Ромовый дневник (The Rum Diary)


НазваниеРомовый дневник (The Rum Diary)
страница1/15
Дата публикации23.05.2013
Размер2.23 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Журналистика > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Ромовый дневник (The Rum Diary)



Захватывающее, удивительно правдивое и трагичное повествование - таков культовый “Ромовый дневник” американского писателя и журналиста Хантера Томпсона, написанный в 1959 году.

Предисловие

САН-ХУАН, ЗИМА 1958 ГОДА
В начале пятидесятых, когда Сан-Хуан только-только сделался туристским городком, один бывший жокей по имени Эл Арбонито устроил бару себя в патио на Калле-О’Лири. Он назвал его “У Эла на задворках” и прибил над уличной дверью вывеску, где стрелка указывала промеж двух ветхих строений в патио на задний двор. Поначалу Эл не подавал ничего, кроме пива, по двадцать центов за бутылку, и рома, по десять за порцайку или по пятнадцать - со льдом. Через несколько месяцев он стал подавать гамбургеры, которые сам же и делал.
Славно бывало там выпить - особенно по утрам, когда солнце оставалось прохладным, а с океана приплывал соленый туман, придавая воздуху бодрящий, здоровый аромат, который несколько ранних часов отстаивал свои позиции против влажного пекла, что клещами стискивает Сан-Хуан в полдень и держится еще долго после заката.



По вечерам там тоже бывало неплохо, но не так прохладно. Порой налетал ветерок, и “Задворки” обычно его ловили. Все дело было в удачном расположении - на самой вершине холма Калле-О’Лири, - так высоко, что, будь у патио окна, запросто можно было бы окинуть взором весь городок. Впрочем, патио окружала толстая стена, и видно оттуда было разве что небо да несколько банановых пальм.
Со временем Эл купил новый кассовый аппарат. Затем он купил для патио деревянные столики с зонтиками. Наконец, он вывез свою семью из дома на Калле-О’Лири в пригород, к новому урбанизасьону у аэропорта. Дальше Эл нанял здоровенного негра по кличке Гуталин мыть тарелки и разносить гамбургеры. Постепенно Гуталин и стряпать выучился.
Из своей бывшей столовой Эл изобразил небольшой бар с фортепиано и пригласил из Майами пианиста - тощую личность с грустной физиономией по имени Нельсон Отто. Фортепиано располагалось аккурат посередине между коктейльным залом и патио. Старый кабинетный рояль светло-серого цвета был покрыт особым шеллаком, чтобы соленый воздух не проел полировку, - и семь ночей в неделю все двенадцать месяцев бесконечного карибского лета Нельсон Отто сидел за клавиатурой, размешивая пот в безрадостных аккордах своей музыки.
И туристическом бюро поговаривают об охлаждающих пассатах, что каждый день и каждую ночь в году ласкают берега Пуэрто-Рико - однако такому человеку, как Нельсон Отто, похоже, никакие пассаты отродись никуда не задували. Один удушливый день за другим он пробивался через усталый репертуар из блюзов и сентиментальных баллад - пот капал у него с подбородка и пятнал подмышки хлопчатобумажной футболки с цветочным узором. Порой Нельсон Отто с такой ненавистью и таким неистовством клял “сраную жарищу”, что атмосфера заведения непоправимо портилась. Тогда народ вставал и уходил дальше по улице в бар первого класса “Шик-блеск”, где бутылка пива стоила шестьдесят центов, а бифштекс из филея-тридцать пять.
Когда бывший коммунист по фамилии Лоттерман прибыл из Флориды, чтобы основать “Сан-Хуан Дейли Ньюс”, “Задворки” стали англоязычным пресс-клубом, ибо никто из бродяг и фантазеров, подрядившихся работать в новой газете Лоттермана, не мог позволить себе дорогие бары торговой сети “Нью-Йорк”, что вырастали по всему городу подобно россыпи неоновых поганок. Репортеры и литературные сотрудники дневной смены приволакивались около семи, а ночные работники - спортивные обозреватели, корректоры и верстальщики - прибывали в районе полуночи, обычно скопом. Иногда кому-то случалось назначить свидание, но во всякую нормальную ночь девушка “У Эла на задворках” была редким и весьма эротичным зрелищем. Белых девушек в Сан-Хуане вообще не так много, и большинство из них к тому же либо туристки, либо проститутки, либо стюардессы. Ничего удивительного, что все перечисленные типы предпочитали казино или бар на террасе в “Хилтоне”.
Кто только не являлся работать в “Ньюс”: все типы - от диких молодых экстремистов, страстно желавших порвать мир напополам и начать всё заново, до старых усталых ханыг с пивными брюшками, которым только и хотелось, что пожить в блаженном покое, прежде чем упомянутая банда психов порвет мир напополам.
Они составляли всю гамму красок - от подлинных талантов и честных людей до жутких дегенератов и безнадежных неудачников, едва способных написать почтовую открытку, просто придурков, беглых уголовников и опасных пропойц - к примеру, магазинный вор кубинского происхождения, который носил у себя в подмышке пистолет, слабоумный мек-сиканец, вечно пристававший к детишкам, - короче, когорта сводников, педерастов и шанкров в человечьем обличье всех мастей. Большинство из них трудилось ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы заработать на несколько бутылок плюс билет на самолет.
С другой стороны, были там и люди вроде Тома Вапдервица, который потом работал в “Вашингтон Пост” и получил Пулицеровскую премию. Или человечка по фамилии Тиррелл, ныне редактора в лондонской “Тайме”, который гнул спину по пятнадцать часов в день -лишь бы газета не скапытилась.
К моменту моего прибытия на остров “Дейли Ньюс” уже стукнуло три годика, а Эд Лоттерман пребывал на грани нервного срыва. Послушать его, так можно было подумать будто он сидит на самом краю света, рассматривая себя как комбинацию Бога, пулицера и Армии спасения. Лоттерман часто клялся, что если бы все те личности, которые за три года успеют поработать в газете, смогли одновременно предстать перед троном Всевышнего - еслибы все они торчали там и пересказывали свои истории, описывали свои выкрутасы, преступления и сдвиги по фазе, сам Бог, несомненно, упал бы в обморок, а потом принялся бы рвать на себе волосы.
Конечно, Лоттерман преувеличивал. В своей вдохновенной тираде он совсем забыл про достойных людей и говорил только про тех, кого называл “алканавтами”. Таких, впрочем, оказывалось не так мало, и лучшее, что можно было об этой публике сказать, так это то, что составляла она странный и буйный легион. В лучшем случае эти люди были просто ненадежными, а в худшем - вечно пьяными, грязными и достойными доверия не больше вонючих козлов. Однако им невесть как удавалось выпускать газету, и, когда они не работали, немалое их количество проводило время, нажираясь “У Эла на задворках”.
Как они завыли и заскулили, когда Эл - в том, что кое-кто из них назвал “приступом жадности”, - поднял цену на пиво до четвертака; и продолжали скулить, пока он не прибил на видное место над стойкой табличку с начертанными черным мелком ценами на пиво и выпивку в отеле “Карибе-Хилтон”.
Раз газета была кормушкой для всякого писателя, фотографа и интеллигентного проходимца, какому только случалось оказаться в Пуэрто-Рико, Эл тоже получал от всех этих дел сомнительный доход. Ящичек под кассовым аппаратом переполняли неоплаченные счета и письма со всего света, где обещалось “уладить этот вексель в ближайшем будущем”. Блудные журналисты всегда знатные неплательщики, и для того, кто шляется по этому лишенному корней миру, крупный неоплаченный счет из бара может стать даже в чем-то модной обузой.
В те дни в собутыльниках недостатка не ощущалось. Эти люди никогда не задерживались надолго, зато и не переставали прибывать. Я зову их блудными журналистами, ибо никакой иной термин не кажется мне в равной мере обоснованным. Ни один блудный журналист не был похож на другого. Как профессионалы они различались, но несколько вещей были у них общими. Так, на предмет большей части своего дохода они, главным образом в силу привычки, зависели от газет и журналов. Жизнь их подчинялась многочисленным шансам и внезапным перемещениям. Они не проявляли ни малейшей преданности любому флагу и не ценили никакой валюты, кроме удачи и приятного общения.
Некоторые из них были скорее журналистами, чем бродягами, а другие - скорее бродягами, чем журналистами. Однако все они, за немногими исключениями, были частично безработными, внештатными сотрудниками, потенциальными зарубежными кор-респондентами, которые по той или иной причине проживали на приличном удалении от журналистского истеблишмента. Вовсе не хитрожопые трудоголики и ура-патриотические попугаи, что составляли персонал ретроградных газет и журналов всемирной империи. Эти были другой породы.
Пуэрто-Рико был стоячим болотом, а в “Дейли Ньюс” работала преимущественно норовистая бродячая шваль. На ветрах молвы и шанса эта шваль беспорядочно двигалась по всей Европе, Латинской Америке и Дальнему Востоку- везде, где только издавались англоязычные газеты, перескакивая из одной в другую и вечно высматривая большой прорыв, решающее задание, богатое наследство или доходное место в конце очередного перелета.
В каком-то смысле я был одним из них-компетентнее некоторых и надежнее прочих - и все те годы, что я нес это рваное знамя, я редко оказывался безработным. Порой я работал сразу на три газеты. Писал рекламки для новых казино и кегельбанов, бывал консультантом синдиката петушиных боев, предельно безнравственным ресторанным критиком, яхтенным фотографом и рутинной жертвой полицейской жестокости. Эта жизнь была жадной, и я для нее годился. Я завел интересных друзей, получил достаточно денег, чтобы перебиться, и узнал о жизни много такого, чего я никак иначе бы не узнал.
Подобно большинству остальных я был искателем, человеком действия, оппозиционером, а порой тупым скандалистом. Мне никогда не хватало времени хорошенько подумать, но я чувствовал, что инстинкт ведет меня верным путем. Я делил с другими оптимизм скитальца на тот счет, что кое-кто из нас действительно прогрессирует, что мы избрали честную дорогу и что лучшие неизбежно доберутся до вершины.
В то же самое время я разделял и мрачное подозрение, что жизнь, которую мы ведем, безнадежное предприятие, а мы - всего лишь актеры, дурачащие сами себя в процессе бессмысленной одиссеи. Именно напряжение между двумя этими полюсами - неугомонным идеализмом с одной стороны и ощущением неминуемого рока с другой - и держало меня на ногах.




Глава 1

Моя нью-йоркская квартира находилась на Перри-стрит, в пяти минутах ходьбы от “Белой лошади”. В этом заведении я частенько выпивал, на меня там никогда не считали за своего, потому что я носил галстук. Реальный народ на дух меня не переносил.
Я малость выпил там вечером, когда отбывал в Сан-Хуан. Фил Роллине, мой сослуживец, платил за эль, а я усиленно им накачивался, стараясь нажраться так, чтобы наверняка заснуть в самолете. Арт Миллик, самый лихой таксист во всем Нью-Йорке, тоже там был. Был там и Дюк Петерсон, который только-только вернулся с Виргинских островов. Припоминаю, как Петерсон дал мне список людей, которых следовало поискать, когда я доберусь до Сент-Томаса, но я потерял список и так ни с кем из них и не познакомился.

Висел гнилой вечер середины января, но на мне была легкая вельветовая куртка. Все остальные напялили плотные куртки и фланелевые костюмы. Последнее, что я помню, это как я стою на грязных кирпичах Хадсон-стрит, пожимая руку Роллинсу и проклиная ледяной ветер, люто задувавший с реки. Дальше я забрался в такси Миллика и проспал всю дорогу до аэропорта.
Я припозднился, и у окошка стояла очередь. Пришлось встать позади штук пятнадцати пуэрториканцев и одной невысокой блондинки за несколько человек передо мной. Я было увидел в ней туристку, отчаянную юную секретаршу в поисках шумных двухнедельных приключений на Карибах. У девушки была стройная фигурка, а стояла она, то и дело переминаясь с ноги на ногу, что указывало на массу накопленной энергии. Внимательно за ней наблюдая, я улыбался и чувствовал, как добрый эль бежит по моим жилам. Я все дожидался, когда девушка наконец повернется, чтобы обменяться с ней быстрым многозначительным взглядом.
Она взяла билет и направилась к самолету. Передо мной оставалось еще три пуэрториканца. Двое сделали свое дело и отвалили, а третий никак не мог смириться с отказом клерка позволить ему пронести на самолет здоровенную картонную коробку в качестве ручкой клади. Пока они спорили, я громко скрипел зубами.
Наконец пришлось вмешаться,
- Эй, контора! - воскликнул я. - Что за дела? Мне нужно на этот самолет!
Утомленный занудством упрямого латиноса, клерк поднял голову.
- Как ваша фамилия?
Я назвал свою фамилию, взял билет и рванул к выходу. Когда я добрался до самолета, мне пришлось растолкать пять-шеегь человек, ожиддвших посадки. Я показал недовольной стюардессе билет и вошел в салон, обшаривая глазами сиденья по обе стороны прохода.
Светлых волос в упор не наблюдалось. Я поспешил вперед, прикидывая, что у такой невысокой девушки голова вполне может не торчать над спинкой. Но ее в самолете не было, а свободными к тому времени оставались только два двойных сиденья. Я плюхнулся на то, что было ближе к проходу и водрузил пишущую машинку на соседнее с окном. Уже запускали моторы, когда, выглянув наружу, и увидел, как маленькая блондинка бежит по взлетно-посадочной полосе, отчаянно маша рукой стюардессе, которая как раз собиралась запереть дверцу.
- Минутку! - крикнул я. - Еще пассажирка! - Я смотрел, пока девушка не добежала до подножия трапа. Тогда я повернулся к проходу, желая встретить се радостной улыбкой. Но не успел я снять на пол пишущую машинку, как какой-то старикан пролез прямо у меня перед носом и уселся па то самое сиденье, которое я приберегал.
- Место занято, - быстро сказал я, хватал его за руку.
Старик выдернул руку и что-то буркнул по-испански, отворачиваясь к окну. Пришлось снопа его схватить,
- Подъем, - злобно проговорил я.
Мой сосед начал орать в тот самый момент, когда девушка прошла мимо и остановилась в нескольких футах дальше по проходу, высматривая свободное сиденье.
- Здесь есть место, - сообщил я ей, отгружая старикану жестокий тычок. Прежде чем девушка успела повернуться, на меня, хватал за руки, насела стюардесса.
- Он на мою пишущую машинку взгромоздился, - объяснил я, беспомощно наблюдая, как девушка находит себе место далеко в передней части самолета.
Стюардесса похлопала старика па плечу и опустила его обратно на сиденье.
- Какой вы хулиган! - воскликнула она, обращаясь ко мне. - Следовало бы вас высадить.
Я проворчал себе под нос пару ласковых и развалился в кресле. Пока мы отрывались от земли, старик смотрел прямо перед собой.
- Сволочь трухлявая, - любезно пробормотал я соседу. - Чтоб тебе псы на могилу насрали.
Он даже глазом не моргнул, и в конце концов я закрыл глаза и попытался заснуть. Время от времени я бросал взгляд на светлую головку в передней части самолета. Потом выключили свет, и я больше ничего не видел.
Когда я проснулся, уже светало. Старикан дрых, и я потянулся через него выглянуть в окно. В нескольких километрах под нами лежал океан - тёмно-синий и спокойный, как озеро. Впереди виднелся остров, ярко-зеленый в первом утреннем свете. По краю острова шли пляжи, а за пляжами тянулись бурые болота. Самолет пошел на посадку, и стюардесса объявила, чтобы все пристегнули ремни.
За считанные мгновения мы пронеслись над целыми акрами пальм и подрулили к большому аэровокзалу. Я решил оставаться на месте, пока не пройдет девушка, а уж тогда встать и выйти вместе с ней на взлетно-посадочную полосу. Поскольку белыми в самолете были только мы двое, это могло показаться вполне естественным.
Другие пассажиры, смеясь и болтая, вставали и выстраивались в ожидании, пока стюардесса откроет дверцу. Внезапно старик вскочил и, как собака, на четырех точках попытался через меня перебраться. Особо не думая, я отшвырнул его обратно к окну. От глухого удара толпа разом притихла. Похоже, приятеля тошнило, и он снова через меня полез, истерически вопя на испанском.
- Ну ты, придурок! - заорал я, одной рукой отталкивая его назад, а другой дотягиваясь до пишущей машинки, - Куда тебя понесло? - Дверца уже была открыта, и все вытряхивались наружу. Дедушка прошла мимо, и я попытался ей улыбнуться, одновременно припирая старикана к окну. Наконец мне удалось задом вытолкнуться в проход. Старик поднял такой хай, крича и размахивая руками, что мне страшно захотелось перетянуть ему чем-нибудь горло, чтобы он малость угомонился.
Тут прибыла стюардесса на пару со вторым пилотом. Их очень интересовало, что я такое творю,
- Он этого старика с самого Нью-Йорка мутузит, - сказала стюардесса. - Наверно, он садист.
Они продержали меня минут десять, и поначалу я подумал, что они хотят сдать меня полиции. Я попытался все объяснить, но так устал и запутался, что сам не соображал, что несу. Когда меня в конце концов выпустили, я прокрался вниз по трапу точно преступник, а потом, щурясь и потея на солнце, поплелся по взлетно-посадочной полосе к камере хранения.
Там была целая толпа пуэрториканцев, но девушки нлвде не наблюдалось. Мало надежды было найти ее теперь, а вдобавок я не испытывал особого оптимизма по поводу того, что будет, если я все-таки ее найду. Очень мало девушек благосклонно взирают на людей моей породы - мучителей беззащитных стариков. Мне вспомнилось, какое выражение появилось у нее ка лице, когда она увидела, как я припираю дряхлого ублюдка к окну. Тут я решил сперва немного позавтракать, а уж потом забрать багаж.
Аэропорт Сан-Хуана - чудесное современное сооружение, полное ярких красок, загорелых людей и латиноамериканских ритмов” ревущих из динамиков на голых балках над вестибюлем. Я прошел по длинному пандусу - пальто и пишущая машинка в одной руке и небольшой саквояж в другой. Указатели вывели меня к еще одному пандусу и наконец к буфету. Едва я туда вошел, как мне явилось мое отражение в зеркале - грязное и позорное, характерный образ бледного бродяги с красными глазами.
В придачу к неряшливой внешности я насквозь провонял элем. Он болтался у меня в животе, как ком скисшего молока. Садясь за стойку и заказывая ломтики ананаса, я отчаянно старался ни на кого не дышать.
Снаружи под ранним солнцем сверкала взлетно-посадочная полоса. Дальше между мной и океаном высились пальмовые джунгли, В нескольких милях от берега вдоль горизонта медленно двигался корабль. Некоторое время я пристально на него таращился и буквально впал в транс: такой мирный у него был вид - мирный и горячий. Мне хотелось забрести в пальмы и лечь поспать; запихнуть в себя еще пару-другую ломтей ананаса и умотать в джунгли, чтобы там вырубиться.
Вместо этого я заказал еще кофе и снова взглянул на телеграмму, которую мне доставили вместе с билетом на самолет. Там указывал ось, что для меня забронирован номер в отеле “Кондадо-Бич”.
Стрелки часов еще не дотянули до семи утра, но в буфете было полно народу. Группы мужчин сидели за столиками у длинного окна и оживленно переговаривались. На некоторых были костюмы, но большинство красовалось в чем-то вроде местной униформы: темные очки с массивными дужками, блестящие темные брюки, белые рубашки с короткими рукавами и галстуки.
То и дело я ловил обрывки разговоров: “…больше нет такой вещи, как дешевый береговой участок.” конечно, джентльмены, но здесь и не Монтего... не беспокойтесь, у него навалом, и все мы в этом нуждаемся... ударили но рукам, но надо шевелить-ем, пока Кастро со своей толпой не подскочил.”“
Мнлут через десять, равнодушно прислушиваясь к этим обрывкам, я заключил, что попал прямиком в логово дельцов. Большинство из них, похоже, ожидали самолета в семь тридцать до Майами, который - судя по тому, что я наковырял из разговоров, будет трещать по швам от обилия бегущих с Кубы архитекторов, разработчиков земельных участков, консультантов и сицилийцев.
Их болтовня порядком меня достала. Вообще-то я на деляг особо не жалуюсь и никаких разумных претензий к ним не имею, но сам акт купли-лридйжи чем-то меня отталкивает. И живет во мне тихое стремление навалять торгашу по морде, сломать ему лучшие зубы и зажечь багровые фонари под глазами.
Из-за этого разговора ни к чему другому я уже прислушиваться не мог. Он в куски разбил приятную леность и в конце концов задолбал меня так, что я высосал остаток кофе и поспешил прочь из этого заведения.
В камере хранения было пусто. Я отыскал два своих вещмешка и нанял носильщика дотащить их до такси. На всем пути по вестибюлю он постоянно одаривал меня улыбкой и без конца приговаривал:
- Си, Пуэрто-Рико эста буэно... эх, си, муи бу-эно… мучо ха-ха, си -
В такси я откинулся на спинку сиденья и закурил небольшую сигару, которую купил в буфете. Теперь я чувствовал себя намного лучше - тепло, спокойно и совершенно свободно. Пока пальмы проскакивали мимо, а огромное солнце выжигало дорогу впереди, во мне вспыхнуло что-то такое, чего я не ощущал со времени моих первых месяцев о Европе, - смесь неведения и отвязанности - самоуверенность типа “а фиг с ним”, что обретает человек, когда ветер дует в спину и он по четкой прямой начинает двигаться к неведомому горизонту.
Мы неслись по шоссе с четырьмя полосами. По обе стороны тянулся объемистый комплекс жилой застройки, окаймленный высокими циклоническими ограждениями. Вскоре мы проехали мимо того, что походило на совсем новую секцию, полную одинаковых розово-голубых домов. У въезда туда висел указатель, объявлявший всем путешественникам что они минуют “Эль-Хиппо-Урбанизасьон”. В нескольких ярдах от указателя ютилась крошечная хибара из пальмовых листьев и кусков жести, рядом с которой имелась намалеванная от руки вывеска с надписью “Коко-Фрио”. Внутри хибары пацан лет тринадцати, упираясь локтями в прилавок, глазел на проезжающие машины.
Прибытие полупьяным в незнакомое место, да еще и за границей, очень действует на нервы. Возникает чувство, что то не так и это не этак, и в итоге все валится из рук. У меня было именно такое чувство” а посему, едва добравшись до отеля, я сразу завалился в постель.
Когда я проснулся, была уже половина пятого. Я был грязный, голодный и не вполне понимал, где нахожусь. Тогда я вышел на балкон и воззрился на пляж. Целая толпа женщин, детей и брюхатых мужчин плескалась на мелководье. Справа торчал еще отель, и еще - каждый с собственным людным пляжем.
Я принял душ, а затем спустился в вестибюль на открытом воздухе. Ресторан был закрыт, и я толкнулся в бар, этот по всем внешним признакам в целости и сохранности перетек из Кэтскплльских предгорий. Я торчал там два часа - пил, ел орешки и глазел на океан. Мужчины с тонкими усиками походили па мексиканцев, а их шелковые костюмы блестели на солнце, как пластик. Женщины в основном были американками - все дохловатые на вид, все немолодые, все в длинных платьях без рукавов, облегавших их неказистые фигуры как резиновые мешки.
Я почувствовал себя куском гнилого бревна, выброшенным на берег. Моей мятой вельветовой куртке стукнуло пять лет, и она порядком поистрепались по вороту. На брюках не было стрелок, и хотя мне и 5 голову кс приходило носить здесь галстук, без него я чувствовал себя не в своей тарелке. Не желая показаться пижоном, я отказался от рома и заказал пиво. Бармен довольно хмуро на меня посмотрел, и я прекрасно его понял - я не носил ничего такого, что бы блестело. Несомненно” на его взгляд я был чем-то вроде надкушенного яблока. Чтобы сойти здесь за человека, мне следовало надеть какие-то слепящие глаз наряды.
В шесть тридцать я вытряхнулся из бара. Уже темнело, и большая авенида казалась шикарной в своем изяществе. По одной стороне тянулись дома, которые некогда выходили на пляж. Теперь они выходили на отель, и большинство из них отступило за высокие стены и изгороди, отрезавшие их от улицы. Тут и там мне попадались патио или веранды с навесами, где люди сидели под вентиляторами и пили ром. Где-то дальше по улице я слышал колокольцы, сонное позвякивание “Колыбельной” Брамса.
Я прошел примерно с квартал, пытаясь разобраться в своих ощущениях от этого места. Колокольцы продолжали приближаться. Вскоре показался грузовик с мороженым, медленно продвигавшийся по самой середине улицы. На его крыше располагалось гигантское фруктовое эскимо, которое, то и дело вспыхивая алым неоном, освещало все окрестности. Откудато из нутра грузовика и доносился убаюкивающий перезвон господина Брамса. Проезжая мимо меня, шофер натянул на физиономию радостную ухмылку и нажал на клаксон.
Я тут же поймал такси и велел водиле отвезти меня в центр города. Старый Сан-Хуан представляет собой островок, соединенный с остальной частью Пуэрто-Рико несколькими дорогами по насыпям. Мы проехали по той из них, что тянется из Кондадо. Десятки пуэрториканцев стояли у ограды, рыбача в неглубокой лагуне, а справа маячило массивное белое сооружение, неоновая надпись на самом верху которого гласила: “Карибе-Хилтон”. Это сооружение, насколько я знал, было краеугольным камнем Бума. Конрад прибыл сюда как Иисус, и все оглоеды за ним последовали. До “Хилтона” здесь не было ничего; теперь же только небо стало пределом. Такси миновало заброшенный стадион, и вскоре мы оказались на бульваре, что бежал вокруг утеса. По одну сторону лежала темная Атлантика, а по другую виднелись тысячи красочных огней на круизных судах, пришвартованных у береговой линии. Мы свернули с бульвара и остановились у места, которое, по словам водилы, называлось Пласа-Колон, Плата за проезд составила полтора доллара, и я дал мастеру две купюры.
Он посмотрел на деньги и покачал головой.
- В чем дело? - поинтересовался я. Он развел руками.
- Нет сдачи, сеньор.
Я порылся в кармане, но ничего, кроме пятака, не нашел. Я наверняка знал, что он врет, но впутываться в размен доллара не очень хотелось.
- Ворюга чертов, - буркнул я, швырнув купюры ему на колени. Водила пожал плечами и отъехал.
Пласа-Колон представляла собой средоточие нескольких узеньких улочек. Здания в два-три этажа высотой плотно теснились друг к другу, а их просторные балконы нависали над тротуарами. Воздух был горячим и легкий ветерок разносил смрадный запах пота и отбросов. Из открытых окон грохотала музыка и смеси с визгливой разноголосицей. Тротуары были так узки, что сложно было не свалиться в канаву, а торговцы фруктами перегораживали улочки своими тележками, торгуя очищенными от кожуры апельсинами по десять центов за штуку.
Я минут тридцать погулял, любуясь витринами магазинов, которые торговали одеждой “айвилига”, вглядываясь в грязные бары, полные шлюх и матросов, сталкиваясь с людьми на тротуаре и думая о том, что вот-вот рухну, если только не найду ресторан.
Наконец я сдался. Похоже, ресторанов в Старом городе не было вовсе. Единственным мало-мальски подходящим заведением, какое мне удалось приметить, оказалась “Нью-йоркская закусочная”, но она была закрыта. В отчаянии я снова поймал такси и велел шоферу везти меня к “Дейли Ныос”.
Он вылупил на меня глаза.
- В газету! - выкрикнул я, захлопывая за собой дверцу.
- А, си, - промычал он. - “Эль-Диарио”, си.
- Ни черта подобного, - возразил я. - “Дейли Ныос” - американская газета - эль “Ныос”.
Ни о чем таком водила никогда и слыхом не слыхивал, и мы поехали назад к Пласа-Колон, где я высунулся из окна и спросил полицейского. Он тоже не знал, но в конце концов с автобусной остановки подошел какой-то мужичок и сказал нам, где она.
Мы поехали по булыжной мостовой вверх по холму, в направлении береговой полосы. Там не было никаких признаков газеты, и я заподозрил, что водила привез меня сюда только лишь бы избавиться. Завернув за угол, он вдруг выжал тормоз. Впереди дорогу почти перегораживало что-то вроде уличной драки - орущая толпа пыталась проникнуть в старое зеленоватое здание, похожее на пакгауз.
- Вперед, - бросил я шоферу. - Тут можно проехать.
Он что-то буркнул и покачал головой.
Я треснул кулаком по спинке переднего сиденья.
- Двигай! Нет езды - нет денег.
Водила снова что-то забормотал, но все же врубил первую передачу и откатил к другой стороне улицы, стараясь держаться как можно дальше от драки. Он остановился вплотную к зданию, и тут я понял, что там не все дрались друг с другом, а банда примерно из двадцати пуэрториканцев атаковала высокого американца в рыжевато-коричневом костюме. Он стоял на ступеньках, размахивая большой деревянной вывеской точно бейсбольной битой.
- Недоноски вонючие! - проорал американец. Дальше последовал какой-то вихрь движения, и я услышал звуки глухих ударов вперемешку с воплями. Одни из атакующих с разбитой физиономией рухнул на мостовую. Здоровенный парень, непрерывно размахивая вывеской, попятился к двери. Двое пуэрториканцев попытались выхватить у него вывеску, но парень рванул ее на себя, а затем треснул одного из них по груди, сшибая его со ступенек. Другие, крича и размахивая кулаками, отступили. Тут американец зарычал: - Вот она, уроды! На драку собакам!
Никто не двинулся с места. Парень немного выждал, а потом закинул вывеску за плечо и швырнул ее и самую середину толпы. Она угодила одному пуэрториканцу в брюхо, отбросив его на других. Раздался взрыв смеха, после чего американец исчез в здании.
- Ну ладно, - сказал я, поворачиваясь к водиле. - Здесь повестка дня исчерпана. Поехали.
Но тот покачал головой и указал на здание, затем на меня.
- Си, эста “Ньюс”. - Шофер кивнул и снова указал на здание. - Си, - торжественно заключил он.
Тут до меня дошло, что мы торчим как раз перед редакцией “Дейли Ньюс” - моим новым домом. Бросив еще один взгляд на грязную толпу между такси и дверью, я решил вернуться в отель. Но тут снова начался переполох. Сзади подкатил “фольксваген”, и оттуда, размахивая длинными дубинками и что-то крича на испанском, вылезли трое полицейских. Часть толпы разбежалась, но кое-кто остался поспорить. Я немного подождал, затем дал таксисту доллар и рванул к зданию.
Согласно указателю, редакция “Ныос” располагалась на втором этаже. В лифт я вошел, почти ожидая, что он поднимет меня прямиком в свалку еще почище. Однако створки раскрылись в темный коридор. Слева, совсем рядом, шумел отдел местных городских новостей.
Войдя туда, я почувствовал себя много лучше. Всё там - и мирный беспорядок, и равномерное перестукивание пишущих машинок с телетайпами - казалось родным. Даже запах был знаком. Помещение было таким просторным, что казалось пустым, хотя я заприметил там не меньше десяти человек. Единственным наработавшим представлялся невысокий брюнет за столом у двери. Откинувшись на спинку стула, он таращился в потолок.
- Ну чего? - рявкнул он. - Какого еще хрена? Я свирепо на него глянул.
- Завтра начинаю здесь работать, - сказал я. - Моя фамилия Кемп. Пол Кемп.
Брюнет еле заметно улыбнулся.
- Извини. Я думал, ты за моей пленкой.
- За чем, за чем? - переспросил я.
Он что-то пробурчал про “подлый грабеж” и что “за ними только глаз да глаз”. Я оглядел помещение.
- На вид они вроде в норме. Брюнет фыркнул.
- Ворюги самые натуральные. - Тут он встал и протянул мне руку. - Боб Сала, штатный фотограф, - представился он. - А сегодня ты здесь зачем?
- Ищу, где бы перекусить. Он улыбнулся.
- На мели?
- Нет, деньги есть. Просто ресторан не найти. Сала откинулся на спинку стула.
- Тебе повезло. Первым делом здесь как раз следует научиться избегать ресторанов.
- А что? - поинтересовался я. - Дизентерия? Он рассмеялся.
- Дизентерия, колики, подагра, болезнь Хатчинсона - здесь все что угодно можно заполучить. - Он взглянул на часы. - Подожди минут десять, вместе к Элу закатимся.
Я сдвинул в сторону фотоаппарат и сел на стол. Сала откинулся на спинку стула и снова уставился в потолок, время от времени почесывая курчавую голову и явно отплывая в какие-то более счастливые земли, где было навалом ресторанов и совсем не водилось воров. Смотрелся он здесь довольно нелепо - вроде билетера на каком-нибудь карнавале в штате Индиана. С зубами у фотографа было скверно, ему не мешало побриться, рубашку давно никто не стирал, а ботинки выглядели так, будто он пришел в них пешком аж из самого Гудвиля.
Мы сидели молча, пока из двери кабинета в дальнем конце помещения не вышли двое мужчин. Одним из них был тот высокий американец, которого я видел с вывеской в руках. Другой, лысый шибздик, что-то возбужденно болтал, бурно жестикулируя обеими руками.
- Кто это? - спросил я у Салы, указывая на высокого.
Фотограф оторвал глаза от потолка.
- Тот парень с Лоттерманом?
Я кивнул, резонно предполагая, что лысый шибздик - Лоттерман.
- Его фамилия Йемон, - сказал Сала, снова разворачиваясь к столу. - Новенький - недели две, как прибыл.
- Я видел, как он на улице дрался, - сказал я. - Банда пуэрториканцев наскакивала на него у самых дверей.
Сала покачал головой.
- Выходит, он просто псих. - Он кивнул самому себе. - Наверное, сказал пару ласковых этим профсоюзным кретинам. Здесь ведь сейчас что-то вроде незаконной забастовки - ни одна душа не знает, в чем тут соль.
Тут Лоттерман крикнул из другого конца помещения:
- Эй, Сала, ты чего там делаешь? Сала даже глаз не поднял.
- Ничего не делаю. Через три минуты ухожу.
- А кто это там с тобой? - спросил Лоттерман, с подозрением меня разглядывая.
- Судья Кратер, - отозвался Сала. - Может знатная заметка выйти.
- Какой такой судья? - переспросил Лоттерман, приближаясь к столу.
- Проехали, - отмахнулся Сала. - Его фамилия Кемп, и он говорит, вы его наняли.
Лоттерман явно был озадачен.
- Судья Кемп? - пробормотал он, а затем, что-то припомнив, широко улыбнулся и протянул мне обе руки. - Ах да - Кемп! Рад тебя видеть, дружище. Когда прибыл?
- Сегодня утром, - ответил я, слезая со стола, чтобы пожать ему руку. - Почти весь день я проспал.
- Отлично! - похвалил Лоттерман. - Очень даже мудро. - Он порывисто кивнул. - Теперь, я надеюсь, ты готов.
- Пока еще нет, - сказал я. - Перекусить бы не мешало.
Он рассмеялся.
- Нет-нет - завтра. Сегодня вечером я тебя на работу не поставлю. - Он снова рассмеялся. - Нет, и хочу, чтобы вы, парни, хорошо кушали. - Он улыбнулся Сале. - Наверное, Боб собирается тебе город показать, ага?
- Как пить дать, - заверил Сала. - Издержки за счет заведения, ага?
Лоттерман нервно рассмеялся. - Ты знаешь Боб, что я имею в виду. Давай попробуем вести себя цивилизованно. Тут он повернулся и поманил к себе Йемона, который стоял посреди комнаты, изучая дыру в подмышке.
Йемон подошел к нам размашистой косолапой походкой и вежливо улыбнулся, когда Лоттерман меня подставил. Роста этот парень был высокого, а на лице его читалась то ли надменность, то ли что-то такое, чего я так сразу не определил.
Лоттерман с довольным видом потер руки.
- Ну как, Боб? - произнес он с ухмылкой. - Славная у нас команда собирается, ага? - Он хлопнул Йемона по спине. - Старина Йемон как раз поцапался с теми коммунистическими ублюдками на улице. Они просто хамы - их следует посадить.
Сала кивнул.
- Очень скоро они кого-нибудь из нас прикончат.
- Брось, Боб, - отозвался Лоттерман. - Никого они не прикончат.
Сала пожал плечами.
- По этому поводу я сегодня утром звонил комиссару Рогану, - пояснил Лоттерман. - Мы не можем терпеть подобного безобразия - это прямая угроза.
- Святая правда, - согласился Сала. - Но только к черту комиссара Рогана. Нам нужно несколько “люгеров”. - Он встал и стащил со спинки стула пиджак. - Ну, пора на выход. - Он взглянул на Йемона. - Мы к Элу - ты проголодался?
- Буду немного позже, - ответил Йемон. - Хочу посмотреть, как там квартира и спит ли еще Шено.
- Ладно, - сказал Сала и поманил меня к двери. - Пошли. Выйдем через задний ход - драться меня что-то не тянет.
- Осторожнее, парни, - крикнул нам вслед Лоттерман. Я кивнул и последовал за Салой. Лестница привела нас к металлической двери. Сала перочинным ножиком поковырялся в замке, и дверь раскрылась. - А снаружи так не получится, - заметил он, когда я вслед за ним вышел в проулок.
Его машина оказалась крошечным “фиатом” с открывающимся верхом, наполовину съеденным ржавчиной. Заводиться она не пожелала, так что мне пришлось выбраться и толкать. Наконец эта рухлядь заработала, и я запрыгнул в салон. Мотор мучительно ревел, пока мы катили вверх по холму. Я сильно сомневался, что мы одолеем подъем, однако старая машинка мужественно перевалила через гребень и вскоре пустилась вверх по еще одному крутому холму. Салу такая нагрузка, похоже, не заботила, и он давил на сцепление всякий раз, как мотор собирался заглохнуть.
Припарковавшись рядом с Элом, мы прошли в патио.
- Я возьму три гамбургера, - сказал Сала. - Больше он ничего не подает.
Я кивнул.
- Без разницы - лишь бы побольше.
Сала подозвал повара и сказал, что нам нужно шесть гамбургеров.
- И два пива, - добавил он. - По-быстрому.
- Хорошо бы рома, - вмешался я.
- Два пива и два рома, - громогласно объявил Сала. Затем он откинулся на спинку стула и закурил сигарету. - А ты репортер?
- Ага, - отозвался я.
- И как тебя сюда занесло?
- А в чем дело? - спросил я. - Разве хуже Карибов не бывает?
Он хмыкнул.
- Тут не Карибы. Тебе надо было дальше на юг двигать.
С той стороны патио притащился повар с нашей выпивкой.
- А раньше ты где был? - поинтересовался Сала, снимая бутылки пива с подноса.
- В Нью-Йорке, - ответил я. - А до Нью-Йорка в Европе.
- Где в Европе?
- Да везде. В основном - в Риме и Лондоне.
- “Дейли Американ”? - спросил он.
- Ага, - сказал я. - Подвернулась временная работенка на шесть месяцев.
- Фреда Баллинджера знаешь? - спросил Сала. Я кивнул.
- Он здесь, - сказал он. - Все богатеет. У меня вырвался стон.
- Блин, вот ведь мудак!
- Скоро его увидишь, - пообещал Сала. - Он часто у конторы ошивается.
- За каким хреном? - поинтересовался я.
- К Доновану присасывается. - Он рассмеялся. - Говорит, был завотделом спорта в “Дейли Американ”.
- Мудаком он был, а не завотделом, - сказал я. Сала рассмеялся.
- Однажды вечером Донован его с лестницы спустил. Потом он какое-то время не показывался.
- Замечательно, - отозвался я. - А кто такой Донован - завотделом спорта?
Он кивнул.
- Алкаш - вот-вот уволится.
- Почему?
Сала снова рассмеялся.
- Все увольняются. И ты уволишься. Всякий, кто хоть чего-то стоит, здесь не работает. - Он покачал головой. - Люди как мухи разлетаются. Я здесь дольше всех остальных - если не считать Тиррелла, завотделом городских новостей, а он скоро уходит. Лоттерман еще не знает - так оно спокойнее.
Кроме Тиррелла тут стоящих людей почти, что и не осталось. - Он испустил смешок. - Погоди, еще познакомишься с главным редактором - этому даже заголовок слабо написать.
- Кто такой? - поинтересовался я.
- Некто Сегарра - или Скользкий Ник. Он биографию губернатора пишет. Днем и ночью, в любое время суток он пишет сволочную биографию губернатора. Никак нельзя его отвлекать.
Я глотнул рома.
- А сколько ты уже здесь? - спросил я у Салы,
- Слишком долго. Год с лишним.
- Значит, все не так плохо, - заключил я. Он улыбнулся.
- Черт возьми, лучше бы ты мне на нервы не действовал. Тебе, может, здесь и понравится - есть такой народ, которому нравится.
- Какой такой народ? - поинтересовался я.
- Махинаторы, - ответил он. - Деляги и торгаши  они это место обожают.
- Понятно, - сказал я. - В аэропорту мне именно так и показалось. - Я внимательно посмотрел на Салу. Что тебя здесь держит? Отсюда всего сорок пять. долларов до Нью-Йорка.
Он фыркнул.
- Проклятье, я столько за час заработаю - стоит только кнопку нажать.
- А ты жадина. Сала ухмыльнулся.
- Ага. Я самый жадный на этом поганом острове. Порой хочется самого себя по яйцам лягнуть.
Гуталин прибыл с нашими гамбургерами. Сала схватил с подноса свои три штуки и раскрыл их на столике, выбрасывая в пепельницу латук и ломтики помидоров.
- Чудище безмозглое, - устало произнес он. - Сколько раз я тебе говорил держать этот мусор подальше от моего мяса?
Официант воззрился на “мусор”.
- Тысячу раз! - возопил Сала. - Каждый божий день!
- Слушай, приятель, - сказал я с улыбкой. - Тебе лучше уйти - это заведение совсем тебя достало.
Вместо ответа Сала запихнул в пасть один из гамбургеров.
- Ладно-ладно, - пробормотал он затем. - Еще увидишь. И Йемон тоже. Этот парень совсем ненормальный. Он долго не продержится. Никто из нас долго не продержится. - Он треснул кулаком по столу. - Гуталин - еще пива!
Официант вышел с кухни и внимательно на нас посмотрел.
- Два пива! - проорал Сала. - По-быстрому! Я улыбнулся и откинулся на спинку стула.
- А что такое с Йемоном?
Он глянул на меня так, словно дико с моей стороны было об этом спрашивать.
- Ты что, его не видел? - спросил он. - Этого сукина сына с безумным взором? И как Лоттерман его ссыт - ты что, не видел?
Я покачал головой.
- Мне показалось, всё нормально.
- Нормально? - заорал Сала. - Тебе бы несколько вечеров назад здесь оказаться. Он ни с того ни с сего этот столик опрокинул - вот этот самый столик. - Он треснул ладонью по столику. - Вообще без всякой причины, - продолжил он. - Разметал всех наших алкашей по углам и обрушил столик на одного несчастного ублюдка, который сам не знал что болтает. А потом еще грозился его растоптать! - Сала покачал головой. - Понятия не имею, где Лоттерман этого парня откопал. Он так его боится, что сотню долларов ему одолжил. А Йемон эти доллары тут же в мотороллер вбухал. - Он гора то рассмеялся. - А теперь он вдобавок выписал сюда девчонку, чтобы она с ним жила.
Появился официант с бутылками пива, и Сала ухватил их с подноса.
- Ни одна девушка, у которой хоть капля разума в голове, сюда не явится, - заяпил он. - Разве что девственницы - девственные истерички. - Тут он погрозил мне пальцем. - Ты здесь пидором станешь, Коми, - попомни мои слова. В этом месте все в пидоров и психов превращаются.
- Очень может быть, - отозвался я. - А вообще-то со мной на самолете прелестная штучка летела. Пожалуй, завтра ее поищу. Наверняка она где то па пляже будет.
- Она как пить дать лесбиянка, - заверил меня Сала. - Тут их навалом. - Он покачал головой. - Черт бы побрал эту тропическую гниль - эту непрерывную бесполую пьянку! Она меня бесит - Я уже просто психую!
Гуталин подоспел еще с двумя бутылками пива, и Сала сцапал их с подноса. Тут в проходе появился Йемон. Заменив нас, он подошел к столику.
Сала испустил горестный стон.
- Нот он, черт бы его побрал, - пробормотал он. - Не топчи меня, Йемон, - я же не всерьез.
Йемон улыбнулся и сел.
- Все ворчишь насчет Моберга? - Он рассмеялся и повернулся ко мне. - Роберт считает, я плохо обошелся с Мобергом.
Сала пробурчал что-то по поводу “психов”. Йемон снова рассмеялся.
- Сала в Сан-Хуане - самый старожил. Сколько тебе, Роберт, - лет девяносто?
- Кончай кормить меня этим дерьмом, - выкрикнул Сала, подскакивая на стуле.
Йемон с пониманием кивнул.
- Роберту нужна женщина, - нежно вымолвил он. - А то пенис давит ему на мозги, и он совсем думать не может.
Сала простонал и закрыл глаза. Йемон хлопнул ладонью по столику.
- Роберт, на улицах полно шлюх. Не мешало бы иногда по сторонам оглядываться. По дороге сюда я встретил их столько, что захотелось снять штук пять-шесть, раздеться - и пусть бы они все, как щенята, по мне ползали. - Он рассмеялся и помахал официанту.
- Ты подонок, - пробормотал Сала.—Твоя девушка еще и дня здесь не пробыла, а ты уже болтаешь о том, как бы по тебе шлюхи поползали. - Он с умным видом кивнул. - Ты очень скоро сифилис заполучишь. Будешь блядовать, топтать всех подряд - и очень скоро наступишь в дерьмо.
Йемон ухмыльнулся.
- Годится, Роберт. Ты меня предупредил. Сала поднял взгляд.
- Ну как, она еще спит? Когда мне наконец можно будет в собственную квартиру вернуться?
- Как только мы оттуда отчалим, - ответил Йемон. - Я отвезу ее к себе домой. - Он кивнул. - Но мне, ясное дело, придется твою машину позаимствовать. Для мотороллера слишком много багажа.
- Блин, - вымолвил Сала. - Ты просто чума, Йемон, - ты же всю кровь из меня выпьешь.
Йемон рассмеялся.
- А ты добрый христианин, Роберт. Тебя непременно ждет воздаяние. - Проигнорировав скептическое хмыканье Салы, он повернулся ко мне.
- Это ты утренним самолетом прилетел?
- Угу, - буркнул я. Он улыбнулся.
- Шено сказала, в самолете какой-то парень старика колошматил. Часом, не ты?
Я простонал, чувствуя, как над столом смыкается сеть, вины и случайности. Сала с подозрением за мной наблюдал. Я кое как объяснил, что рядом со мной сидел npeстарелый псих, который всю дорогу пытался через меня перелезть.
Йемон рассмеялся.
- А Шено подумала, это ты псих. Сказала, ты 6ез конца на нее пялился, а потом совсем сбрендил и на старика накинулся. Когда она слезала с самолета, ты все еще его утюжил.
- Боже милостивый! - воскликнул Сала, с отвращением па меня поглядывая.
Я покачал головой и попытался отделаться смехом. Однако выводы были крайне неутешительны - я представал придурочным бабником и истязателем стариков. Вряд ли такая рекомендация подходила дня человека, собравшегося устроиться на новую работу.
Йемона это, похоже, развеселило, а вот Сала смотрел на меня с откровенной опаской. Я заказал еще выпивку и быстро сменил тему.
Мы сидели там несколько часов - болтали, лениво потягивали алкоголь и убивали время, пока в доме грустно бренчало фортепиано. Минорные ноты выплывали в патио, придавая вечеру безнадежно-меланхолический тон, который, впрочем, казался почти приятным.
Сала был убежден, что газета вот-вот закроется.
- Я обязательно выйду из тупика, - заверил он нас. - Дайте только еще месяц. - У него оставалось еще два крупных задания, а потом он думал уехать - скорее всего, в Мехико. - Да-да, - сказал он. - Пожалуй, еще месяц, а потом можно паковать барахлишко.
Йемон покачал головой.
- Роберт хочет, чтобы газета закрылась. Тогда у него будет повод для отъезда. - Он ухмыльнулся. - Ничего, она еще какое-то время протянет. Лично мне нужно месяца три - поднакопить деньжат и отправиться дальше по островам.
- Куда? - поинтересовался я. Йемон пожал плечами.
- Да куда угодно - на какой-нибудь хороший остров, где подешевле.
Сала присвистнул.
- Ты прямо как пещерный человек, Йемон. На самом деле тебе требуется хорошая работа в Чикаго.
Йемон рассмеялся.
- Ничего, Роберт. Когда кого-нибудь употребишь, тебе полегчает.
Сала что-то проворчал и приналег на пиво. Несмотря на скверный характер, он мне нравился. Я прикинул, что он немного старше меня - возможно, лет тридцати двух-тридцати трех. Было в нем что-то такое, отчего он казался мне старым знакомым.
Йемон тоже казался мне знакомым, но не так близко - скорее наводил на воспоминания о неком человеке, которого я в каком-то другом месте знал, но затем потерял его след. Ему было лет двадцать пять, и он смутно напоминал мне меня самого в этом возрасте. Не того, кем я действительно был, а того, кем я мог бы себя увидеть, если бы перестал слишком об этом задумываться. Слушая его, я понимал, сколько воды утекло с тех пор, когда мне казалось, что я держу весь мир за яйца, сколько стремительных дней рождения пронеслось со времени моего первого года в Европе, когда я был так наивен и так уверен в себе, что каждая крохотная удача заставляла меня чувствовать себя ревущим от счастья чемпионом.
Давно уже я так себя не чувствовал. Наверное, в западне тех лет мысль о том, что я чемпион, невесть как оказалась выбита у меня из головы. Теперь же я снопа ее уловил, и оттого показался себе совсем старым. Вдобавок я задергался, что за такую бездну времени сделал так мало.
Откинувшись на спинку стула, я потягивал пиво. На кухне грохотал повар, а фортепиано отчего-то сдохло. Из дома доносилась болтовня на испанском, создавая невнятный фон для моих спутанных мыслей. Впервые я остро ощутил всю чужеродность этого места, реальное расстояние, которое я оставил между собой и своей последней точкой опоры. Не было никакой причины испытывать напряжение, но я тем не менее его испытывал - давление жаркого воздуха и проходящего времени - холостое напряжение, что накапливается в тех краях, где люди потеют все двадцать четыре часа в сутки.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Похожие:

Ромовый дневник (The Rum Diary) iconFielding, Helen. Bridget Jones’s Diary / Хелен Филдинг. Дневник Бриджит Джонс

Ромовый дневник (The Rum Diary) iconДжером Клапка Джером Дневник одного паломничества
«Дневник одного паломничества» (The Diary of a Pilgrimage, 1891) — роман, основанный на реальном путешествии Джерома К. Джерома....
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconХантер С. Томпсон Ромовый дневник
Поначалу Эл не подавал ничего, кроме пива, по двадцать центов за бутылку, и рома, по десять за порцайку или по пятнадцать — со льдом....
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconДэнни Кинг Дневник киллера Дэнни Кинг. Живая легенда британской маргинальной прозы
Автор культовых романов «Криминальные дневники» — «Дневник налетчика», «Дневник грабителя» и «Дневник киллера»
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconАлистер Кроули Дневник наркомана Алистер Кроули. Дневник наркомана Предисловие переводчика
Алистера Кроули "Дневник Наркомана", мною также овладело желание выполнить эту задачу, сохранив всю прелесть подобных переводов эпохи...
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconДипломного проектирования (только для студентов выпускников)
Дневник практики (дневник должен быть подписан представителем предприятия – базы практики и заверен печатью)
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconНиколас Спаркс Свадьба Серия: Дневник памяти 2 ocr spellCheck: Etariel Перевод: В. С. Сергеева
Продолжение легендарного романа Николаса Спаркса "Дневник памяти", которое ничуть не уступает первой книге!
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconДневник Е. К. Грачевой
Умственно отсталые дети: История их изучения, воспитания и обучения с древних времен до середины XX века: Приложение: Дневник Е....
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconНиколас Спаркс Свадьба Серия: Дневник памяти 2 ocr spellCheck: Etariel Перевод: В. С. Сергеева
Продолжение легендарного романа Николаса Спаркса "Дневник памяти", которое ничуть не уступает первой книге!
Ромовый дневник (The Rum Diary) iconЛена Мухина Блокадный дневник Лены Мухиной Лена Мухина Сохрани мою...
Блокадный дневник ленинградской школьницы Лены Мухиной – документ, необычный во многих отношениях. Кажется, что перед нами роман...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница