Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама»


НазваниеГолос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама»
страница5/12
Дата публикации17.06.2013
Размер1.24 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Журналистика > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

^ Кошачье царство Беляйкина
Я пришла в гости к Беляйкину, похоже, не вовремя. Колким взглядом меня встретила его жена и спросила:

– Ах, вы интервью у него хотите? Только этого ему еще не хватает.

Я была растеряна, но Беляйкин принялся меня успокаивать.

– Это у нее пройдет, она же добрая.

– Ничего я не добрая, вы только посмотрите, как мы живем! Везде только кошки, одни кошки – его хищники, не повернуться; а он все не уймется. Семью разоряет! Уйду от тебя! Все кончено! Вот где твои кошки! И она показала на свою шею и ушла, хлопнув дверью.

– Да не волнуйтесь! Никуда она не уйдет. Жена всегда скандалит, когда я приношу свою очередную покупку. Вы лучше посмотрите, какое это чудо!

Я посмотрела на это фарфоровое сокровище. На меня исподлобья глядела рассерженная представительница семейства кошачьих. Да уж, она была из отряда тех хищных животных, к которым относятся лев, тигр, ягуар, рысь и, увы, наши домашние кошки.

– А вот эти – мои подружки. Смотрите, какие котятки веселенькие.

Беляйкин метался по комнате, где действительно было не повернуться. Кошки стояли, сидели, вальяжно лежали на полках, шкафах, подоконниках, на письменном столе, на спинке дивана, на книгах... да везде! Раздался звонок, пришла дочка-школьница, спросила:

– А где мама?

– Ушла разводиться, вздохнул Беляйкин. Девочка рассмеялась:

– Ты, папуля, наверно, много денег на очередную кошку потратил? Значит, мамины сапоги опять откладываются? Владимир Юрьевич смущенно замотал головой:

– Понимаешь, детка, не удержался, а то бы ее один антиквар перехватил.

Ох, сколько было этих кошек у Беляйкина! Больших, маленьких, стеклянных, фарфоровых, гипсовых, металлических, пластмассовых, меховых, из полудрагоценных камней с глазами бриллиантами, изумрудами, с золотыми цепочками на шее. Причем они были непохожи друг на друга. Кошки представляли разные породы: сибирские, европейские, вьетнамские, сиамские, ирландские, китайские, арабские; обычные наши – помоечные, кошки без хвоста. Видно было, что Беляйкин собирал их с выдумкой, тщательностью настоящего коллекционера. А, между прочим, был он всего лишь шофер.

Кошки открыли для него весь мир. Он их покупал, привозили друзья из разных стран, обменивал, вымогал у детей на всякие сладости.

– Смотрите, вот эта выгнулась как тигрица. Ее родина Шри Ланка. А эта, бедная, с помойки. Какая застенчивая. Как здорово мастер подметил эту черту.

Беляйкин любовался кошкой. Потом рассказал, как выменял один стеклянный экземпляр на колесо от «Волги». Не хотел человек отдавать свою разноцветную игрушку. Этот фанат кошачий и так и эдак просил продать кошку – она была эмментальской породы, но сошлись на колесе, которых в свое время было не достать. По правде говоря, мне это скопище кошачьих стало чуточку надоедать, ведь хозяин дома сказал, что у него этих кошек около десяти тысяч, но тут Владимир Юрьевич с пафосом произнес:

– А теперь посмотрим мои открытки. У меня их пять с половиной тысяч!

Он вытащил огромные толстые альбомы и стал показывать кошек, изображенных на монетах, поздравительных открытках, на всяких вышивках. Все это было создано художниками XIX–XX вв. Это были всевозможные кошки: светские дамы, в роскошных шляпах; коты-чиновники, толстые, важные, самоуверенные. Кошки-повара, слуги, приживалки... одни были запечатлены веселящимися на балах, другие – в деревне на покосе, отдыхающими с балалайкой или гармошкой, но все имели свой ярко выраженный характер.

По этим открыткам можно было представить жизнь разных слоев общества. Одни играют в карты, едят ананасы. А вот – бедняга. Его жизнь – стоять у дверей трактира, ловить мышей. Показал мне Беляйкин и еще один интересный экспонат своей коллекции – открытку, которая на английском острове Мен служила банкнотой. На этом острове очень уважали кошек. И тут я спросила:

– А у вас дома есть настоящая, живая кошка и, наверно, очень дорогая, особая?

– Да вы что? – изумился Беляйкин, – эта наша кошка не потерпела бы такой конкуренции. Она бы вмиг все раскидала, испортила. Нет уж, мы любим этих животных, но то, что я собирал всю жизнь, – нам дорого!

Юрий Владимирович сказал «нам», и я поняла – здесь все живут его увлечением. Оказывается, было много выставок у Беляйкина: в Доме ученых, в различных издательствах, библиотеках. Однако его мечта – создать в Петербурге «Дом кошек» и подарить ему свою коллекцию.

Пришла его жена, принесла небольшой тортик.

– Будем пить чай, – сказала она очень приветливо. Беляйкин посмотрел на нее виновато и влюбленно. И мы пили чай на маленькой кухне и весело разговаривали.

^ Осторожно, фокусник
Когда я жила в коммунальной квартире, был у меня сосед Вовка Трусов. Ему было лет двенадцать, и мы его дразнили кривоногой балериной. Он хотел научиться бить чечетку. Потом ему попался журнал «Наука и жизнь», где Арутюн Акопян рассказывал о некоторых своих фокусах. Вовка окунулся в эти рассказы с головой, он изучал все секреты фокусника, очень мучился, но кое-что у него получалось. И мы, девчонки, собирались на его представления в нашем большом коридоре.

Это я вспомнила, когда в наш город приехал знаменитый Арутюн Акопян. Билеты на его представления во Дворец культуры им. Горького, раскупались, как горячие пирожки. С этим артистом я договорилась по телефону об интервью. Он согласился встретиться в антракте между двумя отделениями.

Зрелище это было очень занимательное. Артист мастерски проделывал фокусы с веревками, которые из целых превращались в куски и наоборот. Он вытаскивал из карманов яркие длинные ленты, потом они куда-то исчезали, показывал ящики, в которых были разные вещи, и они вдруг оказывались совершенно в других местах. При этом артист напевал что-то восточное, рассказывал, что на всяких смотрах получил звание самого элегантного мастера, и его фокусы с картами удивляли зрителей и коллег из разных стран.

Когда начался антракт, я полетела в гримерную, но вышла, словно царица, его супруга и сказала, что он принять меня сейчас не сможет, «приходите после концерта». Я злилась, хотя понимала – артист устал – ничего страшного, досмотрю все до конца. Второе отделение было еще интереснее.

И вдруг я вспомнила Вовкины фокусы. Где он сейчас, этот Вовка?

Представление под бурные аплодисменты закончилось, и я снова побрела в гримерную. Акопян снимал грим, на ходу переодевался, спрашивал, понравилось ли мне представление. Я приготовила уже свой магнитофон, но в это время в гримерную влетел какой-то мужчина, они с Акопяном обнялись; обо мне забыли и от интервью этот противный фокусник снова отказался. Я была в бешенстве! Вот ведь негодяй, козел! Трижды обещал мне рассказать о своей профессии и так нахально отказался. Подумаешь, знаменитость! Да я и не у таких деятелей интервью брала: Мравинский, Образцова, Биешу... И все они с уважением относились если не ко мне, то к редакции, которую я представляла.

Я ехала домой злая, как собака. Впрочем, о собаках я была особого мнения, они мне нравились, и я частенько даже подумывала завести себе какого-нибудь не очень породистого, но веселого маленького песика. Боже мой, сколько же я времени потратила на этого козла? Что я скажу в редакции? Мне, видите ли, не дали интервью. Ах, бедная! Ну, как это не дали? Не уговорила.

Тут я вспомнила, который сейчас час? И увидела, что на руке нет часов. Как же так? Без них я нигде не появляюсь. Для меня, репортера, время – деньги! Значит, или я их потеряла, или их украли. Я еще пошарила глазами в салоне метро, может, и найдутся, но часов не было. Полезла в сумочку достать носовой платок и платка не нашла, поэтому раздумала проливать слезы и стала еще раз поносить фокусника-иллюзиониста всякими ругательствами. Козел чертов! Все из-за тебя!

Утром, когда я в отвратительном настроении пришла в редакцию, мне передали записку с номером телефона и просили срочно позвонить. Звонили мне часто, и я ничуть не удивилась. Чей-то приятный голос назвал меня по имени.

– Я и мой супруг, Арутюн Арташесович, приглашаем вас на чай. Мы будем очень рады, если вы придете!

О, господи, откуда они узнали мой телефон? Ах да, я вчера им дала свою визитку.

– А главное, я хочу извиниться за вчерашнее, – это добавил в трубку уже сам Акопян.

Я ошалела – звонит сам, хочет извиниться.... Не пойду!

– Знаете, я очень занята, мне некогда...

– Да это же совсем рядом, мы в «Европейской». Буду очень рад вас видеть, к тому же у нас великолепный торт... И хотя к тортам у меня было весьма отрицательное отношение, я их обожала. Конечно, я побежала в гостиницу. Мой тайный козел встретил меня как родную. Рассказывал о своем гастрольном житье-бытье, о своем сыне, показал несколько иллюзионистских фокусов с картами. Они были в его руках просто волшебными, то появлялись, то исчезали, то он доставал карты из моего кармашка на юбке. То карты были в полной колоде, а то в руках Акопяна оставалась одна карта. Уследить за его манипуляциями было невозможно. И вдруг он меня спросил:

– А который час?

– А, знаете, у меня вчера часы пропали, видимо, я их потеряла, новые нужно покупать.

Мой собеседник и его жена рассмеялись.

– Это я вчера с вашей руки часики снял, чтобы сегодня увидеться. Понимаете, ко мне после концерта пришел один очень нужный и дорогой человек, я не мог отказать ему во встрече.

Мы еще долго болтали о всякой всячине, и я вспомнила свою коммунальную квартиру и Вовку Трусова, который мечтал стать фокусником. Арутюн Арташесович задумался.

– Володька? Кажется, был у меня такой ученик. Он еще придумал один приемчик – у него в петлице пиджака красовался цветок. Этот парень дергал незаметно за невидимую веревочку и цветок менял цвет. То был белым, то красным, а то синим.

– А где этот парень сейчас?

– Увы, – вздохнул Акопян, – не знаю. У меня ведь жизнь на колесах. Гастроли, гастроли...

На этом мы дружески и расстались.

^ Душе нужна гармония
У нас на радио в музыкальной редакции вдруг появился некий тощий, нескладный и, видимо, недокормленный редактор, который не приглянулся ни одной из наших девушек, что были на выданье. Он приходил в нашу столовую в одно и то же время, долго выбирал меню, которое было весьма скудное, и даже буфетчица на него покрикивала, когда он долго отсчитывал из кошелька пару рублей. Было ясно – Николай Суханов сидел на мели и ждал первую зарплату. Ему предложили вести работу с современными начинающими композиторами. За это обычно не брались музыкальные редакторы со стажем, ссылаясь на то, что и композиторов таких не было. Эти начинающие считали себя уже состоявшимися.

Николай все больше просиживал в музыкальной библиотеке. Чем он там занимался – было неизвестно. Однажды кто-то мне сказал, что этот тощий Суханов (о, господи, и фамилия у него была подстать его внешнему облику) окончил консерваторию по классу органа у Нины Оксентян. Это была органистка высокого уровня, и непонятно, почему Николай решил стать редактором. Я даже осмелилась его об этом спросить. Он, как мне показалось, мучительно улыбнулся:

– К нам на гастроли приезжают выдающиеся мастера, а у меня нет еще практики и потом нужно много тренироваться... да и негде...

Чтобы как-то закончить разговор, я спросила: кто его любимый органист? Он без запинки ответил: «Гарри Гродберг».

Я сама любила этого музыканта еще с юных лет и, признаться, даже почувствовала к этому тщедушному, похожему на перевернутую лыжную палку, редактору некоторую симпатию. В столовой я с ним обычно вежливо здоровалась. Спустя два-три месяца он подошел ко мне и смущенно предложил прийти на его дневной концерт в Академическую капеллу. Неужели у него будет концерт? Не может быть!

– Я буду исполнять хорал Баха «На реках Вавилона». Этот хорал – любимый у Гарри Гродберга.

Конечно же, я пришла на этот концерт. Публика собралась разношерстная, в основном студенческая, родители с детьми-паиньками. Но зал был полон.

И вот на эстраду вышел Николай. Я даже не узнала его. На работу он приходил в каком-то рыжем свитере, похожим на свалявшийся кошачий мех, в стоптанных ботинках, а тут вышел на сцену элегантный молодой человек в черном смокинге и белой рубашке, в нормальных башмаках. Особенно меня удивило его бледное, да просто белое лицо. Он очень волновался.

И вот первые аккорды, как бы нежно и спокойно плывущие из-под его синеватых пальцев, потом звуки стали набирать силу, спина Николая выпрямилась, зазвучали басы, им вторили колокольчики. Николай играл хорал наизусть, помощника у него не было. Я смотрела на его руки, ноги, перебирающие педали. Исчезла синева его пальцев, лицо чуточку порозовело.

В антракте девушки и, наверное, его родственники преподнесли Николаю цветы – белые мелкие хризантемы и несколько алых гвоздик. По его лицу можно было догадаться – он счастлив! Я пожалела, что не догадалась купить букетик.

После этого концерта мы нередко встречались с ним в нашем редакционном кафе и говорили в основном о Бахе. Николай рассказывал, что композитор оставил о себе мало писем, что он был, наверное, высокого роста – он это вычислил по педалям органа, которые приходится с усилием нажимать.

У Баха семья то и дело прибавлялась, и композитору было нелегко ее прокормить, приходилось очень быстро писать свои кантаты и хоралы.

Все это я знала, но слушала Николая с огромным удовольствием. И, наконец, мы договорились, что когда Гродберг приедет в Петербург, мы пойдем на его концерт, и я возьму у него интервью. И как-то осенью Гарри Гродберг к нам приехал. Еще утром я позвонила ему в гостиницу и попросила встретиться. «Нет, нет, нет! – сказал он густым басом, – у меня не будет времени, здесь в городе меня ждут друзья-музыканты, я должен побывать в консерватории... Нет и нет!»

Но я настаивала:

– Гарри Яковлевич, ради бога, согласитесь. На вас мечтает посмотреть один молодой парень, он органист, но у него был всего один концерт в капелле, он грезит Бахом, он хочет от вас услышать хоть несколько фраз о Бахе, ведь вы единственный, кто его ценит по-настоящему.

– Ну уж и единственный, – насмешливо пробасил Гродберг, – так, наверное, ваш молодой человек будет на моем концерте в филармонии?

– У него билет в 27 ряду, сказала, я, понимая, что это звучит нелепо (он ведь прекрасно услышит его из этого дальнего ряда).

Гарри Гродберг рассмеялся и согласился, что я приду к нему на встречу с этим начинающим органистом.

Концерт был, как всегда, прекрасен. Гродберг играл пастораль фа минор, канцону ре минор Баха, играл его хоралы, и когда окончилось первое отделение – слушатели, словно задержавшие дыхание, выдохнули воздух. В антракте я встретила Николая, он был как в воду опущенный и буркнул:

– На встречу я не пойду!

– Это будет еще завтра утром, вы одумаетесь.

Я смутно понимала настроение Николая. Гродберг покорил и пристыдил его. Ничего удивительного! Он слушал уникального музыканта, можно сказать, соавтора Баха.

– Понимаете, – промолвил Николай, – Гродберг владеет абсолютно всем диапазоном выразительных средств инструмента, я этого не смогу добиться никогда!

Я не находила слов для утешения.

– Вот увидите, утром у вас будет другое настроение, вы так молоды, все еще впереди.

О, какими жалкими мне казались эти слова, а так хотелось найти другие...

Утром следующего дня я набрала номер телефона Николая и, тоном, не терпящим возражений, сказала: «Нас ждут!» Мы отправились в гостиницу «Европейская», нашли скромный номер. Гродберг был в простой шерстяной куртке, совсем невысокий и даже чуточку грузноватый, жена – очень приветливая и милая, что-то жевала. На столе стоял чайник, лежал кусок пирога, и привлекли мое внимание какие-то домашние кружки с яркими петухами.

– Свое хозяйство возим с собой, – проговорила его супруга, – в таких гостиницах все очень дорого.

– Главное, был бы хороший инструмент. Я вот везде такой ищу, я в своем роде дегустатор органов – это ведь искусство большой этической силы. Вот вы, молодой человек, едва ли помните, как в Ленинграде появился в филармонии первый орган, его привезли из клиники Отто. Этот врач считал, что женщины легко рожают под его чарующие звуки. Вот на этом органе я, в свое время, и играл хоральные прелюдии Баха. И, между прочим, когда в Москве я, мальчик, приехавший из Львова, получил диплом пианиста и увлекся органом, профессор Гедике (он меня учил) спросил: «На что жить будешь?»

Николай, который в это время сидел молча, вдруг неожиданно хмыкнул:

– Бах в своих письмах жаловался на плохую плату и плохую погоду, – вставил он словечко.

– На погоду и я жалуюсь, суставы побаливают, – пошутил Гродберг, – но ведь Бах страдал еще и потому, что не ценили его искусство. Он не понимал, что он великий композитор, что его музыка будет жить вечно! Он мыслил крупным планом, ему была противна нарочитая эффектность, он играл для обывателя.

Гродберг говорил неторопливо, все о Бахе, о себе ни слова. Николай слушал как зачарованный.

– А вот ваша собственная аранжировка «Кукушки», которую вы записали на своем юбилейном концерте, – у меня ведь есть эта запись, – промолвил Николай, – эта кукушка, как настоящая кукует. Я пробовал такое воспроизвести – не получилось.

– Милый ты мой, и не получится так, как у меня. Орган – это тот инструмент, который как бы смеется над музыкантом. Если бы все органисты играли одинаково – это было бы ужасно! Они не получали бы того удовольствия, которое вкладывал в музыку сам Бах. А потом этого композитора надо знать как живого человека, слышать его голос... Тебя разве этому не учили?

– Учили! – Николай произнес это слово очень тихо, – Нина Оксентян от меня отказалась. Наверное, я бездарность, которая зачем-то тянется к органу. Сейчас мне и заниматься негде. Вот и работаю редактором.

– Но мне говорили, что у вас был уже первый концерт.

– Мне теперь за него очень стыдно. Я пытался играть то, что вы любите – «На реках Вавилона». И понял – мне это не по силам. И вдруг Николай смолк, отвернулся, он еле сдерживал слезы. Гродберг молчал, только сопел уж очень заметно. Его жена схватила салфетку со стола и по-матерински вытерла ему лицо.

– Ну что вы? Это я не о себе, – сказал Николай, – это о том, что есть такие драгоценные артисты, как ваш супруг. У людей есть возможность наслаждаться его музыкой.

– Понимаешь, дружок, у каждого человека есть в душе немало мутного: обиды, зависть, тщеславие, излишняя самоуверенность, а если эту муть выкинуть – душа приобретет гармонию, а гармония есть только в музыке! – сказал Гарри

Гродберг, – я думаю, ты будешь хорошим органистом, у тебя есть душа! Еще маленькая, ты не обижайся, – по-доброму сказал Гарри Яковлевич. – Только чем я тебе могу помочь? Ты сам себе должен помогать! А у меня гастроли, гастроли, и сил уже маловато. И все-таки давай приходи сегодня в филармонию, я уговорю кое-кого, может, нам дадут время. Ты для меня поиграешь! Ты хочешь этого, хочешь?

– А знаешь, Николай, я тебя познакомлю с одним человеком, который делает прекрасные деревянные органы. Это Павел Чилин, – вдруг выпалила я, – один хороший орган стоит в Доме культуры и, говорят, неплохо звучит!

Гродберг рассмеялся, жена его повеселела, Николай смущенно твердил: «Спасибо, спасибо! За все спасибо!»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Похожие:

Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconЛуиз Пенни Что скрывал покойник
Тихую провинциальную жизнь деревушки Три Сосны, что в Квебеке, нарушает убийство бывшей школьной учительницы Джейн Нил. От рождения...
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconВиза бесплатна для студентов до 21 года!!!
А вавельский холм – особое место еще десятки тысяч лет тому назад первобытные люди искали убежища в пещерах этого известного холма....
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconВсе, что изменяет нашу жизнь, — не случайность
Она всегда слушалась их и они за это любили ее, не то чтобы она росла в строгости, но была прилежной коалой
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconТатьяна де Росней
Около десяти тысяч евреев, жителей Франции, томятся в неведении на стадионе «Вель д'Ив». Старики, женщины, дети… Всех их ожидает...
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconДэвид Новак сео компании Yum!Brands, владельца трех крупнейших ресторанных...
За пятнадцать лет, проведенных у руля Yum!Brands, Дэвид разработал лидерскую программу для менеджеров «Вести людей за собой» и лично...
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconЛиз Коли Красотка 13
Бесконечные вопросы полицейских и психологов Оказывается, она отсутствовала три года! На ногах — шрамы от оков, на теле — следы насилия,...
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconУ больной 59 лет, длительно страдавшей фибромиомой матки, 5 лет тому назад
При исследовании удаленной матки женщины 56 лет, патологоанатом обнаружил плотный
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconКнига дар орла
Однако, она уходит своими корнями в антропологию культуры, потому что много лет назад она была начата как полевые исследования именно...
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconФрэнсис Бернетт Таинственный сад Фрэнсис Бернетт таинственный сад глава I сирота
Йоркширском поместье дяди, выглядела она прескверно, да и вела себя не очень-то хорошо. Вообразите надменную девочку десяти лет с...
Голос этой женщины знали и любили десятки тысяч горожан. Пятнадцать лет она вела на радио утреннюю информационно-музыкальную программу «Панорама» iconВетеринары и исследователи по всему миру искали лечение от ламинита...
Команда исследователей из Новой Зеландии подвергла один из самых распространенных методов лечения ламинита проверке, используя биомеханическую...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница