Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука»)


НазваниеНаиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука»)
страница11/20
Дата публикации27.05.2013
Размер2.55 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Литература > Документы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20
Сложил я там плохо все, что ли, холодея, подумал я на бегу. Хотя тут же вспомнил, что тарелки сложил очень аккуратно, стопочками. Разве что их с плеча на пол сметали.
Их и сметали.
С ноги.
Сперва я вообще ничего не разобрал, спасибо, сам в осколки не рухнул, когда перед лицом шорохнуло и сразу совсем рядом звонко брязнуло по фаянсу. Дзынь-быдых, и осколочки свись во все стороны. Я вылетел из последнего башмака, попытался сунуть ногу обратно, снова чуть не убился оземь волшебной птицей, разозлился на себя и на кота этого бешеного и шепотом рявкнул:
— Фу, козел! Фу, я сказал! Люди спят!
Опять шорохнуло и вдарило уже с другой стороны. Сильно дальше.
Не может кот с такой оттяжкой бить, запоздало сообразил я, таращась в темноту. Вытянул руки и нерешительно шагнул вперед под скользкий скрежет. Тут в окошко ввалилась луна, я охнул, выдернул ногу из гадостной кучки, осмотрелся и охнул снова. От возмущения.
В углу не было ни кота, ни вообще кого-то, ведро старое стояло под серой тряпкой. Зато по всему полу грудами и россыпью валялись, поблескивая, осколки, обломки и недобитые тазики с кружками. Явно не сами упали, и явно не кот спихнул. С размаху били, швырками, как в киноистерике. Кто бил-то?
Стоп. Ведро в дальнем углу стояло, а не у рукомойника.
Я вгляделся в него, вернее за него, чтобы рассмотреть, кто там прячется, и вовремя: ведро уже снова, как пнутое, летело в дальний угол. У меня от старательного прищура аж виски заболели, но я понял, что уже не отпущу и сейчас все увижу. И увидел, блин.
Ведро встало, будто шваброй пристукнутое, тряпка подлетела и оказалась и пастью, и щелью с парой блескучих глаз. Пасть гуднула высоко и хрипло, как корейская легковушка, а глаза остро свернули и вроде кинулись ко мне.
Я дернулся назад, опомнился — ведра еще не хватало бояться – и присел, чтобы рассмотреть эту хрень поподробнее. И эта хрень в самом деле кинулась на меня. С воплем и растопыренными, как перечеркнутые катафоты, глазами.
И тут луна выключилась.
Я плюхнулся на задницу и в панике оттолкнулся ногами, чтобы вылететь за дверь, захлопнуть ее и больше по ночам на невеселые звуки не бегать. Кабы план удался, а подо мной случилась хоть пара серьезных осколков, я бы смахнул себе пол-задницы, а то и всю передницу. Но осколков не оказалось, и проехать у меня не получилось. Уперся поясницей и затылком и почти начал уже орать от ужаса – что окружили и сейчас сзади отгрызать начнут. Но тупо поперхнулся. А в попытке откашляться сообразил, что за задницей валенки, а на башке – корявая ладошка, и все это бабкино, а бабка нестрашная.
А бабка страшным шелестом спросила:
— Чего бичуру обижаешь?
4.
А я знаю, чего?
Я даже того, что обижаю, не знаю.
Обижаю, оказывается. Бичуре полагается оставлять объедки повкуснее. Она объедается, добреет и наводит глянец в доме: убирается, посуду моет и вообще богатство притаскивает.
Если объедки не оставить, бичура обижается. Тем более нельзя забирать уже поставленную миску. Даже собаки с кошками такого не прощают. А эти дом могут подпалить, а то и развалить. Бабка так и сказала. Бичура, говорит, громит все, затем кидается. Затем тащит в дом беду. Поэтому нельзя бичуру обижать.
Бичура – это что-то типа домового. Ну, я видел, что ни фига это не домовой. Это не то девочка, не то старушка такая, свечка разглядеть не дает — но по колено высотой. Пока стоит, ведро ведром и тряпка сверху. Когда ходит, на лилипутика из цирка похожа, только не в раззолоченном кафтанчике, а в серых обмотках. А как разозлится – копец, летающее дупло с зубами, и совиные глаза сверху. Вернее, не совсем совиные — у сов зрачки вертикальные, в мультиках, по крайней мере (и в «Что? Где? Когда?» тоже), а у этой дуры горизонтальные. Где-то я такие видел.
Ох, опять распахнулась и бросилась. Я в прошлые два раза привык, что бичура как дворняга на поводке, не долетает с полметра, отшвыривается обратно и там ворчит. Но все равно жутковато было. И смешно, конечно. И еще интересно. Люблю необычные сны.
Явный же сон: ведро кусаться лезет, бабка-ежка рядом глазками из-под жиденьких бровей сверкает, пол под ногами качается, стены из черных бревен вокруг свечного язычка прыгают, и дремучий лес кругом. Ну и где мы, значит? Во сне.
Ух ты. Надо быстренько все досмотреть и узнать, чем все кончилось. Или бабку спросить? Не, не полагается.
— Бабуль, а чем все кончится?
Бичура скрежетнула осколками и стихла в самом темном углу. Я смотрел на бабку, поджимая губы, чтобы не фыркнуть. Бабка поднял свечу почти к самым моим глазам – я чуть дернулся, — обвела жарким треском лицо от скулы до скулы, всматриваясь, что ли, – я не понимал, даже сильно прищурившись, — и сказала:
— Отцом твоим.
Внутри у меня ухнуло и стало прохладно, хотя огонь свечки колыхался у самого лба.
— Почему? – спросил я, ошалело соображая, где я, что я и надо ли вообще что-то спрашивать.
— Потому что твой отец будет последним, что ты вспомнишь перед смертью, — объяснила бабка.
Обошла меня и начала подбирать осколки с пола в ближайшую кастрюлю. Кастрюля наполнилась почти сразу. Бабка выпрямилась и обернулась ко мне. Я так и стоял столбом. Она сунула мне в руки неожиданно тяжелую кастрюлю и велела.
— Вынеси, там ящик у крыльца, сложи. Еду выкинул уже?
Я мотнул головой.
— Ее обратно принеси. Шевелись.
Я опять попробовал что-то сказать, передумал и побрел на крыльцо. Свечка меня довольно долго слепила, но почему-то я неплохо различал предметы, ни разу не споткнулся и даже нашарил слетевший башмак. И ящик с мусором тоже быстро нашарил. Чуть не оставил там всю кастрюлю, но понял, что бабка меня за это скормит бичуре. Опростал кастрюлю. Некоторое время не мог нашарить тазик с объедками. Испугался, что теперь точно меня вместо объедков и скормит. Нашел чего бояться, дурак. Зато тазик тоже нашел, где и оставлял, под щитком, не разоренный, к счастью, ежами и енотами. И поспешно вернулся.
Бабка неудобно сидела на перевернутом казане и напевала. Что конкретно, я не слышал, но мелодия казалась знакомой. А бичура верещала, как летучая мышь. По-моему, в такт. И качалась рядом, как танцующий ребенок. Я прыснул. Бичура заткнулась, продолжая покачиваться. Бабка зыркнула на меня и убавила громкость, очень странно – из ушей мелодия исчезла, а в голове осталась. Ох непростая у нас бабка, подумал я онемело.
Бабка протянула руку, я поспешно сунул кастрюлю, ойкнул и протянул тазик с объедками. Бабка сказала:
— Сам поставь.
Сказала — а музыка не умолкла.
Сказала — и той же рукой ткнула в дальний угол.
Я пожал плечами, осторожно прошаркал туда сквозь осколки, поставил тазик и сказал бичуре, на всякий случай по-русски:
— Жри давай, скандалистка.
Мелодия оборвалась. Бабка тихо скомандовала:
— Уйди.
Я опять пожал плечами и побрел к двери. На полпути мимо ширкнуло, тут же таз загремел, и по стенам мягко и жестко зашлепали корки и объедки.
Бичура жрала.
Я посмотрел пару секунд. Угол был темным, но и тех кусочков и движений, что различал глаз, хватило. Я чуть не выбежал — не из комнаты, а из дома вообще. Но не мог я бежать.
Я подошел к бабке и сказал:
— Бабуля. Я не знал, что такое бичура, я только biçara знал…
Это «бедолага» значит. Но бичура была явно не бедолага. Гадость она была и мусороедка.
Бабка ласково смотрела на бичуру.
— Бабуль, я вот что. Вы про отца говорили, — настойчиво продолжал я.
— Иди спать, — сказала бабка, как будто ответила.
Я хотел крикнуть или даже пнуть по казану, чтобы эта карга на пол дрябнулась, лучше на осколок какой. Чтобы поняла, как мне паршиво. Чтобы перестала пялиться на помойную чертилу и не отмахивалась от живого человека. Я сжал кулак и даже на ногах пальцы поджал, подышал, подумал и начал присаживаться рядом с бабкой, чтобы сверху вниз не говорить. Это неприятно бывает тому, кто сидит, мне папа назад объяснил. Сесть я не успел: бабка завозилась на своем насесте, вставая. Я попытался подхватить ее под локоть, чтобы помочь, но она мою ладонь отпихнула и встала сама, довольно проворно. Ну и ладно. Я чуть отступил, чтобы не дуть ей в макушку — это тоже папа учил, совсем близко к собеседнику не подходить, там еще персональное пространство какое-то, не помню, неважно, — и заговорил, подбирая слова почти без запинок:
— Бабуля, у меня семья заболела. Мама злая, это, дикая вообще. Папа умер почти, худой, некрасивый. Они на сестренку будто охотятся. Я испугался, уехал, мы из дома уехали, теперь дороги нет, я не знаю, как, куда идти…
— Иди спать, — повторила бабка, но я не унимался.:
— Там еще свиньи, страшные, а отец умирает, вы сказали, отца увижу перед смертью, какая смерть? Он сам умирает, у него дыра вот здесь! – почти крикнул я, толкнув себя пальцами в немытые сто лет волосы.
И бабка сразу сказала:
— Замолчи.
Я перевел дух и обнаружил, что свечка погасла, в доме тихо, даже бичура не чавкает. А бабка смотрит теперь в сторону узкого окошка. И я ее почему-то вижу, хотя совсем темно. Не всю вижу, только контур лица, лиловатый, как глаза, но различаю. Но это ерунда все, я же объяснить не успел, вспомнил я и продолжил:
— А они будто умерли вчера, как убыр.
— Масло в рот, — сказала бабка и взяла меня за локоть. Железно взяла.
Я не понял, что значит «May qap», решил, что это про книжку Гитлера что-то, или что масло капает, потом вспомнил, что «qap» значит «откуси» или «в рот возьми», мы еще с Ренатиком ржали в свое время, что слово такое есть, — и принялся искать глазами, где это масло, которое в рот набрать надо. И тут дошло, что это команда заткнуться.
Чего ради?
Бабка, оказывается, зажмурилась под редкими бровками, и из левого глаза катится слеза, но шея все равно вытянута в сторону окна. И тут по ее лицу точно лиловым полотенцем провели – слева направо, раз, глазницы лилово сморщились и провалились в черное, нос упал длинной тенью на щеку, и невытертая слеза на щеке колко блеснула, как камушек фианит у Гули апы на перстеньке.
Я перевел взгляд на окно и сперва ничего не увидел, кроме самого окна, которое обозначилось и показало раму. Опять луна пробилась, что ли, подумал я, тупо уставившись в подсвеченное лиловым стекло, как-то ловко моргнул – и взгляд провалился дальше, к источнику подсветки. Это было что-то типа фары готичного мотоцикла, нет, скорее, уличного фонаря, наверное, на палке, раз не у самой земли и не на заборе висел, а за забором, только вместо белого плафона на нем лиловый мерцал, пушисто так. Я вспомнил фонарь из дачного сарая, с которым раньше фотографии печатали. И разглядел, что фонарь горит не сам по себе, а над плечом какого-то мужика. И движется вместе с мужиком. Медленно, но ровно. Видать, мужик как раз фонарь на палке и тащит, а палки не видно.
— Кто эт… — шепнул я.
Бабка быстро заткнула мне рот сухой прохладной ладошкой.
А мужик резко повернулся лицом к окну.
До него было метров двадцать, ночь стояла, и лиловый свет был очень неярким. Но я все равно его узнал. Это был Марат абый.

5.
Марат абый всегда был таким здоровым мордастым дядькой с веселым круглым лицом. Вечно подмигивал, шутил и тут же принимался гоготать, так что остальные не над шуткой, так над ним смеялись. И постоянно с глаз редкую пшеничную челку убирал. Теперь одежда на нем висела — почему-то пиджак с брюками и светлая рубашка, которых он сроду не носил, свитер и джинсы исключительно. А лицо было больное и опавшее. Не холодно ему без куртки, что ли.
Глаз с такого расстояния не разобрать, но они явно не подмигивали. Высматривали что-то. Теперь это было проще, волосы в глаза не лезли – лежали прилизанными на дурацкий пробор.
А во мне только на полсекунды подпрыгнула буйная радость, что теперь есть куда пойти, раз Марат абый, оказывается, не умер. Я скрутился и зажался. Понял как-то: может, есть куда пойти, и может, кто-то не умер, но проверять прямо сейчас любую теорию на себе и Марате абый нездорово. И дать ему себя увидеть – нельзя.
Марат абый не шевелясь смотрел прямо в окно. Лицо у него прыгало и перекашивалось, потому что фонарь ходил туда-сюда над плечами. Не, не фонарь это был, а просто округлый лиловый свет, висящий сам по себе. Шаровая молния, вспомнил я, и Марат абый качнулся вперед. Я сжался еще сильнее, чтобы не вспоминать и не думать, и по примеру бабки зажмурился.
Так было еще страшнее. Тем более, что лиловая подсветка все равно чувствовалась, будто перед лицом головней из костра водили. Медленно приближая. Я сжал зубы, вдохнул, чтобы не выдохнуть с нытьем, и открыл глаза.
Если бы Марат абый оказался прямо передо мной, нос к носу, я бы, конечно, сдох на месте. А что еще делать? Я с родственниками не дерусь, тем более покойными.
Но его перед носом не было. И за окном не было. Не торчал он, с любопытством вжавшись лицом в стекло, и на прежнем месте не стоял.
Левый край окна на секунду отчеркнулся лиловой полоской и погас. Стало темно.
Ушел.
Я попытался выдохнуть, и тут громыхнуло.
У меня ноги аж подпрыгнули, и сердце отдельно, прямо в горло стукнуло. Громыхание сменилось чавканием.
Бичура вернулась к прерванному ужину. А я про нее и забыл.
Тут я, конечно, выдохнул. Спасибо, что остальными способами накопленное не выпустил.
А бабка, наоборот, вздохнула. Потопталась на месте и зашаркала к двери.
Я попытался спросить, что это было, почему Марат абый и чего теперь вообще делать-то, но не смог: пришлось разжимать зубы и размыкать сплющенное горло. Но бабка мои глотающие звук услышала, остановилась и сказала, не оборачиваясь:
— Спать надо, спать. Завтра расскажешь.
— Бабуль, — продавил я наконец сквозь сомкнутые связки. – Это дядя.
— Да, правильно, дядя. Гуляет здесь. Все, все, спать иди, — сказала бабка и быстро вытерла слезу кулачком.
Я это почему-то увидел.
— Бабуль, — сказал я и хотел взять ее за рукав, чтобы не убегала так быстро.
И обнаружил, что руки у меня заняты: правый кулак я зачем-то сунул под кофту и еще крепко прижал левым локтем. Давно, небось. Сунул-прижал, даже чувствовать перестал, где кулак, где локоть. Чуть помешкав, я с этим разобрался и все-таки потянулся за бабулей. Рука напрочь занемела и вроде звякнула об пол.
Нет. Нож выпал.
Это его я, оказывается, локтем зажимал. Без ножен прямо. Спасибо хоть не в бок втыкал. И спасибо, что сейчас выронил – а то пырнул бы бабулю, бог ты мой.
Я поспешно нагнулся и подхватил нож, чтобы спрятать. Чудом пальцы не обрезал, пока нашаривал, ладно он недалеко отскочил. Блин, копец. Сейчас бабка решит, что я молодой гопник, который в гости с тесаком ходит. Выгонит на улицу и меня, и Дильку. В лес, вернее. К Марату абый.
Убрать я не успел. Руки оставались костяными и тряслись малость, а в бок себе все-таки лезвие прятать не хотелось. Пока поднял нож, пока нашарил локтем ножны, пока выковырял их из складок кофты – бабуля уже обернулась и увидела нож. Быстрее меня, поди, к темноте привыкла. С ее-то опытом.
Не испугалась. Развернулась и сказала:
— Покажи.
— Это для продуктов, хлеб резать, — торопливо сказал я, сунув нож в распах молнии.
— Покажи, — повторила бабка и подошла вплотную.
— Это ведь, — я не вспомнил сходу, как будет «оружие», запнулся, вынул руку из-под кофты и протянул его бабке рукояткой вперед.
Бабка чуть отступила и резко сказала:
— Мне не давай, так покажи. Ближе.
Я положил нож на растопыренную пятерню, продолжая зачем-то вспоминать, как же оружие-то будет, морское что-то, и пробормотал:
— Это не меч ведь.
Бабка быстро ткнула меня в губы костлявым пальцем, я даже отдернуться не успел, и буркнула:
— Масло в рот.
Блин, подумал я, но промолчал. А нож ей совсем под нос сунул.
Бабка за кончики пальцев чуть опустила мою ладонь и провела над нею своей. Раз и другой.
Стало светлее.
Не так. Наоборот, стало темнее, а нож стал ярким. Во всяком случае, теперь я видел его не как светлую щепку, а в деталях: темное лезвие с белой режущей кромкой, резную ручку, схваченную стальными кольцами по краям, и даже вязь по ручке различал. Бабка, видимо, тоже. Она вплотную поднесла палец к резьбе, наверно, хотела ее погладить, но касаться не стала, а принялась чертить в воздухе закорючки, видать, повторяющие те, что были на ноже. Может, мне показалось, но от этого в рисунке на ручке словно проволочки ярко загорались, той же формы, какую бабка рисовала – как в старом обогревателе со спиралью.
Поначалу я их различал: низкая скобка в самом центре рисунка, типа латинская «w», булавка, восклицательный знак. Но скобок и точек полыхало все больше, они прожигали глаза, оставляя черные следы. Эти следы путались с пылающей паутиной, кружа мне голову и закидывая ее назад. Я закрыл глаза, стало чуть легче, но все равно огненная надпись жарко плыла по внутренней поверхности век, колыхаясь и комкаясь, и это было неправильно до невыносимости.
Бабка длинно что-то сказала, нараспев и совсем не шамкая.
— Что? — переспросил я, раскрывая глаза и тут же сощурясь. На ладони будто пучок свечей горел.
Бабка уже не водила рукой над ножом, а рассматривала его широко распахнутыми глазами – светло-коричневыми, оказывается, и по этой коричневости вокруг тонкого зрачка бежала золотая вязь. Нож лежал неподвижно, а отражение рисунка с него бегало по кругу.
— Дождалась, — сказала бабка, сильно сморщилась, и золотые проволочки запрыгали не в глазах, а по двум длинным каплям, выдавленным вдоль зажмуренных век. Капли дернулись и скользнули вниз, теряясь в дряблых морщинах.
Мне стало неловко, и я поспешно спросил:
— Что тут написано?
Бабка шмыгнула носом, быстро вытерла лицо концами платка и сказала:
— Про тебя написано, Айкылыч.
Я поморгал, соображая, при чем тут лунный меч, не сообразил и решился уточнить:
— Айкылыч – это имя?
Бабка закивала, улыбаясь и рассматривая меня сквозь мокрые редкие ресницы, протянула руку к моему лицу, тронула подбородок и вдруг резко, смахнув улыбку и даже морщинки разгладив, спросила:
— Как твое имя?
— Наиль мое имя, — ответил я, который раз пожалев, что меня так назвали – и первый раз тоскуя, что не Айкылыч. Тоже мне имечко.
— Вот так вот, — сказала бабка, чуть шевеля ладонью у моей скулы. — Эта мне молодежь, сопляки, правила забыли. Из красных Абдекаев будешь?
Я пожал плечами и потихоньку опустил руку с ножом, но бабка требовательно смотрела, и я растерянно сказал:
— Не знаю. Не понимаю то есть.
Бабка убрала руку, проморгалась и еще раз вытерлась концами платка. Всмотрелась в меня и спросила:
— Ты ведь из Лашманлыка родом?
— Ну, не сам, но отец отсюда, — признался я.
— У отца род от кого шел? От рыжего Абдекая?
— Не знаю, — виновато сказал я.
— Какого самого старшего родственника помнишь? Дедова деда, отцова? Как их звали?
— Бабушка отца Шамсиханур Фасхутдинова. Но она не родная. А, у нас фамилия Измайловы, значит, еще Исмагил был, деда отец, значит. А Марат абый Усманов, получается, еще Усман был…
Бабка дернулась и резко спросила:
— Какой Марат?
Я помялся и начал, показывая на окно:
— Ну, бедняга, который вон там сейчас…
— Масло в рот, — сказала бабка и опять чуть не ткнула мне пальцем в губы.
Я отдернул голову.
— Прямо стой, не моргай, — сказала бабка, рассматривая меня в упор, как мелкую картинку.
Не отрывая взгляда, нашарила и подняла мою ладонь вместе с ножом на уровень лица. Он потускнел было, но теперь снова вспыхнул мелкими теплыми лучиками. Отсвет мягко скатился по лбу и цепко лег под глаза. Я прищурился. Бабка тоже прищурилась, прицельно. Я тут же наполовину ослеп: по левому глазу скакнул и свалился вбок золотой крюк, за ним другой и третий. Нет, не ослеп, ресницы спасли. На них вспыхивали и гасли толстые слепящие бусы. Правый глаз подсказал, что рисунок начал вращаться, как у бабки вокруг зрачков, но что-то я ни фига не понимал уже, что вижу. Пол под ногами зашатался. Я поспешно встал в правильную стойку.
— Смирно стой, — повторила бабка, кажется, не отрывая от меня прищура.
Я застыл как мог. Глаза не жгло, но грело – и каждая вспышка отталкивала всю голову.
Бабка чуть повела мою руку вперед и назад. Яркий отсвет должен был, по идее, уйти с глаза, но не ушел, а растекся на правый глаз. Бабка опять повела ладонью, и тут под носом у меня зачесалось и сразу засвербило повыше. Я несколько раз шмыгнул, сдерживаясь, сморщился, чихнул, запоздало испугался, что мог на нож напороться, и смущенно засмеялся.
Нож погас. Перед глазами, конечно, еще плыли спутанные узоры, как свежая роспись бригады сварщиков на трубе.
Бабка, почти не видная на фоне этого праздника, продолжала смотреть мне в лицо. Отвернулась и снова направилась к двери.
— Бабуль, — сказал я. – Вы куда?
— Ложись спать, — сказала она, остановившись, но не оборачиваясь.
— Как? – удивился я. – Вы же… Вы же сказали, что меня ждали. Для чего?
— Я не тебя ждала.
— А кого?
Она не ответила. Ну и ладно, подумал я, но спохватился:
— А нож?
— Это не твой нож.
Я не успел оскорбиться. Она продолжила:
— Ты никто. И ждать мне нечего.
— А отец?
Бабка обернулась наконец. И спокойно пообещала:
— Ты будешь его вспоминать.

6.
Бичура чавкала в давешней комнатушке, Дилька спала на полатях через две стенки, а мы сидели в непонятном зале, слишком длинном и узком – для деревенской комнаты вообще и особенно для деревенской комнаты небольшого дома. Сильно пахло травой, цветами и тревогой, но это, похоже, от меня. В стенах вместо окон были ниши, заставленные деревянными и чугунными выкрутасами сложной формы и непонятного назначения. Поверх этих выкрутас бабка поставила по лампе – не электрической и не керосиновой, а масляной, что ли: внизу глиняная плошка, сверху стеклянный пузырь с дыркой, внутри низкий плоский огонек. Огоньки почти не шевелились, но почему-то тени медленно кружили по комнатке, накладываясь друг на друга и кидая то на меня, то на бабку почти черные многоугольники, которые тут же испарялись очередным оранжевым просверком.
Почему-то я сразу поверил бабке. Глупость, да? Здоровый пацан, городской, не дебил – поверил чокнутой деревенской старушке, — даже не деревенской, а лесной, — которая считала себя Бабкой Ежкой, а сама, небось, от трамвая как от шайтана шарахнулась бы и ни слова по-русски не знала.
Но не в трамваях же дело и не в языке. Хотя и в языке тоже.
Она мне так и сказала: ты не наш. Ты татарский еле знаешь, а язык – это qoral[20]. Вот что морское, вспомнить не мог.
Бабка сказала: оружие строит страну, учит народ и убивает человека. Если ты умрешь — кому легче? А если родишься ненужным — тем более.
Я и возмутиться не успел — она продолжила: я учила тому, что знаю, тех, про кого знаю. А кто ты, я не знаю. А вдруг ты tutğaqçı?[21] И что ты будешь делать? Я вслепую двести… давно не учу.
— Бабуль, кто ты? — спросил я тут, забыв про возмущение.
Как тут возмущаться и как не спросить. Двести, учит кого-то, язык у нее оружие.
И бабка рассказала, кто она. Не потому, что такая откровенная, и не потому, что я такой красавчик, перед которым любой душу отворит. Просто бабка давно никому ничего не рассказывала. Разве что коту. Но кот все-таки не считается.
Я не кот, но половину слов не понимал. Особенно поначалу, когда она говорила простыми короткими, но будто переделанными словами, или с акцентом. В общем, раньше таких бабок много было. Десятки, может, даже сотни – так, чтобы в каждом районе, до того уезде, вилаете, округе, иле или яке была своя ученая бабка, которая умела делать из мальчиков мужчин. Не в том смысле, в каком принято говорить и ржать, а в племенном, что ли. Два или три раза в год из городков, деревень и стойбищ в лесную избу приходила толпа ребят, которая жила здесь несколько дней или недель. А домой возвращался уже не пацан, а специалист – лучник, знахарь, кузнец или скорняк. Каждый из них учился ремеслу с младенчества и умел практически все – но настоящим мастером, полностью отданным делу, парень становился после стажировки у бабки. Которую и называли däw äni – бабушка, а дословно «большая мать». Только сначала däw значило не «большой», а «див», diyü, демон из сказки.
Что бабка со стажерами делала, как, группой или поодиночке, бабка не сказала, а я и не спрашивал. Меня и без того пришибло. Лучником со стойбищем, например.
Потом, значит, таких däw äni стало меньше. Потом многие выросшие мастера перестали посылать сыновей в лес – считали, что сами всему научат. Еще и муллы, начала бабка с неожиданной злобой, но тут же остановилась, пробормотала что-то под нос и продолжила точно с новой страницы.
Потом к ним перестали ходить. А däw äni стали звать обычных семейных бабушек, которых по правилам вообще-то зовут äbi. Зачем ходить в лес, если есть медресе, школы, училища и университеты, а прямо дома — своя däw äni? Лесных старушек переименовали в abraçı, то есть в хранительниц, или в abrawlı qarçıq — хранящих старух. Потом уважение к abraçı превратилось в уважительный страх. К ним продолжали носить, например, самых тяжелых больных, и бабки ставили их на ноги. Но носили все реже и реже, потому что страшно.
А потом память о лесных колдуньях, которые делают что-то страшное с попавшими к ним ребятами, стерлась до темных пугалок. И люди перепутали слова «лечить» и «жечь». Бабка почему-то сказала, что они звучат одинаково, хотя я помнил, что это не так. Спишем на старость. И получалось, что бабка не лечит, а жжет заживо. Слово abraçı перешло на ангелов-хранителей и быстро потерялось, а abrawlı qarçıq истерлось и превратилось в ubırlı qarçıq. В Бабу Ягу с убыром внутри. Люди забыли, кто таков убыр, и пристроили слово как получилось. А может, не сами забыли, а убыр как-то помог. Нечисть любит пачкать чистых — особенно тех, кто учит отличать чистых от нечистых. А ведь мы были единственными, кто учил убыродавов. Но нас назвали, не спросив — и продолжали звать.
Только звать было уже почти некого. Бабки вымерли. Может, не все — но никого больше из бывших abraçı бабка не чувствовала и не слышала. Раньше, говорит, так себе отношения были между нами, а теперь самой дурной сестренке обрадовалась бы как родной. Но некому. Даже вспомнить их не могу. Ни в лицо, ни по именам, ни по лучшим ученикам. И меня никто не вспомнит.
А тебя родители вспомнят, ты не переживай. Убыр всего человека съедает, но перед самой смертью жертву выпускает — то, что от нее осталось. И жертва может вспомнить самое дорогое.
Я, кажется, заплакал. Не хотел, но не смог сдержаться.
Бабка безжалостно продолжила:
— И ты отца твоего вспомнишь. А чего ты плачешь? Он же у тебя хороший? Ну, в рай попадет.
Дать бы ей, ведьма гнидова, подумал я, но против воли сказал:
— Не хочу в рай.
— Хочу, не хочу – не тебе решать. Но зря ты так говоришь, честно.
— Нет рая, — объяснил я, зажмурившись. — Я не верю.
— Вот, — серьезно сказала бабка. — И чему тебя учить? Ты не веришь ни во что. Ты не знаешь ничего. Ты ничего не умеешь. И ты не наш.
— Я наш, — упрямо сказал я.
— Что такое наш?
— Татарин.
— Что такое татарин?
Я пожал плечами и вспомнил, что отец в свое время сказал: «Татарин — это человек, который плачет, когда слышит правильно спетую “Ay bılbılım”. А если не плачет, он не татарин».
Если так, то я, конечно, ни фига не татарин. А может, просто правильного исполнения не слышал.
Папа-то мой правильный. И мама правильная. И их надо спасать. Да если даже неправильный, какая разница? Они-то точно мои, наши с Дилькой.
А бабка, кажется, знала, как их спасать. И могла научить.
— У меня папа отсюда, из Лашманлыка. В детстве здесь жил, — соврал я.
Хотя почему соврал: он на каникулы сюда приезжал – и в это время жил.
— Зовут его как? Ий, ладно уж. Исмагыйль, Госман, не помню… Он по ночам ходит?
— Н-нет, один раз… — начал я, вспомнил тот раз и замолчал.
Бабка неожиданно ласково спросила:
— Некрасивый стал, худой?
Я кивнул, стараясь не морщиться.
— Бьется он, — пробормотала бабка, странно махнула рукой от себя и спросила: — А мама твоя? Ходит ночами?
Я, поколебавшись, кивнул, и тут же торопливо уточнил:
— Не знаю. Может, это не она, может, сон был.
Тут я слова перепутал, вместо «сновидение» сказал «засыпание», или как уж это правильно. Бабка поняла и спросила, что-то прикидывая:
— Мама нездешняя, что ли?
— Из Буинска.
— А, понятно, — сказала бабка, криво ухмыльнувшись.
Какие-то у нее счеты были с буинскими. С тамошней карчык, поди, не поделили чего-нибудь.
У меня к буинским были свои претензии, я туда ездил однажды, ну и они у нас гостили каждый год, считай. Но давать мамкину родину в обиду я не собирался. Хотел об этом помягче сообщить, да бабка уже рассказывала дальше.
О том, как тоскливо было жить без учеников и без дела – и как оказалось, что слишком рано тосковать начала. Тогда хоть люди вокруг жили. Они забыли лесную старушку, но чем-то занимались: рубили лес для царей и немножко для себя, выращивали рожь и картошку, овец пасли, молились кому-то. Бабка все это слышала и успокаивалась тем, что и без нее все, оказывается, неплохо. Живут, и ладно. А сама она давно научилась питаться минимумом: растила что-то (я эти слова не знал и вообще решил поначалу, что бабка стишок читает про тары-растабары и киндер-сюрприз[22]) и варила-пекла-закатывала, старые запасы тратила медленно (тут я понял, почему сахар такой странный и твердый, и ужаснулся), а мяса давным-давно не ела. Да и какое мясо, если зубов нет, невесело засмеялась она, показывая десны, и я быстро отвернулся. Так и жила, по привычке и на всякий случай. А вокруг жить переставали.
Перестали молиться. Потом – рубить лес. Потом – растить и пасти. Почти все разъехались, а оставшиеся сидели по домам. За порог изредка выходили, чтобы побродить, поорать и в дом вернуться. А так было тихо и гулко. Смерть оживляла, но ненадолго: когда кто-то умирал, приезжала родня из городов, хоронила и уезжала. И умирали-то все по-плохому – и это плохое в землю уходило.
Я не понял, что значит по-плохому. Будто бывает хорошая смерть. Но переспрашивать не стал.
А теперь, продолжила она, плохое из земли выходит.
Она решила, что я тот, кого ждала, когда увидела нож. Нож был фамильным знаком семьи, которая защищала всю округу от убыров. У них профессионально это получалось, много поколений – так, что убыров и в помине не было. Всякая другая шелупонь водилась, безвредная. Даже специально разводили, как бичуру, тут бабка осеклась и покосилась за стенку, где осталась та мерзавочка.
И нож был не просто нож, а ключ, чтобы как раз таких ребят активировать. Только последние не годы, а десятилетия – надеюсь уж, что не столетия, — не видела бабка ни ножа, ни вообще никого.
А убыра, похоже, видела. Может, у них даже какие-то специальные отношения были — но бабка о нем с бессильной ненавистью сказала, как мама про Тухватуллина своего. Коротко и без подробностей. Сказала: теперь нечисть делает что хочет, и ждать нечего.
Она и не ждала. И умереть пока не могла, я не понял, почему. По привычке, может. Продолжала жить, ночью не высовываясь за дверь и не глядя в окно, а днем тихо копаясь в огороде и питаясь всякой ерундой, которую я не понимал.
Я бы с такой диеты сам убыром стал.
Но стал не убыром, а самозванцем. Это не наш нож был, наша семья никакого отношения к убыродавам не имела, и ни один из ее представителей, и я особенно, — сказала бабка так, что я даже не обиделся, — обучению не подлежал и никаких шансов против злых хозяев не имел.
Злые хозяева умели все. Умели забирать человека и выедать его изнутри, хоть разом, а хоть и растягивая удовольствие. Умели проходить сквозь дырку в замке и сквозь темя. Умели неделями сидеть внутри жертвы, не показываясь, – так, что ни она ничего не подозревала, ни близкие, — и вылазить по ночам пополнять хозяйство. И не боялись они ни крестов, ни полумесяцев, ни осиновых кольев, ни серебряных пуль, ни петушиного крика. То есть кукареканье, солнце и серебро с молитвой не любили, как мы холод, например, — но могли и вытерпеть, и одеться. В кого-нибудь.
Убыр – это не упырь и не вампир, пусть европейские сказки, если я правильно понял, из наших вылупились. Убыр – это прорва, дыра, ну или прожорище. А «убырлы кеше» называют бесноватых, это называется устойчивое сочетание, как убырлы карчык. Но что же тут устойчивого, если убырлы кеше кидается на всех, как зомбак из фильма. Это если жертва слабой оказалась и подчинилась засевшей внутри твари. А если сильной или, допустим, генетически не предрасположенной – как люди, которые гриппом не болеют, — то убыр убивает. Выжирает изнутри и бросает, как кожуру. Чтобы перед смертью человек в сознание пришел, почувствовал боль от выдранных кусков и измучился.
А папа почти все время в сознании был – поэтому и мучился так сильно.
Сволочь. Гад. Папку-то за что. Я стиснул кулаки, чтобы удержать жар, прущий из меня во все стороны, и сказал:
— Бабуль. Научи меня.
Она долго не соглашалась. Говорила, что давно разучилась, что неизвестно, кто из меня получится, что я не готов. Ни вообще к учению ее непонятному, ни к тому, кем из этого учения выйду. Говорила – а сама готовилась. Встала, прошлась по комнатке, собирая непонятные штуки по разным кучам. Пару раз обошла меня, всматриваясь в руки и в шею, больно нажала на макушку. Вытащила из-под ведра совсем музейного вида горшок, вытащила другой, цыкнула на меня, чтобы сидел смирно. Сломала прозрачную крышку, которая накрывала горловину горшка и обвязывавшую его тряпку. Принялась кошмарить на тему «как это бо-бо». И вдруг спросила:
— Тетка когда приезжает?
— Какая тетка? — не понял я.
— Беременная тетка.
Я испугался, что бабка мысли читает, но сообразил, что сам, видимо, разболтать успел.
— На той неделе.
— А родители пять дней назад из Лашманлыка приехали?
— Д-да. Вроде.
— Два дня, ну три, а полная луна завтра, — пробормотала она.
Я дернулся и тревожно спросил:
— Чего два дня?
— Главное, чтобы тебя после вспомнили, когда ты улетел. Тебе повезло, и родителям твоим повезло. Даже если у нас не получится, или ты за три дня не успеешь — вас вспомнят. Тогда душа отпустится. А мне и улетать нельзя — меня никто не вспомнит, так душа здесь и сгниет. И эти ее сожрут.
— Я вас вспомню, — глухо сказал я, стараясь не выпускать слез, горячим валиком упершихся в лицо с той стороны.
Бабка пристально посмотрела на меня снизу вверх и строго спросила:
— Обещаешь?
Я пожал плечами и кивнул. Спохватился и, не дожидаясь замечания, сказал полным ответом:
— Да, я обещаю.
Бабка просветлела, встала на цыпочки и прошептала мне на ухо пять слогов. Дыхание у нее было прохладным.
Это имя, понял я с задержкой, кивнул и хотел назвать бабку, как полагается. Но она снова ткнула пальцами мне в губы и сказала:
— Только когда душу отпускать надо будет. До этого забудь. Забыл?
Я кивнул.
Бабка тоже кивнула и скомандовала:
— Раздевайся.
Я сперва не понял, потом обрадовался, потом смутился.
— Совсем?
— Совсем. Ладно, штаны можешь оставить, пояс развяжи. И обувь сними. Так. Сядь туда. Туда, я сказала.
И показала на груду досок в неосвещенном углу. Я пригляделся и сообразил, что это не груда досок, а такая пародия на креслице, словно растянутое в лежак для космонавта: на уровне поясницы в угол была косо вбита треугольная доска под задницу, чуть выше по стенам шли бруски под предплечья – стало быть, подлокотники, — и совсем толстые бруски с округлым вырезом были вколочены в пол. Ногами упираться.
Я положил вещи на пол, придерживая штаны, прошел в тот угол и пристроился, как в кресле дантиста. Оказалось почти удобно, совсем не холодно и не занозисто: даже шероховатые бруски на ощупь казались полированными. Пальцам ног было больно, но я догадался чуть выгнуть стопу, и стало вообще в самый раз, будто кроссовки по размеру надел.
— Нож возьми, — сказала бабка.
Я приподнялся, вытащил из кармана нож, уронил ножны и торопливо сел обратно, выставив лезвие.
— Я говорю, это не нож, а ключ, — сказала бабка, колдуя с черной жидкостью из горшка.
Она ее цедила в пиалку, чуть перемешивала круговым движением и переливала в другую, оттуда в третью – и наливала по той же цепочке из другого горшка. Запах заполнял уже всю комнату, горький и опасный.
— Я помню, — сказал я, не понимая, чего она докапывается.
Бабка приблизилась ко мне, шепча под нос и медленно поводя пиалкой по кругу. Порядком отлила, но пиалка все равно была полной, так что жидкость задиралась блестящим краешком выше стенки. И не проливалась.
— Что это? — спросил я как можно спокойней.
— Кровь, — сказала бабка, и я обомлел, но силой себя успокоил.
На кровь жидкость совсем не была похожа и пахла, скорее, лекарственным чаем. Какой-нибудь грудной сбор номер четыре с ромашкой и корнем багульника.
Бабка продолжала, не отрывая взгляда от жидкой плоскости, гуляющей в чашке, как оброненный обруч:
— Кровь – она память, кровь – она знание, кровь – она дверь, надо отворить, надо узнать, надо вспомнить, вода неба и вода земли, сок воды и сок огня, слово матери и дело отца… На руку положи! На ладонь!!
Я вздрогнул, как-то сразу понял и положил лезвие на открытую ладонь.
— На правую! Острием на себя, рукояткой в пальцы! Живое и мертвое, жидкое и густое…
Она плеснула мне на правую руку, холодно, на левую, сказала:
— …Черное и белое, жар и холод…
Черные широкие потеки выцвели, стали теплым молоком и тут же – обычной водой, бесцветно затюкавшей в пол. А бабка уже ткнула мне пиалку в зубы, со стуком и чуть не расквасив рот, и скомандовала:
— Пей, два глотка.
Голова холодно закружилась.
— Быстро!
Я глотнул раз и два. Первый глоток ухнул вниз, помедлил и встал поперек желудка, как повернутая палочка. Второй заклинил горло и саданул по нему, точно наждачный рулончик. И тут же голова заполнилась жаром и звоном, снизу вверх. Из глаз брызнуло, я зажмурился, а бабка сказала сквозь жар и звон:
— Согни кисть. Сильнее. Сильнее согни, чтобы складка была.
Сунула лезвие ножа под эту складку.
И нож длинным бугорком пополз под кожей, выжигая и морозя, как утюг с привязанным мешочком льда.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20

Похожие:

Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») icon"План пионера-разрядника"
Комментарии: (16-ти недельный, сокращённый вариант плана Шейко Б. И. для разрядников)
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») icon$$$ Выберите правильный вариант вопроса к данному предложению: She is very kind and generous
Выберите правильный вариант. Last weekend I myself and went to my friend
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconАнкета Уважаемый участник опроса!
Просим Вас ответить на ряд вопросов. Внимательно прочитайте предложенные вопросы. Пометьте каким-либо знаком выбранный вариант ответа...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconАнкета Уважаемый участник опроса!
Просим Вас ответить на ряд вопросов. Внимательно прочитайте предложенные вопросы. Пометьте каким-либо знаком выбранный вариант ответа...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconЕвгений Петров, Илья Ильф Двенадцать стульев
«почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconЕвгений Петров Илья Ильф Двенадцать стульев Серия: Остап Бендер
«почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне...
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconИнструкция для студентов: Выберите один вариант ответа из предложенных

Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №8 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Условием для включения юридического лица в реестр таможенных представителей является (ст. 13)
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №4 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Вопрос: Товарная номенклатура внешнеэкономической деятельности основывается на
Наиль Измайлов Убыр (Специальный сокращенный вариант для «Книгуру». Полный вариант читайте в книге издательства «Азбука») iconВариант №2 Вопросы для зачета по итогам профучебы
Что не входит в перечень условий, необходимых для включения юридического лица в реестр владельцев складов временного хранения
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница