Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука»)


НазваниеНаиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука»)
страница5/20
Дата публикации27.05.2013
Размер2.55 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Было совсем светло — так что школу мы, кажется, проспали. Ну и ладно, подумал я и тут же спохватился: ничего себе ладно, у меня еще трояк по географии не исправлен, а оценки за четверть завтра выставляют. Да и Дильку жалко, она копец как своей школьной репутацией дорожит. От прогула изрыдается как минимум. Хотя она-то в чем виновата? Ей в школу одной ходить не полагается. Значит, я виноват.
Я вскочил, с трудом нашел телефон и посмотрел на часы. Нет, оказывается, еще не опоздали — десять минут восьмого. Чего ж светло так?
А облаков с утра нет, вот и светло. Небо стало чистым и голубым, как в иллюминаторе вышедшего над облаками самолета. По всей комнате были разбросаны блики и слепяще белые пятна — хм, поверх разбросанных вещей. И капель больше по карнизам не играла — доигрались сосульки, в небо улетели. И воздух с улицы, когда я открыл окно, не вонзился в комнату обычной стылой струей с выхлопным привкусом, а очень свежо, незнобко и быстро заменил собой то, что мы тут за ночь надышали.
Все это было радостно и красиво. Я глубоко вдохнул раз и другой. Но радоваться и пыхтеть до вечера возможности не было. В туалет надо было сходить. В школу надо было. И что с родителями, тоже надо было понять. Хочешь не хочешь.
Я велел Дильке ждать, осторожно открыл дверь, послушал и вышел в коридор, потом в зал, завернул на кухню, потоптался и заглянул в спальню. Еще потоптался, дошел до балкона и проверил там.
Не было ни папы, ни мамы.
На работу ушли пораньше, а нас какого-то черта решили не будить, раздраженно, но и с облегчением понял я. Хотел громко успокоить Дильку, но решил, что две минуты она потерпит, а я уже нет. Помчался к ванной, распахнул дверь — и вот тут еле утерпел.
Папа сидел на краю ванны, сгорбившись и уперевшись локтями в колени.
Мама сидела на стиральной машине.
Оба в халатах.
Оба молчали.
Оба смотрели в пол и на распахивание двери даже не оглянулись.
Папа сказал сквозь зубы:
— Не могу. Болит.
Мама ответила будто с усмешкой — хотя я не видел, она в сторону смотрела:
— К врачу сходи.
— Не могу, — сказал папа с точно той же интонацией. — Болит.
— Лекарства выпей, — предложила мама.
Кажется, она в самом деле смеялась.
— Выпил, три таб… — начал папа, быстро выгнулся, чуть не сорвавшись в ванну, мотнулся обратно, вскакивая, тут же рухнул на колени, сунулся головой в унитаз и зарычал.
Я отшатнулся, не понимая.
Мама задрала лицо к потолку и шмыгнула носом.
И тут я понял, что папу рвет, а мама плачет.
— Мама, — сказал я.
— Наиль, — сказала она, не поворачивая головы. — Встали уже. Минутку подожди, ulım[11], ладно? Мы сейчас только умоемся и вам освободим. Ах, я же завтрак еще… Ну сейчас. Минут… — она зажала нос и рот ладонью и отвернулась.
— Ага, — сказал я и захлопнул дверь.
Какой еще завтрак, она же вчера наготовила на месяц вперед, там мяса одного на ползарплаты, небось, — если, конечно, папа не подключится.
Папа никогда столько не ел.
Папа никогда не жаловался. Ни на что. Даже после аварии, когда ребра и ногу поломал. А уж как больно было — я представляю. Не зря же он с тех пор к валерьянке и пристрастился. Других лекарств и не признавал. А теперь говорит — три таблетки. Вот и тошнит.

А от ножа какие раны бывают? Например, если сильно рукояткой в живот попал — от этого боли наутро возникают?
Дверь распахнулась — я, оказывается, так и ждал у стеночки напротив, — и в коридор вышли мама и папа: свежие, подтянутые, задорные и с блестящими глазами. Мама воскликнула:
— Чего стоим, бездельники? Живо сестру будить!
Папа за ее спиной улыбнулся, почти по-старому. А Дилька радостно завопила из комнаты:
— А я встала давно!
— Ой ты умничка моя. Пулей умываться и завтракать, — скомандовала мама.
За завтраком тоже было почти по-старому: мама подкладывала всем разные кусочки, Дилька трепалась, болтая ногами, папа молча мёл, а я думал, как можно так одинаково худеть, если один такой прожорливый, а другая, кажется, третий день ничего не ест — только чай пьет. Много пьет, правда.
Папа с мамой оба похудели, можно сказать, страшно. Нет, скорее, некрасиво. У папы щеки, например, ввалились так, что оттягивали нижние веки, и глаза сделались как у пса бассет-хаунда. И не блестели совсем — в отличие от маминых. Мама зато стала слишком остроносой и тонкогубой. Зато она хоть как-то с Дилькой беседовала. А папа, говорю, мёл. Молча. И первый раз голос подал, когда Дилька похвалила чудесную погоду. Всем корпусом повернулся к окну, поспешно набычился и промычал сквозь набитый рот.
— Что? — спросила мама, не отвлекаясь от намазывания очередного бутерброда для Дильки.
Папа все так же, монолитом, повернулся к столу, глотнул так, что горло раздулось как у кобры, и сказал, подняв и опустив руку:
— Неприятно просто.
— Что неприятно? — удивилась Дилька, а мама сказала:
— Авитаминоз. К врачу, к врачу.
— Сама, — ответил папа и откусил полбутерброда.
Дилькиного.
Дилька обиженно засопела, глаза у нее забегали и остановились у мамы за спиной.
— Мам, смотри, какие голуби! — воскликнула Дилька.
— Да, очень красивые, — согласилась мама, намазывая маслом последний ломоть. А ведь когда за стол садились, я целый батон почал.
— Нет, ты смотри, один вообще белый! — не унималась сестра.
Голуби были действительно красивые, один совсем белоснежный, второй коричневый в серую крапинку. Бродили по нашему карнизу, беспокойно косясь в комнату.
— Да, я вижу, — сказала мама не оборачиваясь.
— Да ты даже не оборачиваешься, — обиженно протянула Дилька.
Мама резко выпрямилась, положив руки на стол — нож брякнул о тарелку, — как-то непонятно приблизила лицо к Диле, — не вставая и особо не вытягивая шею — и назидательно сказала:
— Я знаю, когда и куда оборачиваться, поняла? Нет никаких голубей.
Дилька и я посмотрели ей за спину. На карнизе было пусто.
Я почему-то вспомнил дурацкий сон и понял, что пора все-таки спросить. Хотя бы о том, выходил ли папа ночью из квартиры.
И тут папа захохотал — давясь и всхрапывая, задрав лицо к потолку и растопырив руки.
Он был не распухший, не в плаще, а в костюме, и лицо не отворачивал, — но все равно меня как в колодец макнули. Я застыл, боясь что-то сказать или пошевелиться. Больше всего мне хотелось схватить его или маму за плечи и трясти, бешено, со слюной и соплями, крича: «Что это такое? Что с вами? Зачем вы меня пугаете?»
— Пап, у тебя дырка подмышкой, — сказала Дилька. — Зашить надо.
Смех отрубило, как топором. Папа выпрямился и стал внимательно рассматривать Дилю.
— Надо, так зашьем, — сказала мама. — Все, закончили завтрак. Быстро в школу.
7.
В школе как раз все было нормально.
Уроки я сделал, в том числе устные, четвертные контрольные мы на той неделе добили. А подготовкой к ЕГЭ нас пока лишь пугали — всерьез грозили взяться с девятого класса. Так что можно было порадоваться напоследок. Мы все и радовались. Даже я. Напоследок. Два дня до каникул все-таки.
Только Леха был не в настроении. На геометрии сидел тихий и печальный, на русском сидел такой же. На английском его спросили — он ответил тихо, печально и с фирменными запинками, получил верный трояк — хотя Киру за такой же ответ, честно говоря, и четыре ставят. А мне трояк с минусом, потому что нет справедливости на свете, и особенно в школе.
Вот тут я его настроение заметил. Раньше не замечал, о своем думал. Было о чем подумать. А тут вижу — идет на место совсем траурный. Спросил потихоньку, что за дела. А Леха мимо прошел, сел и в парту смотрит.
Я дождался перемены, подошел, спрашиваю:
— Дома траблы?
А у него бывали дома траблы. Да у кого их не бывает. У меня, думал я раньше. А тут такой вот траблище, и главное, не поймешь, откуда растет и куда упирается.
Леха головой слегка качнул и говорит:
— Нормально.
А что я, в душу лезть буду?
— Ладно, — говорю, и пошел себе.
Но Кира нагнал, спросил. Тот не удивился:
— Так у него же родителей вчера в школу вызывали.
— А что такое?
— Да фиг знает — по учебе что-то. Типа если из троек не вылезет, в «А» переведут.
— Ну здрасьте, — сказал я расстроено.
А Кир продолжил:
— А вообще я у тебя спросить хотел.
— Это с какого?
— Фигассе. Так твои же родители тоже там были.
— Где были? — тупо спросил я, вспоминая.
Не получалось у меня вспомнить — то есть получалось, но в глаза лезли красная кофта, болотный плащ и почему-то измазанная свеклой ложка — папа ею сегодня вместо вилки селедку «под шубой» ел.
— Ну в школе, где. Насчет информатики, наверно. Не в курсах, что ли?
Не в курсах — это было мягко сказано. Да и, кстати, какого черта — я ту двойку давно закрыл четверкой и пятеркой, и вообще, непорядочно это — в журнал пару за поведение ставить. Мало ли что громко смеялся. Если Леха смешит, мне плакать, что ли?
То есть не должны были родителей вызывать. А если уж вызвали, то почему родители мне об этом не сказали? Или они из-за этого вызова и психуют так? И намекают типа? Блин, не может быть.
Домой я бежал, пытаясь понять, что в Лехе было не так. Не то чтобы я нацеленно про это думал — просто пока бежал, грел, ел-пил, сумку собирал, опять бежал, переодевался и бинты наматывал — все это время вертел в голове Лехино лицо-прическу-одежду-голос. Так нет, вроде все как обычно было… И довертелся.
Леха сегодня не шепелявил. То есть на английском — как положено со всеми этими th, а когда со мной говорил — ни разу ни пришипнул. Или я забыл?
Тут я чуть было себя совсем не забыл, потому что от великой задумчивости встал и опустил руки. В разгар спарринга. С Ильдариком — который вообще хороший парень, но дур-машина, без тормозов и меня на десять кило тяжелее.
Ну и пропустил — ладно хоть не в подбородок, а в нос, и ладно хоть не вкладываясь. Мне хватило.
Ну, все забегали, конечно. Михалыч меня мокрыми салфетками и какими попало словами обкладывает, пацаны сочувственно хихикают и спрашивают, сломан ли нос, а Ильдар как кот ученый бродит с виноватым видом и то оправдывается, то извиняется. А я разглядываю потолок, шершаво сглатываю и думаю о шипящих согласных.
Михалыч салфетки снял, нос мне ощупал — я только ногами дернул, — и свирепо сообщил:
— Цел нос, жалко.
— Чо это? — прогундосил я возмущенно.
— Урок бы хороший был. Сроду бы руки в ринге не опускал. А теперь урок не впрок, цел, казёль, и невредим… Молчи! Ты должен вот этого движения, — он показал, — опущенных рук, поднятого подбородка, своей глупости и расслабухи больше самого страшного противника бояться. Я тыщу раз объяснял: контролировать противника — ваша задача, контролировать себя — ваша жизнь. А тебе жизнь не дорога, и пока настоящей боли глупостью себе не нахлобучишь, блин, полный загривок — так и будешь ручонки опускать, пацифист, блин.

— Не буду.

— Не буду. В следующий раз лично тебе добавлю, понял?

— Понял, — сказал я. — Сергей Михалыч, а как вы думаете, если человек шепелявит — это может за день пройти?

Михалыч отступил на шаг назад, и протянул, внимательно меня рассматривая:

— О-о. Поражение коры. Врача вызвать?

От врача я отбрехался, от провожатого тоже — но тренировка на этом для меня закончилась. Надолго, до апреля: Михалыч в каникулы срывался на республиканские сборы. Вот вечно так: когда совсем невмоготу, тренировки пополняются дополнительными заданиями и играми на выходных, а втянешься — начинаются сборы, болезни и прочие уважительные сачкования.
Зато выкраивался дополнительный кусок времени до похода за Дилькой. За компом посижу, пока над душой никто не стоит.
У подъезда я чуть тормознул — увидел нашу машину. Если родители на работе, тачка должна быть рядом с одним из папиных объектов, а если приехали пораньше — с учетом последней ерунды не удивлюсь, — то на стоянке, мы место там выкупили, когда машину оформили, близко и удобно.
Ну, посмотрим.
Я с порога окликнул родителей. Никто не отвечал, одежды-обуви их в прихожей не было. Ну, может, в магазин или к соседям забежали, чтобы еще куда-нибудь на машине тронуться. О том, что машина стоит у подъезда, потому что сломалась, как все время ломается китайский гроб на колесиках у дяди Ромы, думать не хотелось.
Лучше в тырнет сбегаю.
Я включил компьютер, поставил чайник, вернулся к компу и ругнулся. Монитор предлагал ввести пароль.
Опять запаролили.
С родителями такое случалось — как правило, когда у меня падали оценки или мама с папой с какого-то перепугу в очередной раз решали, что я слишком много времени провожу за компом, или мало читаю, или пропускаю тренировки и даже занятия по гитаре. Без последней заботы я бы влегкую обошелся — музыка абсолютно мое дело, в которое я попросил бы никого не соваться, даже родителей. Я бы и без всего остального обошелся, я взрослый человек, мне четырнадцать лет, в мои годы, ну и так далее. Но родители почему-то не верили и придумывали все новые и новые пароли. Потом ситуация успокаивалась — до следующей вожжи.
Я вздохнул, нагнулся над клавиатурой и, не садясь, попробовал все пароли, которые помнил — к счастью, число попыток было неограниченным. Да иначе папаня сам попал бы, с его-то привычкой всякий раз придумывать пароль из новой области знаний и никогда ничего не записывать.
Пока попадал я. Через полтора часа надо было выходить за Дилькой — и время бессмысленно уползало сквозь пальцы.
Я вбил последний неправильный вариант, зарычал и набрал маму.
Длинные гудки.
И еще что-то.
Я отнял трубку от уха, нахмурился и прислушался.
В спальне заливался кусок какой-то симфонии, поставленный мамой в качестве звонка.
Ну молодца. Телефон забыла, как раз когда он особенно нужен.
Ладно.
Я набрал папу.
Длинные гудки.
И еще что-то.
Я почти со смехом нажал сигнал отбоя — и вылетавший из спальни треск старомодного телефонного аппарата заткнулся. Папа тоже телефон оставил.
Ну дают, красавцы.
Я немножко подумал и зашарил в записной книжке. Папе на работу звонить было без толку — он вечно на объектах. Искать маму в офисе вообще не следовало, мама просила делать это в крайнем случае — у них там мини-АТС, корпоративные правила и прочий дресс-код при идиоте-начальнике. Будем считать мой случай крайним: нефиг было запароливать. Пусть хотя бы причину объяснят — если придумают, конечно.
С одной стороны, повезло: я попал сразу на мамин отдел, на тетю Лену, а она нормальная тетка. С другой стороны, какое это везение: маму начальник — надо понимать, идиот, — отправил на выезд по нескольким адресам, так что она если и вернется, то нескоро.
Тетя Лена, кажется, хотела еще о чем-то спросить, но мне было не до светских бесед. Время поджимало. И почему-то стало очень тревожно.
Я постоял, тупо гоняя туда-сюда список вызовов, и зачем-то снова щелкнул по папиному номеру. Как будто у него было два телефона с одной симкой и он мог сейчас отозваться из какого-то другого места. Ну или как будто он сидел тихо в спальне — а я проверял, надолго ли хватит его терпения.
Сидел в болотном плаще и что-нибудь ел.
Я вздрогнул и обнаружил, что треск телефона стал громче не из-за моего воображения или там по техническим причинам, а потому, что я стоял, уткнувшись лбом в дверь спальни — и слушал. Слышал звон и пытался услышать что-то кроме треска.
Ну и кроме бомкания сердца, конечно.
Если бы мне это удалось, я бы, наверное, от бомкания избавился. Было у меня ощущение, что мое небольшое сердце звуков притаившегося папки не выдержит и, например, лопнет.
Ничего я не услышал.
И тихонько надавил на дверь лбом.
Дверь открылась.
Внутри было темно и тихо.
Я посмотрел на экранчик телефона — все правильно, отбой после скольки-то там гудков, — сунул трубку в карман и, поколебавшись, сделал шаг вперед.
Темно было от штор. Но открытая форточка рядом с балконной дверью штору оттопыривала, позволяя немножко подсвечивать комнату. И из-за моей спины свет попадал. И опять пахло костром. Мусор жгут, что ли, рассеянно подумал я, пытаясь оглядеться. Свет включать не хотелось. День еще, и вообще.
Глаза приноровились быстро: вот кровать, вот трюмо, зеркала тускло сияют, с другой стороны шкаф, рядом тумбочка, на тумбочке мама, под ней папа.
Я екнул горлом и откинулся назад. Дверь захлопнулась, стало темнее. Но я уже присмотрелся — и видел все.
Мама сидела на тумбочке спиной к стене, неловко задрав лицо вверх и приоткрыв рот. Папа лежал на полу между кроватью и шкафом ничком — это когда на животе, — и головой к двери. Еще шаг — и я бы наступил. Оба одеты по-уличному, в пальто, а у мамы еще и сапоги поблескивали.
Я неуверенно позвал. Маму. Папу.
Может, они сознание потеряли. Или пьяные.
Водкой или там вином не пахло. Пахло совсем нелепо, как от раскочегаренного мангала на даче.
Надо вытаскивать их отсюда, понял я. К маме не подойти — это надо через папу переступать. Поэтому начнем с него.
Я присел на корточки, протянул руку, чтобы подцепить отца под плечо, — и промазал. Пальцы уткнулись в неровную, но с твердыми гладкими краями ямку под волосами.
Я отдернул руку, в ушах взорвалось, во рту занемело. Я вскочил — и понял, что это сам так густо всхлипнул.
Я не с первой попытки зацепил левым локтем ребро неплотно прикрытой двери и с трудом ее открыл — правую руку держал на весу и шевелить ею не мог, а за ручку хватать не хотел, потому что там отпечатки.
Выскочил.
Я очень хотел упасть, залезть под диван, скорчиться, зажмуриться-разжмуриться и обнаружить, что все это сон и бред. Но нельзя. Вдруг они живы — и умрут, пока я тут в прятки играю.
Я посмотрел на руку — она была на вид чистой, — вытер ее о штаны, подавил желание вымыть ее с мылом, достал телефон, чуть не уронив его к дурной бабушке, и набрал службу спасения. Размеренно дыша, назвал адрес, себя, сказал, что родители дома то ли ранены, то ли убиты, нужна срочная помощь — и заорал, кажется, еще не нажав отбой. Заорал и несколько раз ударил кулаком в стену. Левым, судя по тому, что телефон остался цел, а левый кулак — нет.
И резко замолчал, прислушиваясь.
Показалось.
С другой стороны, кто сказал, что бандиты уже ушли?
Они до сих пор под кроватью.
Или в ванной.
Или на балконе.
Надо проверить.
Я пошел на негнущихся ногах к спальне и уже взялся за ручку, когда сообразил: ну положат они меня рядом с мамой и папой — и что? Я же не персонаж фильма ужасов, чтобы кричать: «А давайте разделимся и осмотрим подвалы!» Наоборот, надо, чтобы они не поняли моих догадок — но и выскочить не успели.
Я медленно пошел к выходу из квартиры, всей спиной чувствуя, как за две двери от меня кто-то, переглянувшись, берет тесак — почему-то именно тесак, хотя форма дырки была другой, не надо, меня сейчас вырвет, — и решительно идет за последним живым жильцом. Нет, Дилька же еще есть.
Я быстро повернул и выдернул ключ из замка, распахнул дверь, грохнул ею и судорожно запер.
Теперь не выскочат.
Я хотел дождаться «скорую» и милицию на лестничной площадке, но сообразил, что лучше встречать внизу — чтоб подъезд не проскочили и со входным кодом не возились, его-то я сказать забыл. Выбежал во двор. Там было издевательски светло и почти солнечно. И все равно я через какое-то время обнаружил, что пританцовываю, стуча зубами и тихо подвывая. Куртку-то надеть не успел. Да куртка бы и не помогла. Но если бы мама меня увидела в кофте и джинсах — ох, еще и в тапках, кроссовки тоже забыл, — она бы меня убила.

А теперь ее убили.
Как же я теперь.
И куда мне Дильку теперь.
Стало очень жаль себя — и сразу очень стыдно стало о таком думать, когда мамка и папка.
Из носа потекло, из глаз, кажется, тоже. И тут к подъезду подлетел белый «жигуленок», из которого проворно выскочили грузные милиционеры, нет, полицейские, до сих пор путаюсь, — с короткими автоматами.
Я не помня себя подбежал к штатскому усатому дядьке, который, видимо, был старшим, признался, что да, я звонил, да, все там, и может быть, бандиты тоже, нет, меня никто не бил, потрогал нос, объяснил, с трудом вспомнив, что это на тренировке, — и повел их.
На лестнице я пытался еще, забегая вперед, объяснить про балкон и про запертую дверь. Окончательно сорвал дыхание и к двери подбежал совсем ополоумевший и запыхавшийся. Но все-таки вспомнил и спросил:
— А врачи?
— Едут, едут. Давай ключ.
— Да я сам, — сказал я и сунул ключ в замок.
Ключ вошел до половины и замер. Я сказал: «Сейчас, сейчас», нажал, вытащил, вставил снова, попробовал покрутить и растерянно обернулся к милиционерам:
— Не вставляется.
— Раньше такое бывало? — спросил усатый.
— Н-нет, — сказал я. — Только если изнутри еще вставлен.
Милиционеры переглянулись, штатский сказал:
— Пацан, отойди-ка. Ибрагимов, на ту сторону, балконы секи. Перевозчиков, вперед. Блин, стальная — ну ладно, сперва сами попробуем.
Он несколько раз зачем-то нажал кнопку звонка — от звуков колокольчика я чуть не расплакался — и, взяв меня за плечо, отвел в сторону. Рыжий Перевозчиков подошел к двери, снял автомат с плеча, примерился и несильно ударил прикладом в замок, еще раз в район петли.
Дверь дважды отозвалась толстым колоколом, будто в рифму звонку.
И мамин голос спросил:
— Что такое? Перестаньте немедленно, я сейчас милицию вызову.
8.
Полицейский в штатском еще раз внимательно посмотрел на меня и на врача. Врач мотнула головой — чтобы усатый снова не начал громким шепотом допытываться, могла ли боксерская черепно-мозговая травма так подействовать на мальчика, или мальчик все-таки наркотики принимает, и не пора ли везти его на анализы.
Мальчик поехал бы, честно говоря. Мальчик очень хотел поехать.
Куда угодно.
Милиционер с врачихой, потоптавшись, вышли — не прощаясь.
Я некоторое время смотрел в пол. Страшно было поднять глаза.
Лучше бы они ушли.
Лучше бы они бросились.
Лучше бы что угодно уже, только поскорее.
Я вскинул глаза.
Родители стояли с теми самыми выражениями лиц, с которыми говорили прощальные слова милиционеру и врачихе. Даже улыбки у них были такими же снисходительно-извиняющимися.
Я украдкой вытер мокрые ладони о джинсы. Родители не пошевелились. Смотрели на дверь и улыбались, ровно дыша. А я уж не мог стоять. Просто не мог — колени стали совсем кисельными и от верха живота к горлу поднимался какой-то одуряющий туман, от которого хотелось заплакать и пасть на пол, точно моток веревки.
Я сипло сказал:
— Мама…
Пусть уже хоть что-то будет, хоть самое жуткое, чем эта тишина, улыбки и туман.
Мама смотрела на дверь и улыбалась. И папа стоял, смотрел на дверь и улыбался.
Черными голодными глазами.
Я вздохнул — кажется, с всхлипом — и сказал:
— Ма…
Мама и папа резко повернулись, в разные стороны, и одновременно быстро ушли — мама на кухню, едва не зацепив меня холодным локтем, а папа в спальню. Не глядя на меня. Глядя прямо перед собой.
Я зажмурился, ожидая, что сейчас они вернутся. На кухне были ножи, а на балконе, дверь на который открывалась из спальни, — инструментальный ящик со всякими молотками и стамесками.
Было тихо.
Я попытался вытереть пот со лба плечом — получилось плохо, но руки поднимать я почему-то боялся. Вернее, был уверен, что не надо сейчас руки поднимать и вообще делать резких движений. Не знаю уж почему. Я закрыл глаза, сосчитал, пока сердце бухнет тридцать раз, чуть разжмурился и тоже ушел из прихожей — в ванную. Заперся соскальзывающей рукой и с размаху, так что больно стало, сел на край ванны.
Никому не открою. Пусть дверь ломают.
Негромко хлопнула входная дверь. Я вздрогнул, но не встал. Сидел и ждал, пока выяснится, отвлекающий маневр это или в самом деле ушли. Ничего не дождался, встал, два раза вхолостую спустил бачок унитаза, открыл краны, послушал, разглядывая белого и совсем не мужественного себя в запотевающее зеркало, вырубил воду. Опять ничего не дождался, отпер дверь и снова сел на край ванны. Пусть заходят. Если им надо.
Никто не зашел. Я встал, осторожно отжал дверь, немного послушал и выполз обратно в прихожую. Там никого не было. Внутренняя дверь выглядела благополучно прикрытой.
Может, показалось.
Я огляделся, прислушался, ничего не услышал, ничего не придумал, выключил и включил свет, оделся, уперся спиной в дверь и сполз на корточки.
Буду просто так сидеть, с закрытыми глазами.
Нет, не буду. Дильку надо забирать. Еще полчаса есть, но лучше на улице, чем здесь. А если не пойду, мама пойдет или папа. И что будет?
Нет.
Я открыл глаза и увидел ноги. В брюках.
Маневр.
Ну и пускай.
Я, помедлив, поднял глаза.
Передо мной стоял папа — и он опять надел пальто, хотя с милицией общался без него. Вернее, как общался — стоял и снисходительно улыбался.
Сейчас он тоже стоял, но, кажется, не улыбался. Смотрел не на меня сверху вниз, а перед собой.
Я посидел еще секунду, уперся ладонями в дверь и с натугой встал. Ноги успели затечь, но мурашки разбежались от коленей не махом, так что можно было стоять, не постанывая и лишь чуть переминаясь. Но все равно заниматься только этим нельзя. Я перевел дыхание и посмотрел папе в лицо.
Он опять улыбался. Не снисходительно, а растерянно — губами в коросте. Папа выглядел очень больным. Вернее, изможденным и страшно постаревшим, как заблудившийся в пустыне. Умирающим от недоедания он выглядел. С его-то нормативами обжирания. Ничего не понимаю.
Глаза у папы были совсем черные, с красными белками и будто в авоське морщин — я такие авоськи у däw äni видел, спутанные и пыльные. У папы вокруг глаз тоже было серо, спутанно и пыльно. А глаза сильно блестели. Смотрел папа снова не на меня, а сквозь, на дверь. Я откашлялся и хотел что-нибудь спросить. Папа вздрогнул глазами, перевел взгляд на меня — и улыбка у него из растерянной стала скрыто счастливой — точно я с двухнедельных сборов приехал, а он меня у ДЮСШ встречает, гордый, но сдержанный.
Папа быстро облизнулся — я вздрогнул, потому что язык был синий какой-то и сухой и мог либо коросту с губ содрать, либо сам ею оцарапаться, — перекосил лицо и закивал, улыбаясь все шире. Губы у него все-таки полопались, между светло-коричневыми чешуйками надулись алые шарики — и как раз их папа не слизывал. Я совсем напрягся, заметив, что папа поднял руку. Но он прижал ладонь к груди и продолжал кивать, с усилием, и улыбаясь, улыбаясь, сквозь слезы на глазах и кровь на губах. Потом попытался что-то сказать:
— Уй… Уй-й…
Я сжался, решив, что папа ругается, но он судорожно сглотнул, отвернул голову, вскинул ее, просветлев, и сказал:
— Kit.
При чем тут кит, всполошенно подумал я, но сообразил — нет, он мягче говорит, значит, прогоняет меня по-татарски. Почему «уйди»?
Я глотнул и сказал:
— Пап. Мне уйти, что ли?
У папы застыло на лице недоуменное выражение, но он неуверенно кивнул. Да что такое, с тоской подумал я, напрягся и спросил:
— Min çığıp kitärgä tieş me?[12]
Папа так же неуверенно кивнул и сделал шаг ко мне. Я устоял, закусив губу.
Папа протянул руку. Рука была костлявая, кожа обвисла, сморщилась и вся закидалась неровными коричневыми пятнами. В кулаке что-то было зажато.
Он попытался сунуть это что-то мне в нагрудный карман, промахнулся раз, другой — костяшки пальцев скользили по куртке, а я, обмерев, глядел перед собой. От папы пахло, словно он трое суток валялся с гриппом под тремя одеялами — жарко, несвеже и нездорово.

Папа, кажется, всхлипнул, скользнул костяшками уже не по груди, а по моей висящей руке, нашел ладонь и вложил в нее, наконец, что хотел. Влажные бумажки и еще что-то твердое.
Я посмотрел.
Это был комок денег — пятидесяти- и сторублевки — и паспорт. Мой. Из него торчала зеленая бумажка. Можно было не разворачивать — и так понятно, что Дилькино свидетельство о рождении.
Папа закивал, глядя мне в глаза, поднял уже обе руки — а это было трудно, я видел, — и ткнул меня в грудь. Я устоял. Он тоже, хотя его мотнуло назад даже сильнее. И ткнул снова. Я покачнулся. На третий раз грянул спиной о дверь — и наконец понял, чего папа хочет.
Он хотел, чтобы я вышел из квартиры. А на дверь, которая мешала мне сделать это, почему-то внимания не обращал. Не видел — или забыл, что это такое. Или тратил слишком много сил, чтобы не упасть самому.
— Ätiem[13], — тихо сказал я.
Папа застыл, просиял и еще раз толкнул меня к выходу.
Я последний год рос очень быстро, а папа был какой-то съежившийся, но все равно выше меня. Поэтому что там у него выше спутанной челки, я не видел. Очень хотелось приподняться на цыпочки и посмотреть — а лучше потрогать — папину макушку. Но и очень не хотелось этого делать. Я посмотрел на отца, и меня сверху вниз, от глаз до копчика, проткнула знобкая жалость.
Папа был несчастный, больной и, кажется, умирающий — нет, не то. Из него будто душу вынули, а сердце забыли, вставили вместо воздушной души что-то другое, большое и грубое, раздавили все, что могли, — а сердце не смогли. И оно дождалось, пока то большое и грубое вывалится (отчего все тело обвисло сдутым шариком), — и теперь, чуть расправившись, отчаянно мне сигналило. Из последних сил. А я что-то там думать еще хотел.
Я перехватил папины руки — они горели сухим огнем, кочерга в печи, — осторожно отодвинул их, шагнул в сторону, нашарил за спиной ручку двери, открыл ее, стараясь не стукнуть себе по лопаткам, толкнул наружную дверь и чуть не вывалился на лестничную площадку. Наружная дверь была, оказывается, распахнута. Непорядок. Но не до него уж.
Я напоследок посмотрел папе в глаза. А папа, оказывается, все улыбался, весь сморщенный, уставившись туда, где я был полминуты назад. Надо было попрощаться и сказать, куда я уйду и когда вернусь. Но я же вообще не представлял, куда и когда. И все равно сил не осталось. Я махнул рукой, повернулся, вышел из квартиры и побежал по лестнице, стараясь не подвернуть ногу, впихнуть деньги с документами во внутренний карман, где им мешал телефон, и понять, что такого странного с нашими дверьми.
Понял, только выскочив под треск разметавшихся голубей на улицу, где уже почти стемнело.
В петле наружной двери опять торчал нож. Вернее, не в петле — он был засунут под верхнюю пластинку, за которую стальная дверь прихвачена к деревянной обшивке косяка. И нож был не моим, мой во внутреннем кармане куртки лежал. Этот был — обычная хлебная пила с нашей кухни, с длинным волнистым лезвием, так что ручка почти уперлась в верхний косяк.
Я ничего не понимаю.
Они долбанулись там все.
Ладно, надо бежать за Дилькой.
И я побежал. Но на полпути, за катком, морально готовым перевоплотиться в футбольную «коробку», увидел Леху. Он сидел на корточках возле гаражей и что-то внимательно рассматривал. Юный натуралист.
Вот и решили, куда идти.
— Здоров, Лех, — сказал я, затормозив рядышком. — Живот болит?
Леха сидел, как гопник или там азиатский гастер: просев на корточках глубже обычного и вытянув руки локтями на колени, ладошками вверх. Пялился на ручеек, оказывается, который натекал от падающих с гаражного карниза капель и был бы совсем не виден, кабы не кривые блики от фонаря над катком. Потом юный натуралист повернул голову — слишком сильно, по-моему, повернул, хотя все равно шеи не хватило, пришлось ему и глаза скосить, чтобы меня увидеть, — и сказал:
— Нет.
Голос был сдавленным, что понятно. Тон был не слишком понятным. Или я его все-таки обидел чем?
Ладно, разборки и выяснения отношений не в моих интересах. Перейдем к делу.
— Слышь, Лех, — сказал я, отбросив неловкость. — Ты можешь, короче, у родителей узнать, можно мне сегодня у тебя заночевать? То есть и мне, и сестре.
У Лехи глаза, кажется, дернулись. Я торопливо добавил:
— Она доставать не будет. Всего на одну ночь. Ну или на две.
Леха уточнил, не меняя положения:
— А оно тебе надо?
Если бы он напрямую поинтересовался — я бы стал врать про ремонт, годовщину свадьбы или про то, что родители решили взять нас с Дилькой на слабо и теперь мы типа должны выдерживать какие-то там условия пари.
А вот от такого жлобского вопроса я лопнул.
— Надо, — ответил я. — Лех, копец как надо.
Присел рядом с ним и коротко, без подробностей, но все равно много рассказал о бреде, который бурлил дома.
Леха слушал вроде внимательно, вернув, наконец, шею в человеческое положение. Когда я откипел, он немного помолчал, плавно покачав ладошками, и сказал:
— Да это у всех так.
— В смысле? — не понял я, понял и взорвался: — У всех? У всех, блин, фильм ужасов в спальне, сперва как дохлые валяются, а потом восстают — и вообще нечисть какая-то по каждым углам творится?
— Нечисть надо отгонять, — сказал Леха, не отрываясь от блестящих червячков, дрожащих на поверхности ручейка.
— Пинками?
— Чесноком.
— Ага. У меня папаня за эти дни чеснока съел больше, чем Розенштейны за год.
Гриша Розенштейн учился в параллельном классе. В прошлом октябре в разгар гриппового карантина мы с Лехой завалились к нему смотреть коллекцию монет и были усажены тетей Леной, Гришкиной мамой, за обед, память о котором обжигала меня до сих пор.
— Ты еще осину и крест предложи, — сказал я, заводясь. — Не хочешь — так и скажи.
Леха согнул правую руку, сунул ее в бутон шарфа, выдернул золотой крестик на цепочке и протянул его мне, так же глядя вниз.
— Иди ты на фиг, мы мусульмане, — сказал я.
Леха по-гусиному стал перемещаться ближе ко мне, будто таща самого себя за цепочку.
— Лех, кончай, — предупредил я.
Леха потерял равновесие и повалился плечом на меня. Но не унимался, мелкими рывками пытаясь всунуть крестик мне то ли в зубы, то ли в глаз. Я замахал руками, не грохнулся и поспешно вскочил — готовый уже двинуть этому дебилу в пачку. Но дебил сам неловко повалился в подтаявшую грязь и теперь неловко ворочался — потому что так и дергал за цепочку, точно пытаясь вытянуть себя, как Мюнхгаузен из болота. Веки у него растопырились, рот приоткрылся, и в свете фонаря блестела ниточка слюны. Странно блестела, как стальная иголка между сиреневых, полоской, губ.
Что-то мне это мучительно напоминало.
— Лех, — сказал я. — Ты что творишь, баран?
Леха наконец сел — прямо на задницу. От левой ноги до левого виска он был в жидкой глине. Он смотрел куда-то в район моих колен — и все тащил крестик ко мне.
Порвет сейчас, подумал я, отступая на шаг, и почему-то спросил:
— А ты когда от шепелявости вылечился?
Леха застыл на секунду, пожал плечами, прижал палец с крестиком к губам и не очень внятно сказал:
— Животворящий крест творчески творит, баран, чудеса с каждой тварью. Чесноком. Пинками. Нечисть надо отгонять. Да это у всех так. Всего на одну ночь. И сестре. Всего на одну ночь. Сестре. Веди, поможем.
Скользнул пальцами по щеке, указательным задрал верхнее веко, а остальными стал засовывать под него крестик.
— Лех, ты что творишь! — крикнул я, хотя ведь уже кричал это.
Под затылком был давящий холод, и в руках был такой же холод, и в ногах — я не понимал, то ли стою перед гаражами, то ли стремительно валюсь спиной в черный колодец, и бетонные кольца мелькают. Это стенки гаражей, это фонарь, это оскаленный Леха, глаза закрыты, правое веко выпирает буквой «х», из-под него буквой «л» сочится вниз по мокрой щеке цепочка, со слезами вместе, и Леха, растопырившись согнутыми руками и ногами, отталкивается от земли и встает. Не по-человечески. Даже не по-шаолиньски.
Я шагнул вбок, еще и еще, не отвлекаясь от Лехи, который стоял носом к земле, как собака. Растопырив руки. Стоял, а не шел. А я был уже на тропинке.
Развернулся и вчесал.
Как только мог.
Если бы я вспомнил про нож у себя в кармане, все было бы дико. Если бы Леха бросился за мной, я бы вспомнил про нож в кармане, и все было бы дико. Если бы я упал, Леха бросился бы за мной…
Тут я добежал до школы, почти без опоздания, отдышался, попросил охранника вызвать Дильку, и она вышла, весело напевая.
По правде говоря, я не знаю, что было бы. Не знаю, что бы я сделал. Я даже не знаю, куда бы мы с Дилькой пошли из школы — домой, к Гуле апе, в детскую комнату милиции или дурдом. Может, сели бы на первую попавшуюся лавку и попробовали бы там ночевать и вообще жить.
Но мы пошли на вокзал.
Потому что Дилька вышла, весело напевая «Qalca-qalca».
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Похожие:

Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») icon"План пионера-разрядника"
Комментарии: (16-ти недельный, сокращённый вариант плана Шейко Б. И. для разрядников)
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») icon$$$ Выберите правильный вариант вопроса к данному предложению: She is very kind and generous
Выберите правильный вариант. Last weekend I myself and went to my friend
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconАнкета Уважаемый участник опроса!
Просим Вас ответить на ряд вопросов. Внимательно прочитайте предложенные вопросы. Пометьте каким-либо знаком выбранный вариант ответа...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconАнкета Уважаемый участник опроса!
Просим Вас ответить на ряд вопросов. Внимательно прочитайте предложенные вопросы. Пометьте каким-либо знаком выбранный вариант ответа...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconЕвгений Петров, Илья Ильф Двенадцать стульев
«почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconЕвгений Петров Илья Ильф Двенадцать стульев Серия: Остап Бендер
«почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconИнструкция для студентов: Выберите один вариант ответа из предложенных

Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №8 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Условием для включения юридического лица в реестр таможенных представителей является (ст. 13)
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №4 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Вопрос: Товарная номенклатура внешнеэкономической деятельности основывается на
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №2 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Что не входит в перечень условий, необходимых для включения юридического лица в реестр владельцев складов временного хранения
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница