История метода и современная практика


НазваниеИстория метода и современная практика
страница6/37
Дата публикации17.06.2013
Размер4.67 Mb.
ТипРеферат
vb2.userdocs.ru > Журналистика > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

Влас Михайлович Дорошевич.

Дело братьев Скитских

 

Влас Дорошевич

 

В судьбе Власа Михайловича Дорошевича (1864–1922) было немало драматических поворотов. Они начались с самого рождения. Мать будущего журналиста, известная в свое время сочинительница исторических романов Александра Ивановна Соколова, была дамой эксцентричной. Имея на руках грудного младенца, она умудрилась попасть в какую-то политическую историю, бежала за границу, оставив сына, к одеяльцу которого приколола записку с просьбой назвать ребенка в честь Паскаля. Имя Блез было непривычно русскому слуху, поэтому младенца окрестили Власом. Через десять лет А.И. Соколова вернулась в Москву и через долгий судебный процесс вытребовала ребенка от опекунов к себе. Отношения матери и сына оставались, мягко говоря, неоднозначными, неслучайно один из псевдонимов, который изберет себе Дорошевич, будет «Сын своей матери».

Дорошевич, вне всякого сомнения, был человеком иного склада, нежели Короленко. Но в лучших своих работах он полагал совесть единственным судьей, которого «поставил Бог над нашими мыслями». Просто, в отличие от Короленко, который без всякой позы мог сказать о любом своем поступке: «Поступил так, как этого требовала моя совесть, то есть моя природа», – такая «проверка совестью» наступала для Дорошевича в минуты экстремальные. Именно тогда провозглашаемая им задача «честной и нравственной печати: будить общественную совесть, протестовать против общественного зла» из красивых слов превращалась в руководство к действию.

«Проверкой совестью» стала для него, в частности, поездка на Сахалин. Поднимаясь 20-го февраля 1897-го года на борт парохода «Ярославль», Дорошевич при всей живости своего воображения не мог представить себе тех сложностей, с которыми ему придется столкнуться. На Сахалин он отправлялся на свой страх и риск – главное тюремное управление, наученное горьким опытом посещения в 1890 году острова Чеховым, не желало пускать туда журналиста. Поэтому Дорошевич разработал такой план. В случае задержки во Владивостоке он готов был уехать в любой город Уссурийского края, одеться посквернее, назвать себя в полиции бродягой, получить за это полтора года каторжных работ и хотя бы таким образом попасть на заветный остров. По мере накопления материала он собирался признаться в своем самозванстве и выйти на волю, «великолепнейшим образом зная Сахалин». Эта легенда не понадобилась: хотя и не так романтично, но все устроилось.

В первые дни своего пребывания на «Ярославле» Дорошевич был в отчаянии: «Несколько раз препятствия, которые мне ставили на каждом шагу, доводили меня – стыдно сказать – до нервных припадков. Боясь заплакать при других, я уходил к себе в каюту и плакал там, и злость просыпалась в моей душе. Я со злобой плакал, со злобой думал и повторял: “Я узнаю все! Узнаю все! Все узнаю!”». Он найдет выход, изобретательный «язва-корреспондент», проникающий всюду «как дурной запах, как бацилла, как проклятый микроб». Он будет подслушивать у вентиляционных труб разговоры запертых в трюмах каторжников, караулить заключенных, когда их выводят в уборную, читать вместе со старшим помощником письма каторжников, ловить обрывки фраз конвойных и таким образом по крошечным кусочкам воссоздавать цельную картину мира каторжан. Потом, на Сахалине, способы получения информации расширятся: с кем-то ему придется выпивать («даже моя способность безнаказанно пить много сослужила мне службу»), перед кем-то разыгрывать Хлестакова.

Собственной «многогранности» он не умиляется: «Имею ли я право отбросить какой-либо способ проверки, когда целью моей было сказать обществу о Сахалине одну только правду?» Но даже в этой погоне за правдой он не позволяет себе увлечься, захлестнуть себя эмоциям и призывает к этому других: «Не верьте. Проверяйте. Убедитесь сами. Не убедившись, не рискуйте писать. Часто окажется противоположное... Ничему не верьте. Не верьте горю, не верьте страданию, словам, слезам, стонам. Верьте своим глазам. Оставайтесь следователем, спокойным, бесстрастным, все проверяющим, во всем сомневающимся, все взвешивающим».

Наверное, именно Сахалин способствовал тому, что ведущим мотивом знаменитых судебных очерков Дорошевича будет не поиск виноватых и даже не поиск истины – обитатели Сахалина убедили его в том, что это достаточно бесперспективное занятие, – а сознание того, что «выше правосудия только одно – милосердие». Следует отметить, что жанр судебного отчета был чрезвычайно популярен в дореволюционной прессе. Правда, обычно он привлекал к себе бесталанных и часто невежественных репортеров, которые обычно заканчивали свои произведения о трагедиях, разворачивающихся в суде, словами «дамы плакали». Честь вывести жанр за пределы этого порочного круга принадлежит В. Дорошевичу и Л. Андрееву.

Правда, судебные очерки Дорошевича менее художественны, чем у Андреева, но зато они более отвечают жанру журналистского расследования. Весной 1899 года он становится корреспондентом газеты «Россия», первый номер которой вышел 28 апреля 1899 года и был посвящен 10-летию смерти Салтыкова-Щедрина. В редакционном заявлении говорилось, что «“Россия” приложит все свои силы, все усердие, чтобы явиться, хотя маленьким, но ясным, чистым, без пристрастия и кривизны, зеркалом текущей жизни нашего отечества». Пятнадцать лет назад с подобного заявления Дорошевич начинал в «Волне» свой «Дневник профана». Теперь к желанию прибавились опыт и профессионализм. Именно в «России» печатались судебные очерки Дорошевича, самым известным и, возможно, лучшим из которых является «Дело Скитских». Процесс братьев Скитских всколыхнул Россию едва ли не больше, чем «мултанское жертвоприношение».

15 июля 1897 года в окрестностях Полтавы был найден убитым секретарь Полтавской консистории Комаров. Уже на следующий день был арестован предполагаемый убийца – Степан Скитский, а еще через день – его якобы соучастник, брат Петр. Оба – консисторские служащие. Прямых улик в распоряжении следствия не было. Имелись показания двух свидетелей, которые видели Скитских вечером того дня, когда был убит Комаров, неподалеку от места преступления. Вещественными доказательствами служила пустая бутылка из-под «сороковки» да старый картуз, обнаруженные на месте убийства.

Судебное разбирательство тянулось с 1897 по 1900 год. В марте 1899 года при первом разбирательстве дела Скитские были оправданы. Но через десять месяцев нашлись свидетельницы, которые утверждали, что в день совершения преступления они видели людей, похожих на Скитских, направляющихся в ту сторону, где был убит Комаров. Дело было возбуждено снова, и харьковская судебная палата вынесла Скитским обвинительный приговор – двенадцать лет каторжных работ.

Таково было состояние дела, когда в Полтаву прибыл специальный корреспондент «России» Дорошевич. Он проводит здесь свое, журналистское, расследование и не оставляет без пристального внимания ни одного свидетеля, ни одну деталь – переспрашивает, проверяет, сопоставляет. Дорошевич ищет свидетелей, от которых отмахнулось следствие, и находит их. В частности, господина Петерсена и его сына, шедших дрессировать свою собаку, – их-то по роковому стечению обстоятельств свидетельница Бородаева и приняла за братьев Скитских, а также учителя немецкого, латыни и греческого Гнатовича, человека точного и пунктуального, который подтвердил слова Скитских об их местонахождении в тот злополучный вечер. По словам писателя и журналиста Александра Валентиновича Амфитеатрова (1862–1938), Дорошевич «лично допросил чуть ли не сотню свидетелей и причастных лиц, впитал в себя все слухи, мнения, толки... что называется на животе, выползал места действия полтавской драмы». Шаг за шагом прошел журналист весь путь передвижения братьев Скитских. Для него нет мелочей, поскольку речь идет не об абстрактных идеях добра и справедливости, а о судьбе конкретных людей, пусть даже не очень симпатичных. Он ни в коей степени не склонен романтизировать неправедно осужденных братьев. Типичный консисторский чиновник Степан Скитский, по словам Дорошевича, «способен утопить человека в чернильнице», а его младший брат – обыкновенный пьянчужка. «Но речь идет только о том: убийцы они или нет», – пишет Дорошевич. «И совсем не мое дело решать вопрос: кто убил Комарова», – подытоживает журналист.

К слову сказать, этот вопрос так и остался без ответа. Но свою задачу Дорошевич мог считать выполненной: 30 мая 1900 года братья Скитские были оправданы, а посвященный им очерк и сегодня читается с большим интересом. И безусловно, прав был Амфитеатров, когда в 1904 году писал: «В русской печати за последние 25 лет я не знаю более добросовестного и щегольского образца уголовного репортажа... Этически статьи о Скитских явились настоящим гражданским подвигом, а технически – совершенством газетной работы». Судебные очерки Дорошевича гремели по всей России: дело Золотовой, Коноваловой, Грязнова, Тальмы. Разоблачение обмана в области судопроизводства приобретает для него первостепенную важность. Неслучайно министр юстиции Н.В. Муравьев назовет Дорошевича в 1908 году «незваным защитником, вторым прокурором, четвертым судьей, тринадцатым присяжным поверенным».

 

^ Владимир Львович Бурцев. Разоблачение Азефа

 

Владимир Бурцев, предтеча жанра журналистского расследования в России

 

Личность Владимира Львовича Бурцева (1862–1942) достаточно уникальна для того, чтобы рассказать о нем подробнее. В разное время его называли по-разному: журналистом, историком, следователем, революционером. Эмигрантская литература со свойственным ей пафосом величала Бурцева «странствующим рыцарем печального образа» и «Геркулесом, взявшимся очистить Авгиевы конюшни».

 

^ Владимир Бурцев в Турухтанском крае, село Монастырское

 

Сам Владимир Львович с горделивой скромностью именовал себя литератором. Наверное, именно это позволило Альбусу в парижском журнале «Возрождение» в 1952 году написать о нем: «Бурцев воспринял как аннибалову клятву слова Салтыкова-Щедрина, сказанные им своему сыну: паче всего люби русскую литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому». Правда, Альбус тут же добавляет, что кипучая натура Бурцева заставила его несколько видоизменить этот завет: «Паче всего люби политическую борьбу, и звание независимого политического борца предпочитай всякому другому». Сам того не ведая, Альбус оказал Бурцеву плохую услугу. Потому что эта вторая формула стоит немногого по сравнению с первой.

За всю свою кипучую деятельность Бурцев никогда не являлся членом какой-либо партии, чем очень гордился. В этом смысле он действительно независимый политический борец. Любопытную характеристику дал Бурцеву Лопухин – тот самый, который помог ему разоблачить Азефа, одного из лидеров партии эсеров и, «по совместительству», провокатора царской охранки. Он считал его «неуравновешенным энтузиастом, называющим себя народовольцем по убеждению». Так кем же был неистовый Бурцев, человек, которого при жизни за границей почитали куда больше, чем в России?

Владимир Львович Бурцев родился 17(29) ноября 1862 года в форте Александровский Закаспийской области в семье штабс-капитана. Детство провел в семье дяди, зажиточного купца, в городе Бирске Уфимской губернии. Подростком был склонен к религиозной экзальтации, мечтал о монашестве, но быстро разуверился в Боге. Окончив гимназию в Казани, в 1882 году поступил в Санкт-Петербургский университет. В 1890 году Бурцев уехал в Англию, избрав местом жительства Лондон. В 1897 году он начал издавать журнал «Народоволец», в котором пропагандировал народовольческие методы политической борьбы, делая акцент на революционном терроре. Бурцев обвинял эсеров в том, что они сосредотачивают силы на казнях сановников вместо того, чтобы готовить убийство царя. (Сам Бурцев испытывал особую ненависть к Николаю II: он считал его источником всех зол и везде, где мог, проповедовал цареубийство.) Однако после выхода в свет третьего номера «Народовольца» за статью «Долой царя!» под давлением русского правительства Бурцев был арестован и обвинен английским судом присяжных в подстрекательстве к убийству. Полтора года он пробыл в лондонской каторжной тюрьме.

После Февральской революции Бурцев одним из первых начал кампанию против большевиков и всех, кого он подозревал в пораженчестве. Шпионами Бурцеву казались тогда почти все. В июле 1917 года в газете «Русская воля» он опубликовал список тех, кого считал «агентами Вильгельма II». Список из 12 имен (Ленин, Троцкий, Коллонтай и др.) венчала фамилия Горького. Иванов-Разумник назвал этот поступок Бурцева выходкой, вызывающей омерзение, а Горький в сердцах воскликнул: «Жалкий вы человек!»

Издаваемая Бурцевым «Наша Общая газета» была единственной из небольшевистских вечерних изданий, которая вышла в Петрограде 25 октября 1917 года. События первой половины этого дня освещались в ней под лозунгом «Граждане! Спасайте Россию!». Немудрено, что вечером того же дня Бурцев был арестован по распоряжению Троцкого, став, таким образом, первым политическим заключенным при новой власти. В Петропавловской крепости его продержали до марта 1918 года. Освободиться из тюрьмы помог Бурцеву «немецкий шпион» Горький, который написал в «Новой жизни», что «держать в тюрьме старика-революционера только за то, что он увлекается своей ролью ассенизатора политических партий, – это позор для демократии».

Летом 1918 года Бурцев эмигрировал в Париж, теперь уже навсегда. В духе крайнего антисоветизма продолжал издание «Общего дела», где призывал к свержению советской власти. В 1920–1930 годы пытался вести борьбу с советской агентурой среди эмиграции, указывал на провокационный характер организации «Трест». Боролся и против антисемитизма, разжигаемого нацистами. В середине 1930-х годов выступал свидетелем на Бернском процессе, доказывая подложность «Протоколов Сионских мудрецов».

Последние годы жизни Бурцева прошли в крайней бедности. Личное бескорыстие и неприкаянность его были притчей во языцех. Так, еще в 1912 году А.В. Амфитеатров, который высоко ценил Владимира Львовича, писал: «Из Бурцева вышел бы отвратительный директор банка, невозможный кассир, а в качестве министра финансов он в полгода разорил бы любую Голконду. Если мне скажут, что вчера у Бурцева был миллион, но протек сквозь пальцы, обогатив лишь кучку разных эксплуататоров и приживальщиков, – я нисколько не удивлюсь: это в характере Владимира Львовича». Биографы Бурцева любят вспоминать историю о том, как он лежал на кровати, укрывшись газетами по причине отсутствия одеяла. Умер он от заражения крови 21 августа 1942 года. Смерть человека, которого русская эмиграция называла великим, прошла в России незамеченной. Похоронен он на кладбище в Сен-Женевьев де Буа.

 

] ] ]

 

Современники относились к Бурцеву по-разному. Одни считали, что за разоблачение Евно Азефа он заслуживает памятника при жизни. Другие полагали, что эта слава досталась ему совсем не по заслугам, потому что «открыт и уничтожен Азеф был не Бурцевым, а бывшим директором Департамента полиции Лопухиным». Попробуем и мы ответить на вопросы, кто разоблачил Азефа и почему именно Бурцева называют предтечей жанра журналистского расследования?

 

^ Алексей Лопухин, бывший директор Департамента полиции

 

 

Н. Альбус в статье «Последний из Дон-Кихотов» пишет, что в своей погоне за провокаторами Бурцев «был одинок и не имел даже Санчо Пансо». Это неправда. Санчо Пансо у Владимира Львовича был, в его роли выступал М. Бакай. Их знакомство произошло в мае 1906 года. «Ко мне в петербургскую редакцию «Былого», – вспоминает Бурцев, – пришел молодой человек лет 27–28 и заявил, что желает поговорить со мной наедине. [...] По своим убеждениям я – эсер, сказал он, служу в Департаменте полиции чиновником особых поручений при охранном отделении. Не могу ли я быть чем-нибудь полезным освободительному движению?» Это знакомство, по собственному признанию Бурцева, сильно обогатило его представления о Департаменте полиции. В январе 1907 года Бакай выходит в отставку и, по совету Бурцева, занимается писанием воспоминаний и составлением записки об известных ему фактах провокаций. В апреле того же года его арестовывают по обвинению в выдаче государственных тайн. До суда дело не доходит, так как полиция вовсе не желала публичного разоблачения своих методов. Бакая отправляют на три года в ссылку, по дороге он совершает побег и в январе 1908 года, встретившись с Бурцевым в Финляндии, вместе с ним уезжает в Париж.

О том, что среди эсеров имеется провокатор по кличке Раскин, Бурцев впервые услышал от Бакая еще в Петербурге. Правда, Бакай не предполагал, что Азеф и Раскин – это один и тот же человек. А Бурцев предположил. Ему, например, показалось странным, что глава Боевой организации партии эсеров, организатор убийства Плеве и великого князя Сергея спокойно разъезжает по Английской набережной, в то время как за ним, Бурцевым, постоянно охотятся филеры.

Евно Азеф – игрок по натуре и провокатор по призванию – любил совершать поступки на грани фола. Этот «блистательный бомбист» разрабатывал для революционеров террористические акты, о которых заблаговременно извещал полицию, где получал жалование за свои услуги. Истинная роль его долгое время оставалась тайной и для партии эсеров, и для Департамента полиции.

 

^ Евно Азеф (слева) на пляже в Остенде с мадам N

 

Писатель, историк и мемуарист Марк Александрович Алданов (1886–1957), эмигрировавший в 1919 году, в своем очерке об этом человеке находит удивительно точный образ. «В одном из французских монастырей есть картина «Наказание дьявола». Дьявол обречен держать в руках светильник, похищенный им у св. Доменика. Светильник догорает, жжет пальцы, но освободиться от него дьявол не имеет силы: он может только, корчась, перебрасывать светильник из одной руки в другую». Примерно в таком же положении находился Азеф, которому все труднее становилось соблюдать необходимую для собственной безопасности пропорцию жертв своей террористической деятельности, когда летом 1906 года у Бурцева зародились первые подозрения на его счет. Владимир Львович был далеко не первым, кто подозревал Азефа, но только ему удалось подтвердить эту смутную и неясную до поры догадку. «То, что произошло дальше, – пишет М. Алданов, – Фрейд называет “превращением латентного в сознательное”». Подозрения Бурцева крепли, обрастая зловещими доказательствами. После ареста группы Трауберга, командира летучего отряда эсеров, места сомнениям почти не осталось.

В Париж Бурцев приехал с твердым убеждением, что Раскин – не кто иной, как Азеф. Эмиграция отнеслась к этой версии крайне недоверчиво, как и к списку провокаторов, который был подготовлен Бакаем и включал в себя 60 имен. Бурцева обвиняли в шпиономании, говорили, что Бакай специально подослан к нему для того, чтобы дезорганизовать партию максималистов. В провокаторство Азефа верить отказывались категорически, его непогрешимость была для революционеров вне сомнения. Умирающий Григорий Гершуни, глава Боевой организации, был взволнован до такой степени, что собрался ехать в Россию, чтобы доказать нелепость этих слухов.

Тогда уверенный в своей правоте Бурцев решается добыть показания единственного свидетеля, словам которого революционеры должны были поверить безоговорочно. Этим человеком был бывший директор Департамента полиции А.А. Лопухин. Узнав, что в сентябре 1908 года, возвращаясь с курорта, он едет в Петербург через Кёльн, Бурцев специально приезжает туда утром, осматривает все приходящие с курорта поезда и, дождавшись Лопухина, садится в тот же вагон.

Разговор в поезде между Берлином и Кёльном продолжался шесть часов. В течение этого времени Бурцев рассказывал Лопухину все, что ему известно о провокаторе Раскине. «Я, – говорил он, – приведу все доказательства его двойной роли. Я назову его охранные клички, его клички в революционной среде и назову его настоящую фамилию. Я долго и упорно работал над его разоблачением и могу с уверенностью сказать: я с ним уже покончил. Он окончательно разоблачен мною! Мне остается только сломить упорство его товарищей».

Лопухин не прерывал Бурцева и не просил его удалиться. Он внимательно слушал, отвечая молчанием на любой вопрос своего невольного собеседника. Трудно сказать, что творилось в душе бывшего директора Департамента полиции, аристократа по происхождению, либерала по убеждениям, человека, выдворенного из Министерства внутренних дел за записку, которую Лопухин писал Столыпину, защищая правовые принципы, отрицающие провокацию. Очевидно, он с трудом усваивал все, что говорил ему Бурцев. Чтобы его бывший подчиненный был главой Боевой организации, фактическим организатором убийства Плеве?.. Возможно, в какой-то момент Лопухин понял, что Азеф, один вид которого всегда был ему неприятен, не столько помогал полиции бороться с революционерами, сколько использовал её в своих целях. А быть может, решающими для него оказались слова Бурцева о цареубийстве, которое готовил Раскин, потому что в конце разговора, когда поезд уже приближался к Берлину, он произнес: «Никакого Раскина я не знаю, а инженера Евно Азефа видел несколько раз». Бурцев пожал ему руку и дал честное слово держать услышанное в тайне.

В Париже под другое «честное слово» он рассказал о разговоре с Лопухиным одному из руководителей Боевой организации, Борису Савинкову, который заявил, что Азеф выше всех обвинений. Революционеры отказывались верить Бурцеву. Тогда он ознакомил ЦК эсеров с текстом своего письма, которое заканчивалось словами: «...о деятельности Азефа и его руководителей мы много будем говорить на страницах “Былого”», и потребовал суда чести над собой. Третейский суд в составе Г. Лопатина, П. Кропоткина и В. Фигнер заседал в октябре – ноябре 1908 года. Эсеры надеялись уличить Бурцева в попытке оклеветать Азефа. Тогда Владимир Львович под очередное «честное слово» рассказал им о своей встрече с Лопухиным. Но даже после этого судьи не пришли к единому мнению. В виновности Азефа не сомневался только Г. Лопатин. В. Фигнер после 17-го (предпоследнего!) заседания сказала Бурцеву: «Вы ужасный человек, вы оклеветали героя. Вам остается только застрелиться».

Трибунал потребовал явки в суд Лопухина или его письменного показания. В первых числах ноября 1908 года встревоженный Азеф, до которого дошли слухи о партийном суде, посещает начальника петербургского охранного отделения А.В. Герасимова, а затем наведывается к Лопухину, поведение которого показалось ему уклончивым. 21 ноября 1908 года Лопухин пишет три одинаковых письма – министру внутренних дел Столыпину, директору Департамента полиции Трусевичу и товарищу министра внутренних дел сенатору Макарову. В них он назвал Азефа агентом Департамента полиции и подробно описал, как его посещали Герасимов и Азеф, усмотрев в этих посещениях прямую угрозу для себя, и просил впредь оградить его от назойливости подобных посетителей. Текст письма появился в «Таймc» и вызвал сенсацию. 26 декабря 1908 года (8 января 1909 года по новому стилю) Азеф был, наконец, объявлен провокатором, человеком вредным и опасным для партии.

Без свидетельства Лопухина Бурцев никогда бы не смог добиться разоблачения Азефа, но это свидетельство стоило Лопухину пяти лет каторги, которые были заменены ссылкой в Сибирь. Потомственный дворянин, отставной действительный статский советник Алексей Александрович Лопухин обвинялся в государственном преступлении, а именно в том, что, «располагая по занимаемой им в 1902–1905 гг. должности директора Департамента полиции совершенно секретными и точными сведениями о том, что Евно Фишелев Азеф за денежное вознаграждение сообщал русской полиции о преступных планах революционеров... вопреки просьбам Азефа и предупреждениям Герасимова разоблачил тайну Азефа...».

Ссылка Лопухина вызвала в обществе самые противоречивые толки и мнения. Виновником его ареста многие называли Бурцева. В ответ на это в первом номере своего журнала «Общее дело» за 1909 год тот опубликовал статью, в которой утверждал, что «Лопухин был сослан в Сибирь, потому [что] в разговоре между Кёльном и Берлином не выдал никаких правительственных тайн и [не] сделал никаких разоблачений на счет Азефа. [...] Лично для Лопухина арест и ссылка за разоблачение Азефа было в жизни величайшим счастьем, величайшей удачей, не вполне, быть может, даже заслуженной». Это свое парадоксальное утверждение Бурцев объяснял «многолетним молчанием Лопухина, для которого у меня нет ни одного слова оправдания, ни одного слова для смягчения. Для меня не понятен человек, считающий себя хоть сколько-нибудь причастным освободительному движению, который, зная что-нибудь полезное для раскрытия провокации, не спешил бы поделиться с кем следует своими знаниями». Бурцев имел в виду, что поделиться своими знаниями Лопухин был обязан именно с ним, причем еще во время их петербургских встреч. Лопухин действительно приходил к Бурцеву в редакцию «Былого», но, в отличие от Бакая, не предложил ему своего сотрудничества.

Ответить на первый из поставленных нами ранее вопросов можно однозначно: честь разоблачения Азефа, несомненно, принадлежит Бурцеву. Правда, сделал он это не без помощи Бакая и Лопухина, но если бы не интуиция и настойчивость Владимира Львовича, партия эсеров еще долго пребывала бы в уверенности относительно непогрешимости своего кумира. Ответ на второй вопрос представляется более сложным, несмотря даже на то, что до Бурцева подобными расследованиями в России не занимался никто, и что именно Бурцева так охотно называли «следователем». И если к журналистскому расследованию подходить достаточно формально, то предтечей жанра следует назвать именно его. Но следует иметь в виду, что Бурцев оказался родоначальником расследования, которое может осуществляться исключительно при помощи источников.

 

^ Низвержение Бурцева

 

После разоблачения Азефа Бурцев стал героем дня. Его имя не сходило со страниц эмигрантских газет, которые именовали Владимира Львовича «Шерлоком Холмсом русской революции». В Париже он считался главным специалистом по провокаторам. Сведения о них, помимо Бакая, которого Бурцев держал при себе неотлучно, поставлял ему и Леонид Менщиков. Но это благополучие длилось недолго: Бурцев не учел амбиций своих источников.

Менщиков с начала 1890-х годов заведовал Особым отделом Департамента полиции в Петербурге, где происходила регистрация и заагентуривание сексотов, а поэтому знал о провокаторах значительно больше, чем Бакай. Анонимные услуги революционерам он начал оказывать с 1905 года. Именно Менщиков подослал в ЦК эсеров таинственную даму под вуалью с первым предупреждением об Азефе. От заведования Особым отделом его вскоре после этого освободили, но он сохранил возможность тайно переписывать или похищать в подлинниках важные документы, разоблачающие деятельность охранного отделения. Появившись в 1909 году в Париже, Менщиков решил действовать самостоятельно. Роль Санчо Пансо при благородном идальго Владимире Львовиче ему совсем не улыбалась, да и Бакай, который к этому времени узнал своего покровителя достаточно хорошо, советовал Менщикову не иметь с ним дела.

По свидетельству журналиста и писателя Владимира Александровича Поссе (1862–1938), «в революционных кругах Бурцева не любили и не любят. Но почему-то прощают ему все увлечения и ошибки». Это общее нерасположение к Бурцеву объяснялось не только тем, что своей деятельностью он сеял внутрипартийную подозрительность, но и исключительной самонадеянностью и тщеславием, которые были свойственны этому человеку. Кроме того, Бурцев, непрестанно заботясь о своей репутации («малейшая неудача, и я мог бы поплатиться за нее не только свободой, но чем-то большим – своим именем»), был весьма небрежен в этом смысле по отношению к друзьям и соратникам, подтверждением чему служит история с профессором Рейснером.

М.А. Рейснер, узнав, что относительно его имени ходят некие подозрительные слухи, обратился к Владимиру Львовичу в декабре 1909 года за объяснениями. Бурцев ответил ему из Парижа: «Я ровно ничего сам не нашел, что бы подкрепляло эти слухи, но я слишком хорошо отношусь к вам, чтобы ответить экивоками. Скажу все, что мне передали. 1-й источник – очень-очень компетентный человек, говорит, что в Департаменте полиции в 1904 или в 1905 году получено заявление от вас с предложением услуг. 2-й источник – вне сомнения относительно достоверности утверждает, что то же самое слышали от видного охранника. Оба источника совершенно независимы друг от друга. Понять этих известий я не могу, но умолчать о них тоже не могу. Разберитесь в них вы».

Для семьи Рейснеров начались тяжелые дни. «Я оказался на положении подсудимого в каком-то дореформенном тайном трибунале, где от обвиняемого прячут свидетелей и не предъявляют никаких доказательств – не оправдывают и не обвиняют, но налагают на него позорное клеймо. И это клеймо на основании ваших источников вы наложили на меня, профессора, руководителя юношества, человека, который по самому своему характеру питает отвращение ко всякой лжи и притворству, связанным с политической конспирацией», – укорял Бурцева М. Рейснер. «Мне странно слышать этот упрек... – отвечал тот. – Вы говорите, что мои источники не заслуживают внимания, что они – клеветники, но за 4 года борьбы у меня не было ни одной ошибки, а я за это время решил ряд невероятных задач. [...] Пора перестать легкомысленно относиться к такого рода сведениям». «Мне стыдно, Львович, за вас как за друга, – писала в свою очередь Екатерина Рейснер, – и потому Бурцев-друг умер для меня навсегда. Остался единственно Бурцев-следователь, но будет время, и я публично скажу, что он такой же плохой следователь, как и друг».

Все это не помешало Бурцеву с гордостью заявить: «По поводу слухов о Михаиле Андреевиче я действую как революционер». Патетика всегда была в стиле Владимира Львовича. Он настолько не сомневался в своих источниках, что с легкостью распространял клевету о Рейснере редакторам всей радикальной прессы в Нью-Йорке, хвастая тем, что в портфеле у него лежат документы, доказывающие связь профессора с Департаментом полиции.

Когда доведенный до отчаяния Рейснер добился, наконец, от Бурцева признания того, что одним из его компетентных источников был Менщиков, и обратился с письмом к последнему, то в декабре 1912 года получил ответ следующего содержания: «Я предупредил Бурцева, т.к. сведения [о Рейснере] слишком неопределенны и основываются на разговорах, которые свидетели-охранники едва ли захотят подтвердить. То, сообщенное мною, ни в коем случае не подлежит оглашению. Помимо моей воли и без моего участия эти сведения сделались известны другим лицам и даже попали в искаженном виде в печать. Несомненно, что если бы три года назад я знал Бурцева так, как знаю его теперь, то никаких сведений я бы не дал ему вообще».

Поспешность, с которой Бурцев стремился оправдать свою славу великого разоблачителя, его слепое доверие к источникам нередко приводили к тому, что списки провокаторов публиковались без предварительной проверки, а в разряд шпионов люди порой попадали в результате того, что по рассеянности Владимир Львович одну фамилию спутал с другой. Он так увлекся своей новой ролью, что подставлял своих же источников. А с другой стороны, его крайняя непрактичность в сочетании с чувством саморекламы делали его игрушкой в руках последних. Последствия всего этого обернулись для Бурцева самым несчастливым образом. Из героя дня он сделался мишенью для справедливых и несправедливых нападок. «Бурцев по самонадеянности своей, непрактичности и малости литературного таланта наделал много ошибок таких, что его высечь в самую пору», – писал Амфитеатров Горькому в мае 1912 года.

В 1912 году в Нью-Йорке в издательстве Менщикова и с его предисловиями почти одновременно вышли две брошюры: «Не могу молчать!» Я. Акимова и «О разоблачителях и разоблачительстве» М. Бакая. Автор первой, некогда обвиненный Бурцевым в провокаторстве, требовал над ним суда. Брошюра Бакая представляла собой открытое письмо Бурцеву. «...За вами установилась громкая слава гениального разоблачителя; эта слава – несомненный результат крупного недоразумения, выросшего на почве разных случайностей. [...] В номере первом «Общего дела» вы скромненько заявили... что за последние полтора года нами было разоблачено более ста провокаторов... Сделано это во всяком случае не вами: сведения доставил и систематизировал я, – писал Бакай, – а огласила их редакция «Революционной мысли» [...] В деле Азефа вы несомненно отличились. Но ваш подвиг заключался не в том, что, как принято думать вы открыли шпиона... а в том, что вы заставили слепых соратников Азефа признать то, что было очевидным уже для всех остальных».

Брошюры Акимова и Бакая спровоцировали серию газетных статей, авторы которых в выражениях уже не стеснялись. Как подметил Амфитеатров, Бурцев «сделался чем-то вроде ярмарочный «головы турка», по которой без устали колотят». Вообще же, беда Бурцева была в том, что по своим личностным качествам он явно не подходил не только для работы журналиста-расследователя, но и просто журналиста. Даже самый горячий его защитник Амфитеатров так пишет Горькому о газете «Будущее»: «Это благодарнейшее дело в благодарнейшее время на благодарнейшей почве. Но у Бурцева ничего не выйдет. Не годится он для газеты, сам не годится. Первый номер был плох, второй – еще хуже. Одним провокаторством не проживешь, а идейной программы у него нет. Болтает что-то смутное...».

Заслуга Бурцева перед расследовательской журналистикой состоит вовсе не в разоблачении Азефа, которое само по себе к журналистскому расследованию никакого отношения не имеет. Это – личный успех Владимира Львовича Бурцева. Но зато именно Бурцев обратил внимание журналистов на необходимость источников информации при проведении расследования. Однако его печальный опыт общения со своими источниками должен послужить предупреждением всем, кто решил посвятить себя расследовательской журналистике.

 

◄◄ к содержанию ►►

См. об этом: Вейер Д. Нойес Д. Противоядие от летаргии//Журналист. 1994. №5. С. 35–36.

Цит. по кн.: М.Е. Салтыков-Щедрин в русской критике. М., 1959. С. 607.

Уллмен Дж. Указ. соч. С. 220.

Цит. по кн.: Чуднова Л.Г. Лесков в Петербурге. Л., 1975. С. 44.

Цит. по кн.: Чуднова Л.Г. Лесков в Петербурге. Л., 1975. С. 19.

Уоррен Р.П. Вся королевская рать. М., 1998. С. 142.

Там же. С. 142.

См. об этом: Оксман Ю. Пушкин в работе над «Историей Пугачева»//Пушкин А.С. Собр. соч. Т. VII. М., 1976. С. 326.

Иванов Н.Г. Пушкин на Бердах//Русский архив. 1900. Кн. II. С. 155.

Юдин П. Некоторые подробности пребывания Пушкина в Оренбурге//Русский архив. 1899. Кн. II. С. 137.

См. разбор А.С. Пушкиным статьи, напечатанной в «Сыне Отечества» в январе 1835 года. Цит. по кн.: Пушкин А.С. ПСС. Т. 9[1]. М., 1950. С. 389.

Там же. С. 272.

Цит. по кн.: Пушкин А.С. ПСС. Т. 9[1]. М., 1950. С. 267.

Кауфман А.Е. За кулисам печати//Исторический вестник. 1913. №7. С. 116.

См. об этом: Короленко В.Г. Дневник. Т. 2. Полтава, 1926. С. 187.

Кауфман А.Е. Из журнальных воспоминаний//Исторический вестник. 1912. №11. С. 626.

Короленко В.Г. Указ. соч. С. 186.

Старый журналист. Литературный путь дореволюционного журналиста. М; Л., 1930. С. 3, 45.

Кауфман А.Е. Из журнальных воспоминаний//Исторический вестник. 1912. №11. С. 611–625.

Гиляровский В.А. Мои 75 лет//Огонек. 1928. №46. С. 7.

Цит. по изд.: Бялый Г.А. Короленко – провинциальный публицист//УЗ ЛГУ. 948. №90. С. 243.

Маленький человек. О крахе общества «Дружина»//Волжский вестник. 1891. №257.

Там же.

Горький М. Собр. соч. М.; Л., 1933. Т. 18. С. 148.

Короленко В.Г. Избранные письма. Т. 2. М., 1933. С. 95.

См. об этом: Слинько А.А. Президент свободной России (В.Г. Короленко в годы революции)//Вече. 1995. Вып. 3. С. 138–150.

Цит. по: Слинько А.А. Указ. соч. С. 146.

Цит. по кн.: Букчин С.В. Судьба фельетониста. Минск, 1975. С. 58–59.

Дорошевич В.М. Как я попал на Сахалин. М., 1905. С. 14.

Дорошевич В.М. Как я попал на Сахалин. М., 1905. С. 65.

Там же. С. 81.

Там же. С. 71–72.

Амфитеатров А. Два слова.//Санкт-Петербургские ведомости. 1904. №12. С. 2.

Дорошевич В. Дело Скитских//Россия. 1899. №52. С. 2.

Там же.

Амфитеатров А. Указ. соч.

Русское слово. 1908. 7 дек.

Альбус Н. Последний из Дон-Кихотов//Возрождение. Париж. 1952. Тетр. 24. С. 146–155.

Альбус Н. Последний из Дон-Кихотов//Возрождение. Париж. 1952. Тетр. 24. С. 147, 148.

Амфитеатров А. На всякий звук. Спб., 1912. С. 150.

См. предисловие к кн.: Бурцев В.Л. В погоне за провокаторами. М.; Л., 1928.

Альбус Н. Указ. соч. С. 152.

Бурцев В.Л. В погоне за провокаторами. М.; Л., 1928. С. 44.

Очерк об Азефе написан в 1930 году. Цит. по кн.: Алданов М. Картины Октябрьской революции. СПб., 1999. С. 198.

Алданов М. Указ. соч. С. 200.

Бурцев В. Разговор между Кёльном и Берлином//Общее дело. 1909. №1.С. 4.

Цит. по кн.: Алданов М. Указ. соч. С. 200.

Цит. по обвинительному акту, опубликованному в журнале «Былое» (1908. №8).

Бурцев В. Разговор между Кёльном и Берлином//Общее дело. 1909. №1. С. 4.

Там же.

Поссе В.А. Воспоминания. Пг., 1923. С. 125.

Бурцев В.Л. В погоне за провокаторами. М; Л., 1928. С. 53.

Рейснер М.А. К общественному мнению. (Мое дело с Бурцевым). Спб., 1913. С. 31.

Там же. С. 36

Там же. С. 54, 56.

Там же. С. 48–49.

Там же. С. 57.

Рейснер М.А. К общественному мнению. (Мое дело с Бурцевым). Спб., 1913. С. 61.

Горький и русская журналистика начала XX века//Литературное наследство. Т. 95. 1988. С. 396–397.

Бакай М. О разоблачителях и разоблачительстве. Нью-Йорк, 1912. С. 55.

Горький и русская журналистика... С. 146.

Горький и русская журналистика...

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

Похожие:

История метода и современная практика iconДецентрализованная форма планирования
Современная практика менеджмента выделяет три основные формы внутрифирменного планирования
История метода и современная практика iconГрафик консультаций к государственному экзамену по специальности...
Общие вопросы проведения государственного экзамена, Теория и практика со, Современная пресс-служба
История метода и современная практика iconГрафик консультаций к государственному экзамену по специальности...
Общие вопросы проведения государственного экзамена, Теория и практика со, Современная пресс-служба
История метода и современная практика iconГрафик консультаций к государственному экзамену по специальности...
Общие вопросы проведения государственного экзамена, Теория и практика со, Современная пресс-служба
История метода и современная практика iconИнструкция для создания песочной картины
Теория и практика командообразования. Современная технология созда­ния команд / Под ред. Т. Д. Зинкевич-Евстигнеевой. Спб.: Речь,...
История метода и современная практика iconПодпольные
В. Н. Ганичев. Молодежная печать: история, теория, практика. М., Мысль. 1976. 286 с
История метода и современная практика iconСтакан дневник №47 Человек – это сумма убеждений
Вокруг метода Шичко не утихают споры. Есть даже мнение, что такого метода не существует вообще (!?). Слишком рано ушел от нас Геннадий...
История метода и современная практика iconИстория Китая с древнейших времен до наших дней. М.,1974
Березный Л. А. Начало колониальной экспансии в Китае и современная американская историография. М., 1972
История метода и современная практика iconЮридическая практика – это объективированный опыт индивидуально-правовой...
Юридическая практика является разновидностью социальной практики и в этой связи обладает теми же признаками, что и социальная практика,...
История метода и современная практика iconЮридическая практика – это объективированный опыт индивидуально-правовой...
Юридическая практика является разновидностью социальной практики и в этой связи обладает теми же признаками, что и социальная практика,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница