов, вдруг, сделались неподвижны, будто пораженные ступором. «Эта рожа еще порчу насылает», — промелькнуло в голове Галантова, но тут рожа развернула к нему свои подслеповатые глазенки:

— И как же ты, батюшка, собираешься время провести?

Галантову не хотелось говорить невпопад, и потому он решил обдумать свой ответ, чтобы выглядеть достойно и не легкомысленно.

Но рожа уже выказывала признаки нетерпения, и Талантов буркнул первое, что пришло в голову:

— А вот так вот. — Получилось злобно, угрюмо и совсем глупо.

Однако пенек не смутился, а наоборот, по всей видимости, даже смягчился и сказал уже более снисходительно:

— Так, так. А что, приятель твой, воды в рот набрал?

— Я в рот воды не набирал, — задетый, пробурчал Николо-сов, — и вообще я могу удалиться при такой постановке вопроса.

Ступор Галантова и Николосова был недолгим, и они вновь обрели способность двигаться.

— А чем же постановка не нравится? — скрипнула физиономия.

— Мы пришли по конкретному делу, — перейдя с тона раздраженного на деловой, ответствовал Николосов, — и хотели бы той же конкретности и с вашей стороны.

— Ишь, какой конкретный, — съехидничала физиономия. — А по какому такому конкретному делу вы, интересно, пришли? Что составляет конкретику его?

Николосов, стушевавшись, посмотрел на Галантова, но тот уставился себе под ноги и хранил молчание. Тогда Николосов взглянул на Злюкина, который, однако, в это время смотрел куда-то в сторону. А строгая женщина Быркина что-то шустро строчила в своем блокноте.

Но тут пенек сам обратился к Злюкину:

— Ну а ты что скажешь?

— А что скажу? Вот, — кивнул он на Галантова и Николо-сова, — хотят время провести. А я в данном деле персона нон грата. Я узкий специалист, хотя и с выходом на широкую международную арену, и объяснять ничего не обязан. Так ведь, Ярмига?

«Ну и имечко!» — подумали одновременно Талантов и Николосов.

— Ладно, пущай входють, — скрипнул Ярмига. — Только пущай часики сымут.

Талантов снял свои и передал их Злюкину, а плутоватый Николосов, смекнув про себя «а с какой стати?» свои карманные часы известной марки «Слава июльским зорям» утаил и с лукавым прищуром продемонстрировал обе руки, часами не обремененные.

Старик, воровато оглянувшись, распахнул дверь и пустил посетителей в контору, после чего тяжелая дверь захлопнулась, и залязгали стальные запоры.

Помещение с затхлым смрадом оказалось приземистой комнаткой, заваленной разнообразной рухлядью, большей частью тряпьем. Но были тут и скамейки, и стулья, и каким-то образом помещался даже спальный гарнитур XVIII века работы неизвестного мастера; были и рамы от картин, простые и замысловатые — позолоченые, с резным орнаментом, кое-где лежали и картины без рам, даже несколько скульптур возвышалось на массивных постаментах, и чучело мастодонта высилось грозно, выпучив зловещие очи, и рядом стоял автомобиль «Жигули» без двигателя, а двигатель покоился невдалеке, возле куска трибуны, с которой когда-то по заверению некоторых историков Гай Юлий Цезарь укоризненно воскликнул: «И ты, Брут»!

И было много еще всякой всячины, и было всего удивительнее то, что все это уместилось в крохотной совсем комнатенке, середину которой занимал к тому же еще массивный дубовый стол с медным самоваром, прикрытым сверху кирзовым сапогом.

Однако, всему этому долго удивляться не пришлось, так как Ярмига пригласил гостей за стол — почаевничать.

Гости от чаю отказались, а утильсырьевщик, причитая и бормоча «что ж, наше дело предложить», извлек невесть откуда пивную кружку с отколотым краешком и наполнил ее соломенного цвета жидкостью из самовара, в которой кружились три чаинки и ошпаренная муха.

Шумно прихлебывая и, покрываясь испариной, Ярмига завел речь о том, что живет он бедно, склонен к одиночеству и мизантропии, но гостям всегда рад чрезвычайно и всегда доволен, когда есть с кем насладиться изысканной беседой.

— А нельзя ли поскорее и поближе к делу? — не без раздражения в тоне перебил Талантов.

— А куда спешить, батюшка? — глухо отозвался старичок.

— Но время-то идет.

Ярмига подскочил, на лету возопив пронзительно:

— Какое ешшо время?! Никто никуда не идет. Прекрати ерунду говорить!

— Какая же это ерунда? — начал закипать Талантов. Злюкин наклонился к его уху и шепнул, чтобы он не спорил с Ярмигой, но тот лишь досадливо отмахнулся от участливого специалиста и запальчиво продолжил:

— Да, да, Ярмига, это никакая не ерунда. И если вы не цените время, то мы...

... Талантов не договорил.

Николосов успел отметить, как лицо Злюкина сделалось белым. Он заметил также, что и облик старика преобразился, принял вид страшноватый и недобрый. В следующий же миг Николосов увидел, как Талантов медленно оторвался от пола и воспарил к потолку. В это время пространство комнатушки раздвинулось настолько, что свободно могло бы сравниться с территорией стадиона Динамо. Потолок стремительно унесся вверх, и Талантов превратился в точку, хотя и различимую невооруженным глазом.

Злюкин с Быркиной принялись бегать задом наперед, причем Быркина успевала еще что-то записывать в свой блокнотик. Они носились по кругу, вернее и не по кругу даже, а по разматывающейся спирали, каждый виток которой все больше и больше отодвигал их от Ярмиги и Николосова.

А Ярмига, вдруг, осклабился и потянул свои крючковатые руки к Николосову, пытаясь уцепиться за него, и при этом испускал противное шипение. Николосов почувствовал, как дыхание его перехватило, а борода ощетинилась и напряглась. По мере возможности он уворачивался от попыток Ярмиги схватить его, и спасало его то, что тот был неуклюж, неловок и медлителен. Но вскоре Николосов стал чувствовать, как силы его иссякают. Он быстро устал. А Ярмига уже прыгал возле него, кряхтя переваливался, растопырив корявые ручищи и зловеще нашептывал: — В утиль тебя, в утиль... в утиль тебя, в утиль. «У, вурдалака проклятый!» — тоскливо подумал Николосов. И ему показалось, что зал опять уменьшается в размерах.

Зал действительно начал уменьшаться, стены и своды сузились, хотя до первоначальных размеров и не сдвинулись.

Между тем Злюкин и Быркина носились уже во дворе, описывая виражи вокруг конторы. Сквозь слюдяное окошко Николосов различал периодически возникающие и исчезающие их взмыленные головы. А вот Галантова не было. Не обнаруживалась и точка, которая должна была подразумевать Галантова.

«Что же это творится?» — совсем теряясь, подумал Николосов.

Тут он сзади себя услышал стук. Резко оглянувшись, он увидел, что за спиной его приплясывает скелет, как погремушкой треща костяшками и подрагивая белесым черепом. Ярмига же, изловчившись, ухватил Николосова, ослабившего бдительность, за рукав. Николосов вздрогнул и дернулся, оставив клок рубахи в сучковатой ладони утильсырьевщика, но при этом он задел страшного плясуна и задел, вероятно, достаточно сильно, так как с того соскочил череп и, подпрыгивая, покатился по полу, как пластиковый мячик.

Ярмига же, оттяпав кусок николосовской рубахи, разинул свою громадную пасть и поглотил его. Челюсти с лязгом захлопнулись, и Ярмига несколько успокоился.

Николосов хотел было снять рубаху, чтобы бросить ее на растерзание ненасытному проглоту и тем самым хоть как-то выгадать время, но тут скорчился от жгучей боли в лодыжке, куда его укусил незаметно подкравшийся череп. Николосов вытащил быстро из кармана раскрытую пачку сигарет «Дымок» и несколько медных монеток, и швырнул их черепу. Череп с чавкающим хрустом умял табачное изделие и принялся за деньги. Ярмига, видимо используя паузу для передышки, беззвучно наблюдал за происходящим и терпеливо ждал, когда череп пожрет медяки.

Медяки были пожраны довольно быстро, и вскоре череп, прытко подпрыгнув, водворился на свое место, ловко приладившись к позвоночному столбу. Скелет задрыгался еще энергичнее.

И теперь оба они с разных сторон подступали к обессиленному и истощенному Николосову.

Комната между тем приняла свои прежние размеры, и окошко теперь было совсем рядом с Николосовым. Он ощутил внезапно нечто странное и новое. И даже не то, что окно из слюдяного опять превратилось в стеклянное, а то, что было оно совершенно черно.

Наступила ночь.

И не было видно уже во дворе проносящихся голов специалиста и строгой пресс-секретарши.

Комнату освещали тусклые блики коптящей керосиновой лампы.

Скелет и Ярмига угрожающе надвигались на него, но Николосов ощущал, что им мешает что-то. Иначе бы они уже давно налетели на него и... страшно сказать... Николосов, представив себя в виде пританцовывающего скелета или кучки утильсырья, почувствовал желание заплакать, но тут его от печальных дум отвлекло злобное шипение Ярмиги:

— Отдай часы. Слышь? Кому говорят? Часы отдай! «И как догадался, пенек трухлявый?!» — огорчился Николосов и хотел было вытащить часы, чтобы гордо и надменно швырнуть их гнусным вымогателям; и он уже было потянулся за ними, но приметил, как при этом жадно и зачарованно вспыхнули ярмигины глаза.

«Э, нет, постойте-ка, постойте. Здесь что-то не то». — сообразил Николосов. Он быстро оглядел комнатушку и тут обратил внимание на огромное количество часов — и настенных, и будильников, и наручных, и карманных, самых различных размеров, конструкций, марок, и электронные с погашенными циферблатами лежали, и даже здоровенная консервная банка со стрелками, одна из тех, что раньше висели у вокзалов, покоилась здесь; и все они были мертвы, и с неподвижно застывшими стрелками вид имели жалкий и беспомощный.

«Вот оно что!» — радостно смекнул Николосов и понял, что испытывает легкость.

— А вот уж хрен! — Радостно и дерзко воскликнул он.

— Ишь ты гнус проклятушшый! — взвился Ярмига. — А ну отдай, а то худо будет.

Николосов выстрелил победоносным кукишем в физиономию алчущего утильсырьевщика, но поступил при том крайне неосторожно, так как лязгающий поблизости череп, чуть комбинацию эту ему не оттяпал.

— Ах, эвона ты куда, — протянул Ярмига и, вдруг, смягчившись неожиданно, доверительно и по-приятельски соткровенничал, — ладно. Это все шутки были. Ты не обижайся. Мы же не хотели тебе плохого. Ты бы только часики отдал, и мы отпустим тебя восвояси.

— А зачем вам часики мои нужны? — резонно поинтересовался Николосов. Он уже начинал сожалеть по поводу своей подпорченной рубахи и сгинувших сигарет с мелочью.

— Часики? — елейно проскрипел Ярмига. — А мы их отдадим тебе потом. Хочешь, даже расписочку дадим. Мы тебе к этим часикам даже еще что-нибудь дадим.

— А что? — насторожился дотошный Николосов, но невольно отшатнулся, увидев, как снова вспыхнули глаза у Ярмиги и раскаленными угольями полыхнули на него.

— Где Талантов? — остро осознав пропажу товарища, сурово спросил Николосов.

— Талантов? А это кто такой?

— Хватит дурака валять. Где Талантов?

— А-а, Талантов! Приятель твой... Сгинул он.

— Как сгинул? Куда?

— Был Талантов, да весь вышел.

— Куда вышел?

— В потолок.

— Где он теперь?

— Мается.

— Темнишь, харя, — взревел реактивно Николосов.

— Но-но, ты потише, — обиделся на харю Ярмига, — а то ведь за оскорбление личности можно и ответить. И свидетели найдутся. Быркина все запишет, а Злюкин подтвердит.

— Я вашу банду выведу на чистую воду.

— Ты сначала сам выйди отсюдова. Можешь и не отдавать часы свои. Итак достанем. В утиль пойдешь.

— В утиль, — погремушкой отозвался скелет.

Страх прополз тупым пресмыкающимся вдоль позвоночника Николосова. Ноги мелко завибрировали. Голова показалась какой-то оглушенной, когда увидел бедный Николосов, как с потолка спускается паутина с барахтающимся пауком, размером примерно в кулак и видом своим напоминающим смертоносного каракурта. Хищно раздуваемое брюшко страшилища свешивалось и покачивалось прямо на уровне глаз Николосова, и он отчетливо узрел даже ворсинки на мохнатых гидравлических лапах, узрел он и страшные выпуклые глаза и ядовитую вспенивающуюся слюну, истекающую из коварной пасти чудовища. Узрел также Николосов и то, отчего сотрясающий озноб пробежал сквозь его ослабленный организм, и голова одеревенела еще больше, и тошнота сдавила горло. Опознал Николосов в пауке Галантова. Не оставалось никакого сомнения, что Галантова обратили в паука каракурта.

Между тем обращенный Талантов уже норовил цапнуть за нос расстроенного Николосова, но тот удачно отстранился и с грустью посмотрел на бывшего своего приятеля, а ныне ядовитого и агрессивного паука.

«Эх, жаль петуха у них нет», — с тихой горечью усмехнулся про себя Николосов, впрочем усмешка его прервалась гнусавым хрипом:

— А он опять на часы смотрит, — это скелет ябедничал.

— Ничего, он у нас яшшо попляшет, — прогнусавил Ярмига.

— Пока пляшу я один, — обиженна заныл скелет.

— А ну-ка цыц! — гаркнул Ярмига, да так гаркнул, что откуда-то из-под лавки вырвалась стая воронов и шарахнулась врассыпную, что-то где-то звякнуло, и послышался звон битого стекла вдалеке.

— Но он ускользает от нас! — взвыл скелет. — Скоро петухи зажгутся, и мы уж точно его упустим. Ты, конечно, Ярмига, тип авторитетный, но и у тебя коряги коротки в таком случае.

Ярмига в сердцах дал говоруну хорошую затрещину, и скелет костьми полег на поросшем гнилью полу, и оскорбленный неслыханной грубостью, череп безмолвно покатился в дальний угол, откуда больше и не высовывался.

— Ну и дурак, — проворчал ему вслед Ярмига, после чего обратился к Николосову. — Может в кости сыграем. Вон, вишь их сколько?

— Ты Галантова верни.

— Да верну, верну я Галантова тваво. Пусть пауком побудет немного. Что ему станется? А хошь — давай сыграем. Выиграешь, получишь Галантова, проиграешь, отдашь часы.

— Не играй с ним, — подал из угла голос череп, — надует.

— Ах ты мертвечина поганая, — Ярмига схватил тазовый пояс и запустил им в угол.

— Во псих-то! — отозвалось из угла.

— Ну ты меня выведешь из себя! — рассвирипел Ярмига.

— А ты итак выводок...

— Ах ты...

Однако, не удалось Ярмиге договорить — в окошке посветлело и на одной из стен загорелось электронное табло: «Внимание — петух!»

Ярмига попятился, корежась и гримасничая, и находу теряя свои очертания, обращаясь в бесформенную груду тряпья. В это же время чей-то слабеющий голос тихо просочился в чуткое ухо Николосова с молитвенной просьбой повесить часы на паутину. На сей раз Николосов почему-то доверился ситуации, и часы повесил.

Ярмига окончательно превратился в хлам. Петух не пропел, но табличка, мигнув несколько раз напоследок, погасла. Кости, разбросанные по полу, обмякли и преобразовались в веревочные обрезки.

Паук стал постепенно таять, и в пространстве обозначились контуры представительной галантовской фигуры.

Рядом же стояли, проявившиеся из ниоткуда, Злюкин и Быркина, причем пресс-секретарша оголтело продолжала что-то строчить в своем блокнотике.

— Однако... — сказал еще не совсем пришедший в себя Николосов. Талантов же вообще продолжал по паучьи таращить глаза.

— Получилось не совсем так, — пробормотал рассеянно специалист, — но что-то получилось. Вы хотели провести время. Вы его и провели. А, может быть, и оно провело вас. Что же вы еще хотите?

— Объяснения всему происходящему, — сухо сказал Талантов, полностью восстановивший человеческий облик.

— Ну уж, чего не могу, того не могу, — рассмеялся громко и от души специалист, — я сам не до конца разобрался еще. Были какие-то помехи. Но можете считать, что вы участвовали в эксперименте, который сами же и поставили.

— Мы еще разберемся, — с нотками угрозы заметил Николосов. — И считать тут нечего.

— Что ж, разбирайтесь. Однако, пора расходиться, — тон Злюкина показался несколько грустным.

Спорить никто не стал, только Талантов выразил пожелание, чтобы ему вернули часы. И хотя он в них теперь не нуждается, потому что будучи пауком, научился время чувствовать нутром, тем не менее часами он дорожит, так как они представляют собой денежно-вещевую ценность. Чужая же денежно-ве-щевая ценность ему ни к чему, с этими словами он запустил руку в карман и выудил оттуда николосовские часы. И вопросительно посмотрел на Злюкина.

— Ну что же, часики ваши в целости и сохранности. Получите, — и Злкжин сделал легкий реверанс, вручая Галантову его денежно-вещевую ценность.

Вдруг все замолчали.

А вскоре каждый начал ощущать некую неловкость, кроме разве что ретивой пресс-секретарши, увлеченной процессом непрерывного писания.

Тогда, наконец, озвучил тишину Николосов:

— Однако, есть хочется. Не отправиться ли нам в пирожковую?

Талантов охотно кивнул, и приятели, поспешно, но корректно попрощавшись со Злюкиным, а Быркиной лишь кивнув на ходу, покинули контору и, минуя 2-й Хвостов переулок, направились к пирожковой.
А я отправился восвояси, размышляя над смыслом произошедшего, но смысла так и не обнаружил. И вдруг я понял, уже приближаясь к Пятницкой, что на самом деле ничего не существует такого, что было бы доступно моему пониманию. И в действительности никто ничего не понимает, ибо на самом деле понимания нет, а есть всего лишь мое представление о моем понимании. И когда я говорю о том, что понимаю, то мне всего лишь кажется, что я понимаю.

Подходя к Обводному каналу, я уже окончательно понял, что понимание в принципе невозможно. А, пересекая мост, осознал, что понимание — вообще вредная штука. И вспомнил реплику из некогда популярного в среде советского, склонного к сентиментальности зрителя фильма— «счастье — это когда тебя понимают».

Да, да, конечно... понимание рождает симпатию. Симпатия подает надежды. Но всякая надежда неизбежно становится генератором тревоги, в лоне которой и возникает страх. Тут-то нам и представляется возможность понаблюдать, как проявляются первые ростки того чувства, что впоследствии будет названо ненавистью.

Убегая от необходимости понимать, мы приближаемся к шансу пережить счастливые минуты. А потому я бы сказал, что счастье — это как раз, когда тебя не понимают. Д-а, поистине, понимание — это приз для дураков.

^

Странное происшествие № 3


История мэтра Вин Чун Ли

и лейтенанта Плиния Младшего

Мэтр Вин Чун Ли, художник-пейзажист, явился домой в первом часу ночи навеселе. Утонченно приподнятое состояние духа, свойственное этому человеку вообще, в данный момент усугублялось действием рисовой водки, введенной в организм, надо сказать, в изобилии. Он возвращался из компании хороших приятелей, куда захаживал частенько. Здесь обычно предавались изысканному интеллектуальному разгулу — умело и со знанием дела спорили, искусно шутили, снова спорили, радостно и легко скользя сквозь ночь.

Сегодня, однако, мэтр ушел раньше обычного, чем немало удивил своих коллег по компании, где был известен как отменный мистификатор и мастер на всякого рода проделки — в общем «загадочная корейская душа». Кое-кто его даже называл гением розыгрыша, что в общем-то не вызывало особых возражений с его стороны.

Но в последнее время мэтр Вин Чун Ли как-то дистанцировался от своих приятелей, проявил склонность к уединению, чем стимулировал возникновение толков среди последних относительно его какой-то новой причуды. Пейзажист в подробности не вдавался и споров избегал, лишь имел обыкновение приговаривать: «Я на время должен вас покинуть и лишить удовольствия общения с моей колоритной персоной» и тихо посмеивался.

Вот почему мэтр Вин Чун Ли, живописец-пейзажист пришел домой только в первом часу ночи, а не под утро, как обычно.

На утро же, часу в одиннадцатом, Вин Чун Ли нашли неживым в своей квартире. Его худощаво-жилистое тело словно бы обмякло и расползлось, опрокинутое навзничь. В широко раскрытых и остекленевших глазах запечатлелось некое чувство.

Произошло же это следующим образом. Соседка по лестничной площадке, благообразная старушечка Виктория Ивановна, по обыкновению своему, что она изо дня в день проделывала в течение уж скольких своих пенсионных лет, в привычное свое время, направилась в магазин. Тут она обнаружила, что дверь квартиры напротив приоткрыта. Виктория Ивановна все делала шустро, в том числе и соображала.

Она задалась вопросом, уж не случилось ли чего и тихонько постучала в приоткрытую дверь, но ответа не услышала, что показалось подозрительным, и смутные догадки относительно чрезвычайности данного происшествия стали проявляться в четкую и конкретную убежденность.

Она легонько толкнула дверь, та бесшумно поддалась, только в последний момент скрипнув и, тем самым, заставив Викторию Ивановну вздрогнуть. Однако, желание познать истину оказалось сильнее страха, и отважная соседка шагнула в темный коридор. В прихожей ее обступило нагромождение холстов, палитр, тюбиков с краской. Присутствие этого хлама почему-то успокоило ее, и дальнейшее ее продвижение осуществлялось уже более уверенно. В комнате царил такой же беспорядок, только здесь еще находились треногие подрамники, видом своим ассоциировавшиеся у Виктории Ивановны с марсианами из «Войны миров», недавно ею прочитанной.

Было похоже, что квартира мэтра Вин Чун Ли одновременно служила ему и мастерской. Пол, походивший на гигантскую палитру, пестрел красками. У одной стены высился массивный неуклюжий шкаф, вдоль другой тянулась низкая дощатая кровать, укрытая толстым полосатым матрасом, шерстяным пледом и подушкой без наволочки. «Господя, —вдумчиво сделала вывод Виктория Ивановна, — тут то и грабить нечего. А еще художник. По рассеянности, небось, дверь оставил открытой. Наверно, опять выпимши пришел». Мэтр Вин Чун Ли не то, чтобы уж очень часто приходил выпимши, но когда приходил, это было заметно. В таком виде он громко пел песни, чаще всего своего сочинения, а в похмелье делался рассеянным и мрачным, никого не замечал, а потому и не здоровался и не отвечал на приветствия. В эту же ночь Виктория Ивановна песен не слышала, но открытую дверь приписала рассеянности жильца, а потому и заключила, что тот был выпимши.

Она уже было повернулась, намереваясь выйти вон, а после высказать ему, что поступил он опрометчиво, и что впредь следует быть более внимательным и ответственным, как взгляд ее зацепился за бесформенную груду тряпья, в которой обозначился знакомый твидовый серый пиджак. Подойдя ближе, она обнаружила труп соседа и уже не в раздражении, а в ужасе воскликнула «Господи!» и растерянно перекрестилась. Вылетев из квартиры, на лестничной площадке она еще раз перекрестилась и побежала звонить в милицию.

Дело поручили вести молодому следователю лейтенанту Плинию Младшему. Его знали как способного работника, наделенного цепкой наблюдательностью и аналитическим разумом. Он оперировал фактами с ловкостью эквилибриста, гипотезы одна за другой с легкостью рождались в его кибернетической голове. В конце концов, он докапывался да сути вещей. У него была своя теория разоблачения тайн. Он считал, что одной логики и информации недостаточно, чтобы распутать сложное преступление. Всякая трезвость и четкость в мышлении обречены на неудачу. Здесь нужны безумные идеи, цепная реакция парадоксов и интуитивные взрывы мышления. Проблему, любил повторять он, надо охватить всю целиком, философски осмыслить, проникнуть в ее внутреннюю подоплеку, просочиться в сокровенный смысл того, что кроется за фактами и событиями, порою допуская самые фантастические догадки и предположения, вжиться подобно актеру, вживающемуся в роль, и тогда естественным образом тайное станет явным. Неизвестно, каким образом Плиний Младший использовал на практике свою теорию, но задания он выполнял быстро и успешно.

Он внимательно ознакомился с обстоятельствами, побеседовал с Викторией Ивановной. Да, пожалуй, Виктория Ивановна и протокол вскрытия и были единственными обстоятельствами. Да еще осмотр места происшествия, который, впрочем, не обнаружил никаких улик. Данных, свидетельствующих в пользу пребывания в квартире кого-то постороннего за исключением соседки, не было. А протокол вскрытия показал, что смерть ненасильственная. Вроде бы все предельно ясно, но лейтенант Плиний Младший придерживался точки зрения, что нет ничего темнее ясности, а тут еще заключение вскрытия констатирует причину смерти как неизвестную. Что и озадачило, и сбило с толку всех сотрудников следственного отдела. Не может человек взять и умереть просто так, ни от чего, так же как он не может подпрыгнуть и полететь! Сердце, мозг, все остальные органы находились в полном порядке, сосуды чистые и гладкие, без единой атеросклеротической бляшечки... но человек то ведь мертвый. «Не синтетический же он!»— распылялся главный патологоанатом.

Плиний Младший еще раз решил осмотреть квартиру покойного живописна в надежде отыскать хшт, одну зацепочку.

Уже смеркалось, а он все сидел на грубо сколоченной табуретке и предавался размышлениям о странных превратностях судьбы. Был талантливейший человек, наделенный поистине чуть ли не магическим даром создавать полотна, чья сила способна проникнуть в самые потаенные уголки души. Непостижимое искусство. И жизнь его была непостижима по свидетельству знавших его. И умер он также непостижимо. И скорее всего скоропостижно.

В какой-то момент Плинию Младшему показалось, что из-за шкафа раздался шорох, а металлические треножники вид приняли зловещий. «Эх, нервы расшалились. — печально подумал следователь, — дошел, вздрагиваю от мышиной возни, пора уходить, все-равно ничего не высидишь». Плиний Младший резко поднялся, опрокинув табуретку, та с глухим стуком упала, дверца шкафа скрипнула и приоткрылась, слегка раскачиваясь. На внутренней ее стороне висел кусок холста. Плиний Младший почувствовал себя неуютно, противный морозец пробежал от копчика к затылку. Это было уж слишком! Пора, пора отсюда убираться. Он устремился в коридор, но что-то заставило ею обернуться, что он и сделал и оцепенело застыл. Прямо . на него в упор глядел мэтр Вин Чун Ли. Ну вот, уже и галлюцинации, но очень быстро Плиний Младший понял, что не было никаких галлюцинаций. А было это автопортретом художника, почему то незамеченном при первом посещении. Вернее, не совсем так. Он был замечен, но по сравнению с пейзажами выглядел довольно унылым и неприглядным, так что его и рассматривать не было никакого желания. А теперь он один выделялся и пристально взирал на способного работника с аналитическим складом разума. И работник смотрел на него. И тут Плиний Младший увидел то, отчего весь передернулся. Глаза мэтра Вин Чун Ли моргнули и слегка прищурились с некоторой даже иронией. Рог чуть-чуть приоткрылся, и зазвучал тихий смех.

Внезапно лейтенант Плиний Младший ощутил, как ужас покинул его. Следователь сделался совершенно спокоен и понял, что можно доложить начальству о прекращении следствия. Мэтра Вин Чун Ли никто не убивал, и сам он себя не убивал, да и вовсе не умирал он. А то, что было вскрыто, так это и не Вин Чун Ли вовсе, а если так можно выразиться, его вещественный образ, фикция, а настоящий мэтр Вин Чун Ли живет себе спокойненько и потешается над следствием. «Ах вы шельма, уважаемый мэтр, хитрец вы этакий. Но это была ваша последняя мистификация». Изображение, как показалось, Плинию Младшему, взглянуло на него с грустью. Во всяком случае, смех притих.

Он теперь вечен, подумал Плиний Младший и с тишиной в душе покинул помещение.
Глава II
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

Похожие:

Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане эрнест хемингуэй острова в океане предисловие
«Островах в океане» многие страницы блистательной прозы и радуемся новому свиданию с их замечательным
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане alexey аннотация Последний, незавершенный роман Хемингуэя
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Медзаботтпролог пилигрим заседание храмовых рыцарей игнатий...

Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Иметь и не иметь
Великой депрессии, и судьбе человека, волею обстоятельств вынужденного стать браконьером. Роман, по силе своего воздействия на читателя...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Старик и море
История рыбака Сантьяго — это история нелегкого пути человека на земле, каждый день ведущего борьбу за жизнь и вместе с тем стремящегося...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Старик и море
История рыбака Сантьяго – это история нелегкого пути человека на земле, каждый день ведущего борьбу за жизнь и вместе с тем стремящегося...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconAnnotation Эрнест Хемингуэй Праздник, который всегда с тобой
Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconДжеймс Джойс Дублинцы (Рассказы) Перечитываем Джойса…
«Улисс» (1922), сделал его не меньшей достопримечательностью города, чем Эйфелева башня или собор Парижской богоматери. Встречи с...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Райский сад Хемингуэй райский сад
Утром и по вечерам, во время прилива, когда к берегу подходили морские окуни, они смотрели, как прыгала, спасаясь от окуней, кефаль...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница