Цветков Эрнест – Имагинатор


НазваниеЦветков Эрнест – Имагинатор
страница17/23
Дата публикации24.05.2013
Размер3.03 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Медицина > Реферат
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   23
^

ПОВЕСТЬ О ПУТНИКЕ 5




(ПАЛОМНИЧЕСТВО ВО ВНУТРЕННИЕ ПРОСТРАНСТВА)


Глава I

МЕТАНИЯ И СМЯТЕНИЯ



Ясная и простая мелодия бытия звучала как тонкий, почти едва уловимый и скорее ощутимый, нежели слышимый, лейтмотив — угадываемый и осознаваемый где-то на окраине сознания. И пока душа томилась во мрачных предчувствиях приближения того, что знаменуется как пустота ничегонеделания, жизнь, наполненная стихиями, проявляла себя мощной, несокрушимой и нетленной силой, чей могучий поток способен принести исцеление или... стереть с лица земли.

«Но нам не нужно исцеление», — заунывно пели мертвые и тихо плакали.

«Чего же вы хотите?» — шепнул Исполняющий Волю.

«Мы хотим оставаться прахом», — дружно ответствовали мертвецы.

«Да будет так»! — И зола просыпалась на твердь. И раскинулась пустыня.

Тут плач мертвых перешел в рыдания. Бездонным стоном огласилась пустыня. Страданием наполнилось пространство. Но было поздно. Исполняющий Волю покинул это место. Навсегда, быть может. Наступила эпоха мертвых. Никто не знает, где ее начало, никому неведомо, где ее окончание.
В испепеленной пустыне опустошенного разума, где сгинул давно последний караван, соединяющий реальности, иссякли и последние миражи. И умерли последние мертвецы.
Тогда я решился поведать о происходящем и преходящем. И о непроисходящем и непреходящем тоже.

Наверное, мои писания — всего лишь бесцельные прогулки пера по аллеям разлинованных строк. Но в этих блужданиях есть правда. Во всяком блуждании есть правда. Даже, когда блуждания переходят в блуд — рождается возможность познать новое откровение. И пережить его. Пережить — перенестись в иную жизнь. Здравствуй, бессмертие!

Люди тревожатся вопросом, даже исследования проводят и книги пишут относительно того, существует ли жизнь после смерти.

«Есть ли жизнь после смерти»?

Мой поиск определен другим вопросом:

«Есть ли жизнь до смерти»?
Однако по порядку. Ну вот... при слове «порядок» я попал в какой-то блок. С чего начать?

«Начиная жизнеописание героя моего, Алексея Федоровича Карамазова, нахожусь в некотором недоумении».

Ф. М. Достоевский

Начиная жизнеописание героя моего, то есть меня, пребываю также в недоумении.

«...А именно: хотя я и называю Алексея Федоровича моим героем, но, однако, сам знаю, что человек он отнюдь невеликий...»

Ф. М. Достоевский

Хотя я и называю себя моим героем, но, однако, сам знаю...

«А посему и предвижу неизбежные вопросы вроде таковых: чем лее замечателен ваш Алексей Федорович, что вы выбрали его своим героем? Что сделал он такого? Кому и чем известен? Почему я, читатель, должен тратить время на изучение фактов его жизни»?

Ф. М. Достоевский

«Последний вопрос самый роковой, ибо на него могу лишь ответить: Может быть, увидите сами из романа».

Ф. М. Достоевский
А что ответить мне? Я не могу воскликнуть: «Я поэт — этим и интересен»!

Но я интересен другим.

Во-первых, тем, что однажды мне удалось проникнуть внутрь собственного черепа.

Во-вторых, — мне приходилось встречаться с Сафоном Головатых!

Это — основа, стержень, ось, на которую накручивались уже остальные события. И потому записки мои не являются тем, что принято называть автобиографией в общепринятом, обыденном смысле, который подразумевает жизнеописание какой-то личности с ее бытом, интересами, предпочтениями, но представляет собой уникальный документ, дневник странствующего, блуждающего существа, лишенного индивидуальности и тем самым полностью воплотившегося в идею. Последнее в данном случае не предполагает, что я лишен плоти, скорее наоборот, мое тело не только не обременяет меня, но и вызывает чувство любви, почтения и здравого уважения. Просто все дело в том, что телесность моя существует таким образом, что равным счетом не доставляет мне никаких хлопот, и потому я не думаю о ней в те минуты, которые нуждаются в течении мыслей совершенно иного характера.

У меня, кроме того, есть и имя, и отчество, и фамилия, и все эти обозначения фигурируют в соответствующих реестрах, которые, правда, сами, представляя из себя весьма явную условность, имеют довольно малое отношение к факту как таковому. Например, если взять то же самое свидетельство о рождении, то на каком основании я его для себя могу считать свидетельством? Свидетельством того, что я родился? Но когда я появлялся на свет, то никто не предложил мне заполнить эту бумагу! Ее оформили без меня, не спросив даже на то моего согласия. А если тот, кто заполнял, был пьян и допустил ошибку — перепутал дату, или букву? А если человеком, в чьи обязанности входило зарегистрировать мой выход в свет, вдруг, овладело коварно-игривое настроение? Или внезапный приступ доселе нераспознанной шизофрении, который именно в тот момент остался вне поля зрения соответствующих специалистов? Да мало ли еще какие причины могли способствовать тому, что заставило бы впоследствии усомниться в истинности написанного?

Итак, свидетельство о рождении — еще не доказательство того, что ты родился. Равно как и то, что ты родился, на самом деле не является вообще никаким доказательством того, что ты родился.

Но предположим, что в некий назначенный срок я появился в этом мире, в этой стране, в этом городе, в этом роддоме. Допустим, что я однажды родился.

И нарекли меня Сергеем.

Фамилия же моя — Лукин.

Одно из моих ранних воспоминаний связано с вожделением хрупкой и нежной детской плоти, которой исполнилось что-то около пяти лет отроду. Эта плоть посещала детский сад. На прогулках она исправно участвовала в обычных детских шалостях и играх. И за завтраками отчаянно ненавидела манную кашу. А вот во время тихих часов я (а в эту самую плоть был заключен именно я) никак не мог заснуть, завидуя остальным малышам, которые тихонечко посапывали в своих нагретых ангельских кроватках. Я мечтал о том, чтобы наша воспитательница разделась и голенькая легла ко мне в постель. Я бы тоже снял трусики и маечку и оказался голеньким. И я бы своими ножками терся о ее ножки и всячески бы прижимался к ней. Меня охватывало волнение так, что сушило во рту и сладостно-болезненный зуд тихо гудел в области пиписки, о полном предназначении которой я еще обладал не совсем полными знаниями. Хотя и смутно ощущал, что в ней содержится некая тайна. Впрочем, довольно скоро я сделал открытие, ставшее для меня и откровением и праздником. Я сорвал плод познания! Томные и страстные эротические волнения обрели свое воплощение в самозабвенной конкретике младенческого онанизма.

Быть может тогда я, сам, не зная того, обнаружил разгадку библейского шифра о древе познания и его плодах. Получилось, что древо познания — это половой член, а плод с этого древа — знание о том, что манипуляция с этим органом может принести неслыханное, совершенно новое и неописуемое наслаждение — первое наслаждение в жизни человека. И, разумеется, тут не обходится без женщины. История повторяется. Моей Евой была воспитательница детского сада. Ей было двадцать лет. Она носила короткий белый халатик. Она, когда шла, покачивала попой. А мне хотелось эту попу целовать и гладить. Она, должно быть, такая же белая и нежная, как моя подушка. Догадывалась ли она о том, что была предметом моих неистовых грез? Я имею ввиду попу и воспитательницу, а не подушку.

Итак, невинное дитя оказалось грешным ангелочком. А грех, как известно, наказывается. И время не заставило себя ждать. И кара настигла меня. Я был обнаружен все той же воспитательницей, которая заподозрила что-то неладное относительно моих рук, сосредоточенно копошащихся под одеялом, и не преминувшей сорвать это самое одеяло, под которым таилась моя маленькая, но выпрямленная и напряженная порочная склонность. Несгибаемая порочная склонность. Но тут я вместо того, чтобы почувствовать себя пристыженным и опозоренным, возбудился еще сильнее, и миниатюрная волна детского оргазма от столь неожиданной близости моей возлюбленной прокатилась по всему телу и щекочущим током ударила в кончик того, что является предметом естественного и пристального интереса всех мальчиков этого возраста. Я тоненько охнул от удовольствия и зажмурил глаза.

Детство продолжало идти. И я шел вместе с ним, перешагивая изо дня в день, из месяца в месяц.

Первые волосики на лобке.

Первая эякуляция, появление которой вначале испугало.

Первый затяжной поцелуй в губы.

Первый половой акт... Мне было тринадцать, ей — тридцать с лишним. Мы сначала играли в цифры. Смысл процедуры заключался в том, чтобы один игрок отгадал цифру, которую другой вычерчивал пальцем на спине первого. Для этого спины, конечно, должны были быть оголены. Так оно и было. А чем все это закончилось — смотри выше.

После этого мне пришло в голову попробовать подобное с одноклассницами. Но они разрешали только целоваться и трогать «там».

Тайная страсть к учительнице. Мне ужасно хотелось ее поцеловать, потрогать «там» и поиграть в цифры. Я помню модные тогда шовчики сзади на ее чулках. И черные туфли с пряжечками. И играющие рельефом икры. И тонкие брови над строгими глазами. Тонкие брови над строгими глазами усиливали напряжение эротизма, переполненный которым я перешел в отрочество, как в очередной класс.

Роман «Война и мир» оказал на меня своеобразное воздействие. Мне приснился сон: голая Элен едет на детском трехколесном велосипедике. Я взорвался бурной ночной полюцией, следы которой тщательно пытался замаскировать, и кажется, удачно.

Все-таки автор Крейцеровой сонаты угадывается и во всем остальном им написанном. Это трудно объяснить, но легко почувствовать — разумеется, я имею в виду себя. Быть может, граф Лев Николаевич здесь вовсе и ни причем.

Я не заметил, как окончил школу. Что-то надо было решать и предпринимать. Явилось понимание, что билет моей жизни оказался с открытой датой. Ясно было лишь одно — следовать принципу «агитатора, горлана, главаря» и делать жизнь с товарища Дзержинского я не собирался.

И потому мне ничего не оставалось сделать, как отпустить себя и довериться естественно протекающему потоку событий и обстоятельств. Я подал документы на факультет психологии и без особого труда поступил на него. Однако, время, проведенное в данном учебном заведении вряд ли оказалось полезным с точки зрения обретения каких-либо знаний и умений. Да и сама психологическая публика показалась мне несколько странноватой. Чудаковатые представители этой самой молодой и, кажется, никому ненужной профессии. За подобные воззрения на меня обижались коллеги, на что я всего лишь пожимал плечами и отвечал: «А как насчет того, что психологу следует прежде всего привести в порядок собственную душу»?

Впрочем, зачеты я сдавал вовремя, получал вполне приличные экзаменационные отметки и считался хорошим студентом. Я благополучно и без особых усилий перебирался с курса на курс, и дни мои текли легко.

Но ощущение неудовлетворенности пребывало во мне и заставляло искать такие стороны бытия, которые хоть как-то могли бы меня приблизить к возможности соприкосновения со смыслом. Что это за смысл и каким он должен быть, я не знал, но чувствовал, что его существование вполне возможно. Только вот где? Говорили умные люди: «Ищи смысл в самом себе». Это были всего лишь навсего умные люди, а мудрые мне, увы, не попадались.

Да и что значит — ищи в себе? А я тогда — где? И вот подобные переживания сподвигли меня на поиски людей, у которых я мог бы научиться чему-то стоящему, благо каникулы предоставляли возможность свободно обращаться со временем и относительно свободно осваивать пространство. Я обнаружил, что в моих странствиях было много странного. Убегая от обыденности, я неизбежно возвращался к ней. Такое нежное, ажурное, прекраснейшее создание как бабочка, пленившее не одну плеяду сладкоголосых, поэтов, вдохновенно воспевавших красоту и гармонию в ее образе, под микроскопом обнаруживает зловещий оскал своей чудовищной пасти. В бабочке ли одной только дело?

Мои поиски в основном ограничивались пределами московской области. Несколько недель прошли безуспешно, так как у меня не было ни плана, ни четко выработанного маршрута, ни стратегии, которая могла придать моим действиям хоть какую-то целенаправленность. Я перебирался с электрички на электричку, бродил задумчиво по близлежащим городочкам, порою умилялся их тихому уютному укладу, но люди на моем пути встречались все больше обычные.

Так продолжалось до тех пор, пока мне не пришло в голову порасспросить хотя бы своих знакомых, не знают ли они случайно кого-нибудь из тех, кто меня может заинтересовать. И мне почти сразу же повезло. Сокурсник мой, Слава Бузукин рассказал, что один его хороший знакомый — весьма примечательная личность. И не только примечательная, но и таинственная. А живет он недалеко — снимает дачку неподалеку от подмосковного города Ивантеевки.

Мы познакомились и сделались приятелями.

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   23

Похожие:

Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане эрнест хемингуэй острова в океане предисловие
«Островах в океане» многие страницы блистательной прозы и радуемся новому свиданию с их замечательным
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане alexey аннотация Последний, незавершенный роман Хемингуэя
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Медзаботтпролог пилигрим заседание храмовых рыцарей игнатий...

Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Иметь и не иметь
Великой депрессии, и судьбе человека, волею обстоятельств вынужденного стать браконьером. Роман, по силе своего воздействия на читателя...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Старик и море
История рыбака Сантьяго — это история нелегкого пути человека на земле, каждый день ведущего борьбу за жизнь и вместе с тем стремящегося...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Старик и море
История рыбака Сантьяго – это история нелегкого пути человека на земле, каждый день ведущего борьбу за жизнь и вместе с тем стремящегося...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconAnnotation Эрнест Хемингуэй Праздник, который всегда с тобой
Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconДжеймс Джойс Дублинцы (Рассказы) Перечитываем Джойса…
«Улисс» (1922), сделал его не меньшей достопримечательностью города, чем Эйфелева башня или собор Парижской богоматери. Встречи с...
Цветков Эрнест – Имагинатор iconЭрнест Хемингуэй Райский сад Хемингуэй райский сад
Утром и по вечерам, во время прилива, когда к берегу подходили морские окуни, они смотрели, как прыгала, спасаясь от окуней, кефаль...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница