Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука»)


НазваниеНаиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука»)
страница15/20
Дата публикации27.05.2013
Размер2.55 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Литература > Документы
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
Я хотел крикнуть уже, предупредить, но дохлый успел первым. Он не крикнул, он очень спокойно спросил:
— Дед, ты чего по беспределу?..
— Заткнись! – завизжал дядя Валя так, что прыщавый перестал мотать ладошкой за спиной, крутнулся, увидел нож, зашарил по поясу и вскричал, забирая голосом все выше:
— Так, нож положил, положил быстро, я сказал, Эдик, у этого точно нож!
Эдик ударил Марата абый дубинкой по голове, уже сильно, громко – раз и два, а тот и не пошевелился, только глазами вольно двигал. Эдик выкрикнул:
— Ща, с этим клоуном разберусь! Ты его-о-о-ой!
Марат абый быстро расцепил пасть, выпрямился, схватил Эдика за руку и полу куртки, рванул руку вверх а куртку вниз так, что куртка с треском разошлась, и серая форма под ней тоже – и вгрызся в дико неуместную здесь бледную подмышку.
Эдик взревел.
Дядя Валя тоже. Слепо рванул ручку за спиной и, визжа, заколотился в дверь.
— Молчи! Эдик, что? – спросил прыщавый, не оборачиваясь.
Он выдернул наконец дубинку, отвел ее в замахе и свободной рукой схватил дядю Валю за шиворот.
Дядя Валя, не отвлекаясь от двери и визга, ткнул ножом за спину.
Лезвие вонзилось прыщавому в район локтя и выскочило обратно. Даже не испачкавшись.
Прыщавый негромко и как-то жалобно сказал «а-а» и стукнул дядю Валю дубинкой по затылку. Несильно стукнул, но дядя Валя все равно с треском – кажется, зубовно-стекольным – упал на двери, так и не успевшие распахнуться, и начал сползать. Наконец-то молча.
Эдик тоже не кричал и даже не сипел. Он, суча ногами и правой рукой – левая у него была задрана, как выломанная ветка, — валился через спинку скамьи. А Марат абый, сгорбивший блестящую спину, возился у него на груди, не вынимая головы из милицейской подмышки.
Бежать, понял я. Но Марат сожрет же Эдика тогда.
Прыщавый не боец, гопота глазками хлопает.
И что? Мы из-за Эдика до деда не доехали и в этой вонючей пасти оказались. Пусть сам узнает, каково в этой пасти.
Я подобрался, выдохнул и выпрыгнул через скамью на почти не видную отсюда спину Марата абый.
6.
Сердце слева, а почти всегда сильнее правая рука. Поэтому сила справа, а жизнь слева. Не забыть бы.
Сзади нападать западло, я знаю.
Но людей кусать тем более западло. Нельзя так. И все равно я спереди напасть не смогу. Не втиснусь между Эдиком и Маратом абый. Да и не решусь.
Я прыгнул как на волка. Затылок сломать не надеялся, конечно, но думал: сшибу его вбок, стащу с несчастного Эдика, и дальше видно будет. Но влажный горб Маратовой спины был твердым и скользким, как вулканическое стекло. Пиджак под моим ударом не пал и дрогнул. Чуть дернулся, будто сумку с плеча сбрасывая. И я, перевернувшись, рухнул на пол.
Ой как больно-то, ошалело подумал я, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Снизу все выглядело неправильно: свисавшая почти к моему носу рука была слишком большой и бело-синей, мозоли на костяшках – слишком кривыми и сиреневыми, а голова Эдика — слишком маленькой и слишком сильно, капюшоном, закинутой за плечи. А головы Марата абый вообще было не видать – казалось, что он не спрятал лицо в чужую подмышку, как ребенок к мамке, а грудь Эдику проломил и в легкие вгрызся, или что там под ребрами. Ты все равно уже помер, и Марат помер, сами разбирайтесь, отчаянно подумал я, но крикнул:
— Kit!
Как папа мне сто лет назад.
Сипло крикнул, сам себя сквозь гул в ушах не услышал. А Марат абый услышал.
Он медленно повернулся, скособочившись, потому что не разжал вцепившихся в Эдика пальцев. Нашел мое лицо и моргнул. Правый глаз у него тут же склеила натекшая кровь, он разжмурился, но густые столбики между ресницами не разомкнулись. Марату абый это не мешало. Он разворачивался туловищем ко мне – все так же, как игрушка на шарнирах, а руки-ноги не сдвигал, хотя это уже невозможно было. Разворачивался и подбородок поднимал.
Я с силой оттолкнулся от скамьи над головой, выполз из-под лавки и вскочил, кошмарно ожидая, что упрусь в залитую кровью пасть. Но уперся в удмурта, который, дурак такой, придерживаясь за спинку, размеренно пинал Марата абый ногой в бок, визгливо приговаривая:
— Че творишь, а? Че творишь, баран, а?
Гулкие удары стряхивали тяжелые капли с лица твари, но не сдвигали ее саму — тварь, а не дядьку моего, который меня на корове катал и мед в сотах привозил, дошло до меня наконец. Тварь, сгорбившись над телом Эдика, рыскала взглядом по полу.
Я остро понял, что в бок тварь пинать бесполезно. Она не человек. И бить ее как дичь бесполезно. Она не дичь. Она убырлы. И еще она – физический предмет, который, стало быть, поддается законам физики.
Я ухватил холодные и очень твердые лодыжки над толсто изгаженными башмаками и дернул вверх.
А меня дернули вперед и вбок. Я улетел и грохнулся на скамейку через два ряда. Опять удачно, не поломавшись, не расквасив затылок – и сумев вскочить. Чтобы увидеть, как тварь в теле Марата абый длинным плавным движением отпадает от Эдика, разворачивается к удмурту и легко стукает его обеими руками по ключицам.
Гопник сложился, как бумажный самолетик, с размаху сел мимо скамьи на пол, сильно тронув лавку головой – и киселем стек на пол. Его пухлый дружок, застывший парой метров дальше, медленно поднял руки к лицу и так же медленно опустил их. Еще дальше прыщавый сержант пытался одной рукой сжать и дубинку, и раненый локоть, поэтому по сторонам не смотрел. Маньяка видно не было – валялся мордой в дверь.
Пухлый гопник молча сорвался с места и с лету дал твари в челюсть. Хорошо дал, грамотно, вложившись всем телом – ну и дистанцию порвал почти гениально. Недооценивал я пацана. Мне бы такого удара хватило.
Твари не хватило. Она неуклюже обернулась к толстому, который уже держал кровавый кулак наизготовку и почти даже на него не косился. Прыщавый сержант наконец что-то заметил и завозил рукой с дубинкой по животу и поясу. Пухлый ударил еще – снова грамотно и быстро, с хэканьем. Башка зомбака дернулась, хэканье перешло в ох. Пухлый быстро отшагнул назад, качнувшись, и поднял к лицу кулак, окровавленный как-то по-другому.
Я прыгнул.
Зомбак шагнул, рукой я уже не доставал, пришлось изворачиваться на лету, чтобы достать ногами. Достал, в поясницу. Сильно. Сам на метр отлетел, задницу отшиб, но руками сыграть успел.
Человека бы срубил. Тварь чуть присела. Зато не дотянулась до пухлого, которого почти уже чиркнула по ключицам. Да тот уже и сам присел, с клекотом пряча обкусанный кулак подмышку.
Я вскочил, ожидая своей очереди, но тварь шагнула к пухлому, Тимур он, снова слишком быстро, я не успевал, даже крикнуть.
Успел прыщавый милиционер – он, перегнувшись через Тимура, хлестнул тварь дубинкой по морде. С морды брызнуло на окна, я выдохнул, но сообразил, что это Эдика кровь.
Тварь опять чуть присела. Действует, решил я и бросился вперед, чтобы ногами.
Снова опоздал: тварь поперла, сминая и затаптывая стонущего Тимура и вбивая его в громко заматерившегося прыщавого милиционера, в дверь, а заодно и в тихого маньяка, сгорбившегося на полу. Но я умудрился упасть каблуками в сгиб колен.
Марат абый подсекся бы и упал, а тварь снова присела и косо крутнулась выше пояса, как тряпичная игрушка. Рука мотнулась девчонкиной косой и зацепила мне плечо. Если бы голову – улетела бы голова. А так – сам лег, сразу, дурея. Правое плечо занемело, а левое, которым о лавку стукнулся, ну сколько можно-то, стало больным и горячим.
Тварь развернулась с наклоном — и на меня полетела черная пасть в багровой подсыхающей кромке. И в ней простынь, что ли, мелькнула. Застелил уже. Это было чарующе страшно.
Я, отталкиваясь чужими руками и ногами, проехал назад, сдирая джинсы и кожу с мясом.
Пасть схлопнулась, качнулась и улетела.
Я отпинался еще на метр, как таракан под дихлофосом, вскочил и понял, что пасть не сама по себе убралась, а потому что Тимур с сержантом тварь за ноги схватили – а милиционер еще и дубинкой по боку ей хлопал. Сосредоточенно так и безнадежно.
Я это понял, а увидеть почти не успел: тварь была опять страшно быстрой. Нагнулась, будто брюки оглаживая, Тимур с сержантом молча съехали к ботинкам и уткнулись лицами в железный пол.
Я застыл.
Тварь выпрямилась, снова кольнула меня блестками между век и пошла.
Не ко мне – к Эдику.
Я всхлипнул и пнул с маху. И тварь кинулась на меня, сшибла и, кажется, проткнула плечо.
Нет, не проткнула. Села на грудь, нетяжело, но задавив дыхалку, и куртку у ворота порвала — вместе с кофтой и футболкой. И почти уткнулась туда лицом, от которого тек запах, забивающий мне ноздри душными комками.
Я дернулся, попытался ударить рукой, ногой, убрать плечо или голову – без толку. Не действует это на тварь, которая может, сидя у меня на груди, доставать носом мою же подмышку. Она достала, не отвлекаясь на мои выпады, и повела головой снизу вверх.
Звонко грохнуло – и колода на моей груди толкнулась. Я задергался. Грохнуло еще раз и еще.
Тварь хлопнула меня по вискам, ударила головой об пол и соскочила.
Удар должен был меня выключить, но я остался включенным — хоть и в режиме ожидания. Пялился на неяркую лампу в потолке, слушал непонятные звуки: грохот с отзвоном, шмяканье, два твердых удара, которые передались по полу в затылок — и отчаянный выкрик, оборванный громким хрустом.
Голос был совсем непохож на сержантов, но больше кричать было некому. Разве что мне.
Я напрягся и сел, помогая себе руками. Бегло осмотрел себя – вроде все на месте — и разглядел наконец возню.
Возился, конечно, убырлы. Пиджак на спине был разодран и вспучен под лопатками. У ног убырлы щекой на пистолете и лицом ко мне лежал сержант. Лицо было синюшным, а прыщи черными, губы и сомкнутые веки неправильно ввалились, и весь он был какой-то неправильный. Голову сержанта прижимали к полу его собственные ботинки, и они не был снятыми. Тварь сломала сержанта в поясе, как спичку.
И теперь возилась…
С маньяком она возилась. Вернее, с его ножом.
Дядя Валя тоже лежал в совсем неправильной позе, в которую я вглядываться не собирался – но выставленный вперед нож видел. Ясно: маньяк очнулся и принялся воевать с тварью. Но тварь не сержант, с нею сильно не повоюешь. И теперь маньяк был мертв, а тварь раскачивалась над ножом, зажатым неизвестно где и как, и обнюхивала его вкрадчиво и сладостно.
Вот и пускай нюхает. Мне тут делать нечего и спасать некого. Мне в Казани надо спасать.
Я попятился к двери, не отрывая взгляда от твари. Хотя мог громко топать и орать: тварь совсем увлеклась танцами вокруг ножа, который, кажется, готовилась вылизать. Дурдом, но что я, разбираться в этом буду?
Все, до двери три метра, дальше тамбур, а переход из тамбура я запру.
Еще секунда…
Дверь шумно распахнулась и женский голос сказал мне в спину:
— Эй, поосторожней, сшибешь же сейчас.
7.
В дверях стояла тетка в светлом плаще и голубом платке, молодая, краснощекая и симпатичная, но такая толстая, что плащ на животе топорщился. Она добродушно улыбнулась мне и повторила:
— Ты чего ж спиной бегаешь, сшибешь ведь.
В голове заколотились друг о друга разные слова и мысли, из которых никак не собиралась короткая: драпать отсюда немедленно.
— Мальчик, у вас туалет работает? У нас там забилось что-то, вообще обнаглели, деньги дерут…
Я загораживал ей дальний конец вагона. Она ничего не видела. И не слышала, потому что себя слушала. А я услышал и рывком повернулся.
Убырлы восстал во весь рост и теперь медленно перекручивался в поясе, разворачиваясь к нам сильно вытянутой шеей.
Я сделал еще шаг назад. Тетка уперлась мне в спину ладошкой и сварливо сказала:
— Ну я же говорила, осторожней.
Отворачиваться уже было нельзя, но я обернулся, чтобы объяснить. Тетка высунулась из-за моего плеча и приветливо начала:
— Добрый вечер. А я вот как раз мальчику…
Глаза у нее заметались вправо-влево, а лицо резко выцвело.
Увидела.
— Что?.. – сказала она срывающимся голосом. – Что?..
А там уже загрохотало. Тварь помчалась к нам с дикой скоростью.
Я развернулся к оцепеневшей тетке, молясь, чтобы не вздумала упираться, гладко усадил ее на скамью, поближе к окну, и с криком прыгнул к противоположному окну, на лету с ужасом поняв: «Сшибет».
Тварь меня не сшибла, но ветром обмахнула мощно — резко, как в мультике, став прямо перед нашими лавками. Я оскалился, готовясь прыгнуть, но тварь беззвучно, не шевелясь и, конечно, не дыша, смотрела влево, на тетку, пытавшуюся вжаться в нечистый угол и зачем-то прикрывавшую живот.
Она беременная.
Блин, она беременная.
А убыры не вампиры. Они не кровь пьют. Они крадут детей и пожирают зародышей. И никто не знает, как это происходит.
Я сейчас, кажется, узнаю.
Не хочу.
Я молча кинулся пятками в сгиб тварьих колен. Голову ей сносить бесполезно, пули ее не беспокоят, а равновесия лишить, кажется, можно. И попробовать убежать.
Кроссовки скользнули подошвами по ногам, как по стальным столбикам, твердым и цельным. Я чудом не опрокинулся и ухватил тварь сгибом локтя за горло, бегло ужасаясь предчувствию того, как убырлы сейчас ерзнет головой и откусит мне руку на фиг.
Тварь не ерзнула, а хлестнула меня по боку рукой. Как бритвой на ремне.
Я зашипел и рванул всем телом вниз, чтобы сломать гадине хребет или шею. Как она сержанту.
Кажется, хрустнуло. Может, хребет твари. А может, мои ребра, по которым тварь, сжавшись и разжавшись, ударила обоими локтями. Я, поперхнувшись, отлетел на пару метров и завозился на полу, пытаясь вытащить из живота вьюшку, не пускающую внутрь воздух. Вытаскивались дурацкие веточки, которые, да, я нарезал по бабкиному совету и за каким-то фигом примотал к спине.
Я оперся о кулаки, пытаясь подняться, но в животе с еканьем дернулась вверх-вниз баба копра, руки разъехались и я шарахнулся носом об пол. Бам-м.
Бам-м, отозвался пол.
Повалил и выдирает, понял я обреченно. Очень не хотелось смотреть, но я поднял голову. И не понял, что вижу.
Я выдохнул, поморгал и посмотрел снова.
Это мой смертельный захват сработал? Сомневаюсь.
Тварь распростерлась по полу в дикой позе: шпагат, и все тело на передней ноге. Как гимнаст или ушуист какой. Только гимнасты с ушуистами такие вещи с улыбкой проделывают, легко и мягко, а не брякаются всем хозяйством, будто их вдоль разодрали. Ей не больно, конечно, но все равно… Стоп. Вдоль разодрали.
Я посмотрел на тетку, обхватившую живот уже обеими руками, словно понимала чего. Посмотрел на тварь, которая начала уже медленно собираться в способную к движению фигуру. И посмотрел на свои упертые в пол разбитые кулаки. В них были зажаты обрывки ветки.
Черемуховой ветки, кучу которых, напоминающих ножки бегуна, меня заставила взять бабка, которые исцарапали мне всю поясницу, и одну из которых я сжимал в кулаках, вставая.
Она порвалась пополам.
И тварь порвалась пополам.
Не на две части, правда, но похоже.
И, похоже, бабка знала, чего делала.
А я, похоже, узнал.
Да и ветки кругом валялись.
Сил прибавилось – так, что я почти легко поднялся, расправляя в руке одного из черемуховых человечков и наблюдая за тем, как тяжело, но быстро восстает тварь. И на меня не глядит. От несчастной тетки не отрывается, аж морда набок.
Чего я жду, она же сейчас помрет от страха. Она же не знает, что тварь теперь моя балетная марионетка.
Тварь тоже не знает.
Сейчас узнает.
Я рванул концы рогульки, не дожидаясь, пока убырлы прыгнет. Он, оказывается, уже прыгнул. Набычился, рванул к тетке с животом через скамейку – и чуть не порвался, как черемуховые волоконца. Левая нога съехала назад, правая застряла между сиденьем и спинкой скамьи, тварь с хрустом просела, выламывая из тела Марата абый последние суставы, стукнулась тазом об пол и криво повалилась на бок.
В правой ноге застонало и зачесалось. Страшно захотелось разуться и вытряхнуть камешек. Уж как-нибудь потом.
— Menä şulay[33], — торжественно сказал я, выставляя перед собой следующую рогульку, как старинный искатель подземной воды. – Теть, бегите отсюда, не бойтесь, он всё, не тронет. Не тронешь, гад, а? Всех тронул, больше никого не тронешь?!
В носу и под глазами будто чайник вскипел, я торопливо проморгался, ведь стыдно и некогда.
Тетка, подтянув длинную юбку, неуклюже перебиралась по скамейке к двери.
Тварь медленно подняла голову на захрустевшей шее и стала расти, выталкиваясь надорваными конечностями, как метла, которую сильно вжали в пол и отпустили. Тетка молча замерла на месте, вцепившись в края юбки до белых костяшек. Ей же нельзя пугаться, подумал я, крикнул:
— Ну бегите быстрей!
И раздернул очередную тощую вилочку.
Убырлы осел так же, как вырастал, тихо и аккуратно. Полежал на полу неровной кучей и вяло, по дуге, откинул голову в мою сторону. Голова, оказывается, была не просто разбита, она совсем изуродовалась, кожа под волосами лопнула и сбилась, как купальная шапочка, открывая неровную дырку на темени и закрывая глаза. Тварь ничего не видела. Да ей и не надо было видеть. Она оттолкнулась руками и поползла ко мне, огибая собственную вывернутую ногу, как посторонний ствол дерева.
— Ну! – рявкнул я, нашаривая очередную черемуховую ветку.
Крикнул сразу и твари, чтобы не отвлекалась, и тетке, чтобы выбегала уже скорей, и себе, чтобы искал пошустрее. Тварь с теткой были молодцы: первая переползла ногу, как трактор через прицеп, и поволоклась ко мне гораздо шустрее. А тетка, несколько раз оглянувшись с открытым ртом, спустилась на пол, тряся руками и закрывая ими рот, подергала двери, додумалась, распахнула и выскочила прочь.
Я вот был дурак. Ветка не нашаривалась.
Их куча была, пучок, обвязанный травяной бечевкой и примотанный к пояснице. Пока я бегал, приседал и скакал, бечевка растрепалась, ветки рассыпались по разным пазухам и зверски мешали: царапали, кололи и протыкали кожу чуть ли не от подбородка до колен. Теперь, когда без них копец, кожа наслаждалась независимостью. Напоследок, блин.
Вряд ли тварь это поняла. Может, решила поторопиться. Приняла как бы упор лежа, толкнулась и плюхнулась головой прямо к моим ногам. И тут же щелкнула зубами. Кабы я не отпрыгнул, продолжая шарить под курткой и за ремнем, перекусила бы лодыжку.
Я тупо посмотрел вниз. Штанина над временно уцелевшей щиколоткой торчала, как на распорке. Да и в кроссовке не камешек, значит, мешался.
Ветка провалилась в кроссовок и застряла.
Я поспешно нагнулся, задирая штанину – и тут тварь прыгнула, отжавшись, еще раз.
Это нечестно. Нельзя два раза подряд сильно ударить одной рукой, и два раза далеко выпрыгнуть из упора лежа нельзя, второй раз хилым выйдет.
Негодовал я, уже валясь на копчик, аж дыхание сперло, и костяшки левой руки ссадил словно теркой. Голова твари шарахнула как бита. До ветки я дотянулся, но выдернуть не успел. Тварь третий раз подряд исполнила поганый трюк с подпрыгиванием, придавила мне колени и ниже твердой ребристой грудью. И вскинула голову, пытаясь высмотреть меня сквозь клочья волос и кожи. Высмотреть подмышку.
Я попытался отпнуться. Какое там, ноги как чугунными батареями придавило. Попытался ударить левой — рука скользнула по скуле твари, та даже не шелохнулась. Но хоть не кусает.
Я изогнулся и ударил левой еще раз.
Совсем позорно: твари только цепочка капель с костяшек в лицо прилетела.
Испугал упыря кровью.
Тварь упала мордой не мне в сердце, а на пол справа. Перекошенной мордой упала. И чугунные батареи стали стальными – тоже твердыми, но полегче.
Я, почти не думая, скосился на левую руку, убедился, что алые бусины выше пальцев успели надуться, и тряхнул ладонью в сторону носа твари.
Тварь зажмурилась и с размаху чирканула щекой по полу, стирая кровавую сыпь.
Я даже правой рукой дернуть забыл – так обалдел.
В натуре – испугал упыря кровью.
Я отшатнулся, болтанувшись всем телом, и с треском выдернул на волю правый кулак. С зажатым черемуховым обломком.
Вот!
Не вот.
Тварь, наверное, снова порвалась ниже пояса. И ткнулась пастью не в подмышку, а под куртку.
И отпрянула, извернувшись так, что я смог подтянуть ноги. Попытался вскочить – не удалось, тварь придавила мне кроссы изодранными руками. Да что ж такое, с отчаянием подумал я, хочешь вспарывать – вспарывай, а не в кошки-мышки играй. Или она не играет? Морду отдернула, будто на уголек под золой напоролась. Морда ниже пояса падала. На брезгливую тварь не похожа, да и не между ног носом угодила, а на карман. На карман. Где корешки и вершки. Убыров цветок.
А как же мама и папа?
А никак – если я не доеду.
Я поспешно впихнул руки в карманы. Тварь, выворачивая и давя мне ступни, вскинула голову, вслепую ощерилась и бросилась пастью к сердцу.
Я успел.
Выставил перед собой руки — и тварь упала в них головой. Левой скулой на узловатый белый корешок, правым виском – на пучок лепестков, при свете оказавшихся трогательно золотистыми.
Башка твари должна была переломать мне руки в щепки и с чавканьем дойти до хребта. Но она застыла, даже не коснувшись моих ладоней. Я услышал кончиками пальцев, какие холодные и одинаково скользкие у твари кожа и волосы – и с трудом удержался, чтобы не отдернуть руки.
Тварь мелко затрясла головой и впервые издала звук. Не завыла и не зашипела – заплакала срывающимся мужским голосом.
Меня затрясло, но я держался, готовясь к чему угодно: к тому, что тварь попытается откусить мне кисть, к тому, что ее башка лопнет, как яйцо в микроволновке, или к тому, что все тело вспыхнет и испарится, как это принято у побежденных вампиров в кино. Тварь меня обхитрила: она прервала рыдание и тяжело обмякла.
Руки подломились. Я, извернувшись, сбросил тварь в сторону и отполз. Тварь неподвижно лежала на полу – как обычный сильно изодранный мертвец. Может, хитрит, подумал я, знаю я про иногда они возвращаются.
Мертвец лежал отекший и неподвижный – совсем не такой, каким был пять минут назад. А в ладонях у меня что-то ожило. Я вздрогнул и чуть не выбросил все подальше, но сдержался.
Куски, выращенные мною с таким трудом, распадались: лепестки высохли в горсть коричневых чешуек, а белый корешок стал рыжим и сжимался на глазах, как огурец на сковороде. Мне показалось, что в одной из ржавых ямочек мелькнула алая искорка.
Я, зажав почти выдавленный корень в правой руке на отлете, осторожно вытянул левую и коснулся головы твари.
Под пальцами будто пузырь из теста опал. Шибанул запах жареной гнили. А корешок через несколько секунд превратился в гнилой морковный хвостик.
Теперь я знал, что бабка не врала и что ее глупые снасти могли спасти моих маму и папу. Чтобы узнать это, мне пришлось растратить все чудеса.
Ехать в Казань мне было не с чем.
Мне нечем было спасать родителей.
Я хотел пнуть Марата абый, вернее, его оболочку, в голову, но не решился. Теперь это почти точно был мой мертвый дядька, сожранный убыром, повешенный, сам сожравший свой саван, растерзанный, в чужом костюме и с раздавленной головой. А папа говорил: того, кто пинает мертвых, после смерти неизбежно будут пинать самого.
Я не хотел умирать – но еще больше не хотел, чтобы меня после смерти пинали. Тем более родственники.
Я с трудом встал и пошел в другой конец вагона.
Живых здесь не осталось. Я подошел к динамику с надписью «Связь с машинистом», нажал кнопку и сказал:
— В третьем вагоне на полицию напали, срочно нужны врачи.
Вагон резко затормозил, а динамик сказал, с каждым словом увеличивая громкость:
— Еще один. Сперва тетка… Перестаньте шутить. Или это… Эдик, это ты? Кто говорит? Какой вагон?
— Это Наиль, Эдика убили, — сказал я, вздохнул, осмотрелся напоследок и вышел в тамбур.
Вагон со скрежетом остановился.
Двери распахнулись, впуская удивительно свежий воздух, чистые тона и звенящую тишину.
Я прищурился, еще раз вздохнул и вышел в ночь.
На станцию Шагивали.
8.
Не стоило спешить, дергаться и мучиться. Мама с папой были здоровыми, красивыми и веселыми. Щурились на солнце и посмеивались, не обращая внимания на фрукты, которыми было завалено все покрывало. Это наше военно-полевое самобраное покрывало, как папа говорит, коричневое и чуть прожженное. Мы его всегда с собой берем, когда выезжаем за земляникой или грибами. А столько еды с собой раньше не тащили: куча яблок, и красных, и зеленых, и груши с виноградом, а еще кастрюльки, сковородки, за ними чугунок какой-то знакомый, хотя у нас дома такого нет, и курица в газете, и зачем-то солонка, к ней только каравая не хватает. Däw äti с däw äni, видать, уже убежали за пригорок землянику ловить, а папа с мамой и за ними не шли, и есть не начинали. А я без них стеснялся, но очень хотел.
— Мам, — сказал я, удивляясь, что голос завернут в вату, — а вы чего не едите?
— Ничего, — сказала мама чужим голосом.
Я внимательно посмотрел на нее и понял, что красный цвет ей все-таки не идет, пусть даже очень хорошо сочетается с покрывалом. Никогда не замечал, что оно такое красное, подумал я мельком и решительно сказал:
— А я поем тогда.
И сильно откусил от каравая, огромный царапающий край, солоноватый и вкуснющий. Надо Дильке оставить, она бутерброды любит.
— А где Дилька? — спросила мама, не оборачиваясь.
Мякиш залепил мне горло и пошел, кажется, в нос.
Папа, не оборачиваясь, взял меня за руки, будто чтобы успокоить. Рукам стало неудобно. Я попытался вежливо их убрать, но не смог.
— Нельзя ночевать в стогах, — сказала мама и начала медленно поворачиваться ко мне.
Я закричал. Вернее, попробовал — но поперхнулся мякишем. И тут же, к счастью, понял, что это не мама и не папа. Это асфальтовый каток, старый и ржавый, наехал на живот и руки и медленно ползет к голове, и вместо кабины полощется белая простынь. Саван, вернее.
Живот коснулся позвоночника, хорошо хоть пустой. Раздавит сейчас.
Я сам себя не понял. Надо было спихивать этот каток или выползать, спасая живот и грудь – а я, наоборот, выдирал руки из-под навала, поближе к лицу. Это не каток, а гора всего заела. Глина, могила, смерть. Воздуха в легких совсем не осталось, а в голове ударил колокол. Бом. Сильнее и гуще: бом. На третьем бом я, уже совсем не думая, выдрал руки, как из колодки, вскинул запястья ко рту, чиркнул зубами по правому, сразу по левому – зубы зацепились. То ли толстый волос, то ли очень тонкая проволочка.
Гора на груди колыхнулась.
Я сжал зубы, отвел руку так, чтобы волосок натянулся, – и из последних сил бленькнул по нему каким-то пальцем. Струнка отозвалась четкой нотой «ми», как на первой струне гитары. Нота ушла в разные стороны очищающей волной. Враз смыла гору с груди, колокол из головы и сон из глаз.
Я, не убирая руки от зубов, резко сел в том самом стогу, в который забрался, почувствовав, что подыхаю от голода, холода и слабости, – скрутило вдруг, хотя на сей раз никого на плечах не тащил. На том же месте скрутило, где мы с Дилькой пытались переночевать позавчера.
Стог был тем же – а под ним копошилась на земле та же коричневая старушка, за которой я дважды гнался – и ничего хорошего не нагонял. Прежде я видел ее только со спины, а теперь она возилась лицом ко мне, как опрокинутый майский жук. И все равно я ее узнал раньше, чем удивительно подробно рассмотрел сквозь густую тьму: сморщенное лицо, длинный нос над тонкими, будто перехваченными кучей ниток губами, и седые пряди, натянутые под платком.
Я продышался и поморгал, просыпаясь окончательно, разжал зубы и спросил, машинально стирая слюну с запястья:
— Äbiem, nişlisez…
И замер, уставившись на пальцы, которые зацепились за золотой волосок. Он на самом деле охватил левое запястье. Ну да, все правильно.
Бабка — не эта, конечно, а abraçı — заставила вытряхнуть карманы, это когда кот совсем изорался. Из кармана волосок и выпал. Я с трудом вспомнил, где его нашел: в этом самом стогу, когда в прошлый раз задыхался под пришедшей во сне жуткой старухой. В том сне зубами волосок и выдернул. Думал, что травинка. Объяснять детали я не стал, мало ли что пацанам снится, и хотел потихоньку волосок выкинуть. Бабка заметила, ткнула корявым пальцем мне в лоб и заставила повязать волосок как хипповскую фенечку. Я такие талисманы с третьего класса ненавижу, поэтому зароптал. А она опять ткнула в лоб и сказала: «Крупинка албасты». Словно это что-нибудь объясняло.
Ну я и не стал спорить – чего мне эти албасты, если я даже не представляю, что это такое.
Вернее, тогда не представлял. Теперь я что-то смутно припоминал – ну и видел. Хотя беспомощная бабка, у которой никак не получалось подняться, совсем не походила на чудище, которое догоняет и душит запоздалых путников. Притворяясь стогом сена, например.
Стогом сена, да.
И прочие детали совпадали: албасты любит прикидываться безобидной бабкой, а еще свиньей или бродячей собакой, и подчиняется лишь тому, кто выдернет у нее из шерсти золотой волосок. Вообще-то сказки, которые я теперь удивительно легко вспоминал, описывали албасты куда страшнее. Ей полагалось быть старухой с каменным носом до земли и грудями, переброшенными через спину, а на спине нет ни кожи, ни мяса с костями – так что видны гнилые легкие и сердце. У бабки внизу нос был длинным, но не до земли, и не каменным вроде, и в остальном она от стандартной деревенской бабки особо не отличалась. Но на натяжение волоска реагировала подобострастно – я проверил: совсем опрокинулась на спину и выставила руки-ноги перед собой, как трусливая собачка.
И она молчала.
Этого хватило. Проверять прочие сказочные детали на достоверность я не собирался.
Я убрал палец из-под волосяного колечка, не очень далеко, и сказал:
— Встань.
Бабка неуверенно показала желтые зубы. Почему я так хорошо вижу ее, мрак же?
Не отвлекайся, подумал я, спохватился и повторил по-татарски.
Албасты поспешно встала.
— Ты албасты? – спросил я на всякий случай.
Бабку стала мутной и нерезкой. Я сморгнул и обнаружил, что вместо бабки развернулся золотистый занавес с искряным промельком, с неба широко валят красивенное сено, душистое и совсем не колкое, на которое нужно откинуться и доспать до утра…
Я мотнул головой, цепляя пальцами волосок, и всерьез предупредил:
— Порву.
Занавес собрался обратно в бабку, которая виновато хихикнула, прикрыв рот темной ладошкой, и пожала плечами.
— Дурдом, — пробормотал я.
Типа все остальное не было дурдомом.
Раз так — будем играть по правилам дурдома. Наполеоновским, или кто еще в домике живет.
Я с силой растер лицо, стараясь не выпускать бабку из виду. Надо было проснуться и не надо было душиться.
Волосок давал власть над албасты, то есть над не слишком умным, но довольно могучим существом. И главное – существом поганым, то есть родственным убыру. Так может, есть смысл не бежать к моей бабке за новыми семенами или там другими антиубыровскими рецептами. Тем более, что рецепт может больше и не сработать: семян было мало, полнолуние прошло, а могила Марата абый опустела. А есть смысл жать на албасты, чтобы она подсказала мне свой рецепт. Исконный.
Кто лучше Кащея знает, какое яйцо искать?
Где-то – не пойму где, не в сознании, а под кожей головы, — зудело убеждение, что нечисти нельзя верить. Вообще. С нечистью нельзя договариваться и нельзя разговаривать. Да я и не собирался верить или договариваться. Я собирался быстро выйти с бестолкового блуждания на толковый и короткий путь.
Я велел:
— Покажи, как убить убыра.
Албасты немедленно дернула ручками перед собой и снова застыла в ожидании.
— Еще раз покажи, — потребовал я.
Албасты повторила жест. Теперь я рассмотрел, что она как бы втыкает консервный нож в банку.
— А что это? – спросил я и тут же спохватился.
Албасты спокойно смотрела на мое запястье.
Я подумал и сказал:
— Покажи, чем убить убыра.
Албасты пожала плечами.
— Ты знаешь, чем можно убить убыра? – спросил я.
Албасты смотрела на мое запястье. Я натянул волосок. Албасты быстро пожала плечами.
В общем, я полчаса – ну, вру, но минут пять точно — придумывал самые разные вопросы и задания, менял формулировки, даже орать начинал. Албасты или отмалчивалась, или делала совершенно непонятные жесты. Я их, конечно, старался запомнить на всякий случай, но чем дальше, тем меньше верил в близость такого случая.
Я не сдался. Я решил не терять времени и делать то, что возможно, раз уж не получается делать то, что нужно. А возможно было выйти в ту сторону, в которую показала нечистая, и там уже испытать албасты на коротких дистанциях. Будем вставать на разных точках и определять направления, чтобы найти место их пересечения. Не зря же я, в конце концов, второе место на республиканской математической олимпиаде взял, а там половина вопросов по геометрии была.
Я осторожно, чтобы не выпустить и не порвать золотой волосок, съехал вниз и сказал, стараясь не обращать внимания на влезшее под кофту сено:
— Веди меня сквозь свинарник.
Албасты пожала плечами.
— Где вчера, ну, позавчера ходила, — напомнил я.
Албасты кивнула и посеменила в нужную сторону. Машин, кстати, так и не было, ни одной.
Я пошел следом, продолжая объяснять в сгорбленную спину – просто остановиться не мог:
— Где заброшено все и где девка эта рыжая, воровка, блин. И кабаны. Твои, поди, дружки-то, вот и успокаивай. Я больше по заборам от свиней прыгать не хочу, поняла? Так что веди и придави их, не знаю там, чтобы смирно сидели.
Я вспомнил самое главное, и тут бабка резко остановилась.
— И телефон чтобы вернула… — сказал я, уже чуть не воткнувшись в албасты.
Сшиб бы с ног. Или наоборот. А может, она этого и добивалась, понял я и сказал:
— Э, ты чего? Сейчас волосок-то…
Тут я посмотрел вперед и обомлел. Огляделся – и обомлел еще сильнее.
Ночь была глубокой, но все равно можно было понять, что мы стоим на той самой деревенской улочке у тех самых кривых арматурных ворот, ведущих в тот самый свинарник — и дальше к Лашманлыку. И добрались от стога до ворот – ну, не знаю, не засекал, но примерно за время, нужное, чтобы вот эту улочку и пройти. Как будто она от стога начиналась. А она не от стога начиналась. Это мягко говоря. Я, прежде чем в стог залечь, долго зырил во все стороны, вперед даже прошел метров пятьдесят, но свинского хуторка не увидел. Да и в прошлый раз мы с Дилькой чесали будь здоров.
А. Во я дурак.
— А ты всегда так быстро ходишь? – спросил я горбатую спину.
Албасты пожала плечами.
Я покусал губу и решился.
— Короче, пошли. Ты первая, я вот, с волоском. И если что… Ну, извини. Все, давай заходи внутрь и стой, пока я не скажу.
Албасты толкнула ворота и канула в черной тени.
Зря я ее отпустил от себя.
Она была жалкий, но враг. Не мой – всех людей. Хуже волка. Волк живет сам по себе, а нечисть живет, чтобы людей изводить. Я это знал с недавних пор. Нечисть можно подчинить – но только для того, чтобы она не вредила тебе. И лучше всего выходит, если она при этом вредит другим.
Я быстро огляделся и подобрал грязную толстую щепку. Значит, будем бить выше шеи, как лося. Луна спряталась. Я выдохнул и вошел в свинарник, держа руки так, чтобы и острие щепки торчало вперед, и большой палец цеплял волосок.
Там было как в ванной ночью, если свет отрубили. Ушей коня не видать, подумал я и сам не понял, при чем тут конь. Конем тут и не пахло. И свиньей тоже не пахло, сообразил я наконец. Позавчера вонь с ног валила и голову наизнанку выворачивала, а теперь словно в сарай зашел, пыльный, но неживой и совсем пустой. В котором никто не гадил, не ходил и не дышал минимум год.
Я нашарил выключатель, щелкнул плоским рычажком и прищурился, чтобы не ослепнуть слишком надолго.
Было бы странно, если бы свет зажегся — в таком-то дурном месте и когда он так нужен.
Свет зажегся.
Под потолком зазвенели, и, мигая, по очереди залили все ртутным светом три длинные лампы со сложным названием.
Я повел щепкой перед собой, натянув петельку на руке и озираясь сквозь такой прищур, что виски заныли. Проморгался, еще раз обвел щепкой вокруг, вздохнул и бросил ее на грязный, но не загаженный бетонный пол.
Не было тут никаких свиней, никакой подлой девки, никакого свинарника и вообще никого. И албасты не было.
Был огромный пустой сарай без перекрытий и загородок, весь бетонный, не считая крашеных деревянных дверей за моей спиной и у противоположной стены. Еще у дальних дверей стояла ржавая бочка. Больше ничего. Ковер неровно размазанной и давно высохшей чалой глины на полу. Без человеческих и звериных следов, если не считать моих. И от албасты, натурально, ни следа. Широкие неаккуратные полосы, типа кто-то волок туда-сюда тяжелый ящик, затирая свои отпечатки.
Полагалось кричать «Ау, где ты!» или там настороженно озираться по сторонам в поисках щели, в которую могли заныкаться бабка с тремя кабанами и девицей под мышкой. Но я слишком устал от всего этого. Да и переживать повода не было. Я чего хотел? Спокойно пройти сквозь свинарник. Мне эту возможность, не знаю уж кто, предоставили.
Я спокойно пошел через свинарник.
Все оказалось вообще по-честному. На крышке бочки лежал телефон. Мой.
Я включил его. Экранчик загорелся и погас. Батарейка села. Но, похоже, все работало.
Я покачал телефон в руке, улыбнулся, сунул его в карман и решительно открыл дверь в последний кусок пути. Но все-таки повернулся и сказал пустому сараю:
— Спасибо.
Свет с хлопком погас.
— Ух ты, — сказал я с уважением, хотел взяться за волосок, но решил не суетиться. Несолидно как-то. Тем более, что — вспомнил сейчас — электричества здесь быть не могло: провода со столбов у ворот были срезаны под самые изоляторы.
Я коротко кивнул и зашагал.
Не к бабуле – к столбу, нож забрать. Возвращаться только с ним – это я запомнил. Чтобы все было хорошо.
Теперь я точно знал, что все будет хорошо.
Дорога была свободной и короткой. Столб был на месте. Нашлепка была на месте — надо ее все-таки рассмотреть как следует. И нож был на месте. Сиял под выскочившей поулыбаться луной, как кусок зеркала. Это, получается, левой плоскостью. Дилькиной. Значит, у Дильки все в порядке.
Я заулыбался, как луна, и на всякий случай обошел столб. Правая плоскость не сияла, свет-то с другой стороны, но серебрилась чисто и тускло. Что и требовалось доказать. А то я сам не знал, что со мной все в порядке. Дурак и есть.
Я взялся за рукоятку, чтобы выдернуть нож. И успел увидеть, как бурой звездой по лезвию разлетелась ржавчина.
В голове разлетелось не буро, а ало. Так, что удара о землю она не почувствовала.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

Похожие:

Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») icon"План пионера-разрядника"
Комментарии: (16-ти недельный, сокращённый вариант плана Шейко Б. И. для разрядников)
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») icon$$$ Выберите правильный вариант вопроса к данному предложению: She is very kind and generous
Выберите правильный вариант. Last weekend I myself and went to my friend
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconАнкета Уважаемый участник опроса!
Просим Вас ответить на ряд вопросов. Внимательно прочитайте предложенные вопросы. Пометьте каким-либо знаком выбранный вариант ответа...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconАнкета Уважаемый участник опроса!
Просим Вас ответить на ряд вопросов. Внимательно прочитайте предложенные вопросы. Пометьте каким-либо знаком выбранный вариант ответа...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconЕвгений Петров, Илья Ильф Двенадцать стульев
«почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconЕвгений Петров Илья Ильф Двенадцать стульев Серия: Остап Бендер
«почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconИнструкция для студентов: Выберите один вариант ответа из предложенных

Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №8 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Условием для включения юридического лица в реестр таможенных представителей является (ст. 13)
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №4 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Вопрос: Товарная номенклатура внешнеэкономической деятельности основывается на
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №2 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Что не входит в перечень условий, необходимых для включения юридического лица в реестр владельцев складов временного хранения
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница