Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви


НазваниеХ. Ортега-и-Гассет Этюды о любви
страница2/9
Дата публикации11.07.2013
Размер1.16 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9
она, разверзнув между нами пропасть, делает его для нас недосягаемым. Любовь

- это сердца, бьющиеся рядом, это согласие; ненависть - это разногласие,

метафизическая распря, абсолютная несовместимость с предметом ненависти.

Теперь мы имеем некоторое представление о том, в чем заключается эта

активность, эта ревностность, которую мы, смею думать, выявили в любви и

ненависти и которая отсутствует в пассивных эмоциях, таких, как радость или

грусть. Не зря говорят: быть радостным, быть грустным. Это и в самом деле не

более чем состояние, а не деятельность, не радение. Грустный, будучи

грустным, пребывает в бездействии, равно как и веселый - будучи веселым.

Любовь же в мыслях достигает объекта и принимается за свое незримое, но

святое и самое жизнеутверждающее из всех возможных дело - утверждает

существование объекта. Поразмыслите над тем, что значит любить искусство или

родину: это значит ни на одно мгновение не сомневаться в их праве на

существование; это значит осознавать и ежесекундно подтверждать их право на

существование. Не так, впрочем, как это делает судья, знающий законы,

приговоры которого поэтому бесстрастны, а так, чтобы оправдательный приговор

был одновременно и поиском и итогом. И наоборот, ненавидеть - это значит в

мыслях убивать предмет нашей любви, истреблять его в своих помыслах,

оспаривать его право на место под солнцем. Ненавидеть кого-либо - значит

приходить в ярость от самого факта его существования. Приемлемо лишь

исчезновение его с лица земли.

Думаю, что у любви и ненависти нет признака более существенного, чем

только что отмеченный. Любить что бы то ни было - значит упорно настаивать

на его существовании; отвергать такое устройство мира, при котором этого

объекта могло бы не быть. Заметьте, однако, что это, по существу, то же

самое, что непрерывно вдыхать в него жизнь, насколько это доступно человеку

- в помыслах. Любовь - это извечное дарение жизни, сотворение и пестование в

душе предмета любви. Ненависть - это истребление, убийство в помыслах; к

тому же, в отличие от убийства, совершаемого один раз, ненавидеть - значит

убивать беспрерывно, стирая с лица земли того, кого мы ненавидим.

Если на этой высокой ноте обобщить те особенности, которые нами

выявлены, то мы придем к выводу, что любовь - это центробежный порыв души,

которая непрерывным потоком устремляется к объекту и обволакивает его

теплотой и довольством, превращая нас с ним в единое целое и утверждая

бесспорность его существования (Пфендер).
^ ЛЮБОВЬ У СТЕНДАЛЯ
I

(ПРИДУМАННАЯ ЛЮБОВЬ)

В голове Стендаля рождалось много теорий, однако теоретиком он не был

ни в коей мере. Этим, как, впрочем, и многим другим, он напоминает нашего

Бароху, у которого любая человеческая тема незамедлительно претворяется в

систему идей. При поверхностном взгляде и того и другого можно принять за

философов, по ошибке ставших писателями. Между тем все как раз наоборот.

Весьма красноречиво обилие созданных ими обоими теорий. У философа не бывает

больше одной. И в этом - коренное отличие между истинно теоретическим

темпераментом и тем, который его лишь отдаленно напоминает.

Теоретик выстраивает систему, побуждаемый к этому неодолимым

стремлением адекватно передавать реальность. А это обязывает его быть в

высшей степени осмотрительным и, среди прочего, поддерживать в строгом и

стройном единстве преизбыток своих идей. Поскольку действительность

ошеломляюще едина. Какой ужас испытал Парменид, осознав это! Между тем наши

мысли и чувства отрывисты, противоречивы и многообразны. У Стендаля и Барохи

идеи воплощаются в ткани языка, литературном жанре, посредством которого и

происходит лирическая эманация. Их теории - песни. Они мыслят pro и

contra[6] (вещь невозможная для мыслителя), любят и ненавидят в понятиях.

Вот почему они столь щедры на теории, разнородные и взаимоисключающие,

обязанные своим возникновением сиюминутному настроению. Теории, будучи

песнями, несут правду, но не о сути вещей, а о певце.

Поэтому-то я не склонен их осуждать. В сущности, ни Стендаль, ни Бароха

не претендовали на то, чтобы их считали философами; и если я привлек

внимание к этой неоднозначной черте их духовного облика, то только из

доставляющей радость потребности видеть всех такими, какие они есть. Их

принимают за философов. Tant pis! Но они ими не являются. Tant mieux![7]

Если с Барохой в данном случае все более или менее ясно, то со

Стендалем дело обстоит несколько сложнее, поскольку есть тема, на которую он

философствовал вполне серьезно. По стечению обстоятельств та же, которой

отдавал предпочтение Сократ, патрон всех философов. Ta erotika - вопросы

любви.

Трактат "De l'amour"[8] - одна из самых читаемых книг. Представьте, что

вы входите в будуар маркизы, актрисы или же просто светской дамы.

Осматриваетесь в ожидании хозяйки. Первыми, конечно, внимание привлекают

картины (и почему это на стенах непременно должны висеть картины?). И почти

всегда - ощущение прихотливости, оставляемое живописным полотном. В данном

случае картина такова; однако она с успехом могла быть и совсем иной. Нам

так не хватает того щемящего волнения, которое охватывает при встрече с

чем-то предугаданным. А потом взгляд скользнет по мебели, по книгам, лежащим

тут и там. Задержится на обложке - и что же на ней? "De l'amour". Полагая,

что им надлежит разбираться в любви, маркиза, актриса и светская дама

обзаводились источником просвещения, подобно человеку, который вместе с

автомобилем покупает и руководство по двигателям внутреннего сгорания.

Книга читается с упоением. Стендаль всегда повествует, даже когда он

рассуждает, обосновывает и теоретизирует. На мой взгляд, он - лучший из всех

рассказчиков, архирассказчик перед лицом Всевышнего. Однако достоверна ли

его теория любви как кристаллизации? Почему никто не посвятил ей серьезного

исследования? О ней судачили, но никто не подверг ее тому анализу, какого

она заслуживала.

Неужели она того не стоила? В сущности говоря, любовь, согласно этой

теории, не что иное, как порождение фантазии. Не в том дело, что в любви

свойственно ошибаться, а в том, что по природе своей она сама есть

заблуждение. Мы влюбляемся, когда наше воображение наделяет кого-либо не

присущими ему достоинствами. Впоследствии дурман рассеивается, а вместе с

ним умирает любовь. Это еще определеннее, чем объявить по обыкновению любовь

слепой. Для Стендаля она больше чем слепая - придуманная. Она не только не

видит реальности - она ее подменяет.

Достаточно приглядеться к этой доктрине сегодня, чтобы уяснить время и

место ее создания: это типичное порождение европейского XIX столетия. Она

отмечена двумя его характернейшими особенностями - пессимизмом и

позитивизмом. Теория "кристаллизации" идеалистична, поскольку во внешнем

объекте, на котором сосредоточены наши помыслы, она видит всего лишь

проекцию субъекта. Со времен Ренессанса европеец предрасположен к взгляду на

мир как на эманацию духа[9]. До XIX века этот идеализм был преимущественно

радостным. Мир, который проецирует субъект, по-своему реален, доподлинен и

значителен. Между тем теория "кристаллизации" пессимистична. Цель ее -

доказать, что естественные, по нашему убеждению, душевные порывы не что

иное, как особые, из ряда вон выходящие явления. Так, Тэн пытается убедить

нас, что нормальное восприятие всего лишь освященное временем коллективное

заблуждение. И это типично для теоретической мысли минувшего столетия.

Нормальное познается через анормальное, возвышенное - через низменное.

Достойна удивления потребность доказать, что Мироздание - абсолютное quid

pro quo, самодовлеющая глупость. Моралист пытается убедить вас в том, что

альтруизм - это затаенный эгоизм. Дарвин методично опишет ту деятельность по

упорядочиванию жизни, которую проводит смерть, и увидит основу жизни в

борьбе за существование. Карл Маркс сходным образом представит классовую

борьбу как движущую силу истории[10].

Между тем истина настолько далека от этого непреклонного пессимизма,

что ей удается подчас укорениться и в нем самом, хотя мрачный мыслитель об

этом и не подозревает. Пример тому - теория "кристаллизации". Из нее в

конечном счете следует, что человек любит только то, что достойно его любви.

Однако, не найдя ничего подобного в действительности, он прибегает к своей

фантазии. Именно выдуманные достоинства и порождают любовь. Куда как просто

счесть иллюзорным нечто совершенное. Однако тот, кто так поступает, забывает

об одном самоочевидном факте. Если нечто совершенное не существует, откуда

мы знаем о его существовании? Если в реальной женщине нет тех качеств,

которые способны вызвать у нас пылкую страсть, в каком чудесном ville

d'eaux[11] мы видели призрачную женщину, способную покорить нас?

Заключенная в любви доля обмана очевиднейшим образом преувеличивается.

Заметив, что подчас качества любимого человека в действительности совсем

иные, нам надо спросить себя, не является ли вымышленной сама любовь.

Психология любви должна весьма недоверчиво относиться именно к подлинности

исследуемого чувства. На мой взгляд, самая сильная сторона трактата Стендаля

- это предположение, что есть любовные истории, которые таковыми не

являются. Что же еще означает известная классификация родов любви:

amour-gout, amow-vanite, amour-passion[12] и т. д. Вполне естественно, что

если зарождающееся чувство отнесено к любви по ошибке, то ложным будет все,

что с ним связано, и прежде всего объект, который его вызвал.

Истинной, по Стендалю, является только "любовь-страсть". Думается, что

и это понятие слишком широко. "Любовь-страсть" также поддается дальнейшей

дифференциации. Причина ложной любви не только в тщеславии или в gout. Есть

и иной источник подлога, более непосредственный и исконный. Любовь - это

эмоциональная деятельность, снискавшая наибольшую хвалу. Поэты испокон веков

украшали ее и прихорашивали своими косметическими средствами, наделяя при

этом странной, беспредметной реальностью, отчего, еще не испытав, мы ее уже

знаем, о ней размышляем и готовы ей себя посвятить, как какому-либо виду

искусства или ремеслу. Итак, представьте себе мужчину или женщину, для

которых любовь in genere[13], в некой абстракции, - идеал их жизненного

поведения. Они будут постоянно жить под знаком мнимой влюбленности. Им не

нужно ожидать, пока заструится ток любви от определенного объекта; они

довольствуются первым попавшимся. При этом любят саму любовь, а тот, кого

любят, в сущности, всего лишь предлог. Человек, с которым это происходит,

если он не чужд размышлений, наинепременнейше придумает теорию

"кристаллизации".

Стендаль - один из тех, кто любит любить. В своей недавней книге

"Интимная жизнь Стендаля" Авель Боннар пишет: "От женщин он требует лишь

подтверждения своих иллюзий. Он влюбляется, чтобы не чувствовать

одиночества; впрочем, по правде говоря, его любовные отношения на три

четверти - плод его собственной фантазии".

Есть два типа теорий любви. Один из них составляют расхожие

представления, общеизвестные истины, не вытекающие из реальности

привлекаемого в доказательство материала. Другой включает более глубокие

взгляды, основывающиеся на личном опыте. В наших умозаключениях о любви

проглядывают контуры любовных отношений каждого из нас.

Случай Стендаля абсолютно ясен. Речь идет о человеке, который не только

никогда по-настоящему не любил, но которого также никогда и не любили. Его

жизнь была заполнена псевдолюбовью. Между тем псевдолюбовь оставляет в душе

только горький осадок подлога, воспоминание о том, как она испарилась. Если

вглядеться в стендалевскую теорию и проанализировать ее, то окажется, что

все в ней поставлено с ног на голову; кульминационная фаза любви

представлена здесь как ее финал. Как объяснить то обстоятельство, что любовь

умирает, хотя ее объект остается все тем же? Следовало хотя бы предположить

- как это сделал Кант в теории познания, - что не объект наших любовных

чувств управляет ими, а, как раз наоборот, наша взбудораженная фантазия

созидает объект. Любовь, умирает, если она родилась по недоразумению.

Эмоциональный опыт Шатобриана привел его к прямо противоположным

выводам. Вот человек, неспособный на большое чувство, который был наделен

даром вызывать истинную любовь. Немало женщин встретил он на своем пути, и

все они сразу и навсегда были охвачены любовью. Сразу и навсегда. Шатобриан,

пожалуй, был обречен на создание доктрины, согласно которой истинная любовь

бессмертна и рождается в мгновение ока.
^ II

(СРАЗУ И НАВСЕГДА)


Сопоставление любовных историй Шатобриана и Стендаля с психологической

точки зрения в высшей степени продуктивно и поучительно для тех, кто

легковесно рассуждает об образе Дон Жуана. Вот два человека, наделенные

огромной творческой силой. Никто не назовет их волокитами - нелепый образ, к

которому был сведен тип Дон Жуана в представлениях примитивных и недалеких

людей. И тем не менее оба они щедро тратили душевную энергию на то, чтобы

кого-то полюбить. Вполне понятно, что им это не удавалось. Видимо,

самозабвенное упоение любовью не для возвышенных душ. Тем не менее они

упорно к этому стремились и почти всегда проникались убеждением в своей

влюбленности. Любовные истории значили для них неизмеримо больше, чем

творчество. Любопытно, что только творчески бесплодные люди убеждены, что к

науке, искусству или политике следует относиться серьезно, а любовные

истории презирать, как нечто низменное и пустое. Мне в данном случае все

равно: я ограничиваюсь констатацией того факта, что великие умы человечества

были, как правило, людьми не слишком серьезными, если исходить из

petite-bourgeoise[14] точки зрения на эту добродетель.

Однако для осмысления донжуанства немаловажны отличия между Стендалем и

Шатобрианом. Именно Стендаль окружал женщину неослабным вниманием. Между тем

истинный Дон Жуан - полная его противоположность. Дон Жуан не таков; он выше

треволнений, погружен в меланхолию и, вероятнее всего, ни одну женщину не

удостаивал вниманием.

Самое большое заблуждение, в которое можно впасть, - это искать

сходства с Дон Жуаном в мужчинах, которые всю жизнь домогаются женской

любви. В лучшем случае так будет определен пошлый и вульгарный тип Дон

Жуана, однако куда вероятнее, что эти наблюдения выведут нас на совсем иной

человеческий тип. Что если, желая дать определение поэту, мы сосредоточим

внимание на плохих поэтах? Коль скоро плохой поэт не поэт, ничего, кроме

бесплодных потуг, усердия, бешеной активности и рвения, мы в нем не

обнаружим. Плохой поэт компенсирует отсутствие вдохновения привлекающей

внимание мишурой - шевелюрой и экстравагантными галстуками. Точно так же Дон

Жуан - труженик, который ежедневно подвизается на ниве любви, этот Дон Жуан,

как две капли воды "похожий" на Дон Жуана, в действительности лишь его

отрицание и его оболочка.

Дон Жуан не тот, в ком женщины пробуждают страсть, а тот, кто

пробуждает страсть в женщинах. Вот она, одна из бесспорных истин о природе

человека, над которой следовало бы поразмыслить писателям, обратившимся в

последнее время к столь важной теме донжуанства. Не секрет, что некоторых

мужчин женщины одаривают особо благосклонным и неослабевающим вниманием. Вот

где богатая пища для размышлений. Чем объясняется столь удивительный дар?

Какая тайна жизни кроется за этой притягательностью? С другой стороны,

наивно, да и непродуктивно критиковать тот или иной неясный образ Дон Жуана,

плод чьей-то досужей фантазии. У проповедников есть одна давняя слабость -

придумывать глупого манихейца, дабы без труда опровергать манихейство как

таковое.

Стендаль сорок лет посвятил разрушению бастионов женского пола. Он

выпестовал целую стратегическую программу с первопричинами и отдаленными

следствиями. Отступая, он снова шел вперед, упорствовал и отчаивался, упрямо

преследуя цель. А результат равен нулю. Стендаль не снискал любви ни одной

женщины. И это не должно особенно удивлять. Такова участь большинства

мужчин. Хотя часто, скрадывая горечь неудач, сплошь и рядом за большую

любовь склонны принимать весьма пресную женскую преданность и покорность,

результат многих и многих усилий. Схожее происходит и в области эстетических

впечатлений. Мало кто из живших на свете людей знает подлинную радость от

встречи с искусством. И потому готовы видеть ее в той дрожи, которая

охватывает нас во время вальса, или интересе к интриге, возбуждаемом чтивом.

Любовные истории Стендаля были псевдолюбовью подобного рода. Авель

Боннар в своей книге "Интимная жизнь Стендаля" на этом особенно не

настаивает, что побудило меня написать эти строки. Подобные уточнения

немаловажны, поскольку они объясняют коренной просчет стендалевской теории

любви. В основу этой теории был положен ложный опыт.

Стендаль полагает - в соответствии со своим опытом, - что любовь

"создается" и умирает. И то и другое свойственно псевдолюбви.

Для Шатобриана же, наоборот, любовь - это некая "данность". Ему не

приходится прилагать усилий. Стоит женщине познакомиться с ним, как она

сразу оказывается во власти некой таинственной электризующей силы. Она

отдается безоговорочно и всецело. Почему? Вот загадка, которую должны были

бы разгадать исследователи донжуанства. Шатобриан некрасив. Невысокий и

сутулый. Вечно раздраженный, мнительный и замкнутый. Его привязанность к

любящей его женщине длилась восемь дней. Между тем женщина, испытавшая

страсть в двадцать лет, до восьмидесяти хранила любовь к "гению", хотя ей не

суждено было больше его видеть. Тому есть немало доказательств.

Один из многих примеров: маркиза де Кюстин[15], "самые роскошные

волосы" Франции. Она принадлежала к одной из знатнейших семей и отличалась

редкой красотой. Во время революции ей, почти ребенку, грозит гильотина. Ее

спасает любовь, вспыхнувшая в неком сапожнике, члене Трибунала. Она

эмигрирует в Англию. Время возвращения на родину совпадает с публикацией

"Аталы" Шатобриана[16]. Она знакомится с автором, и тотчас ее охватывает

безумная любовь. Следуя прихоти Шатобриана, известного своими причудами, она

должна была купить замок Фервак, старую родовую усадьбу, в которой Генрих IV

провел одну ночь. Маркиза, кое-как поправив свои дела, расстроенные за годы

эмиграции, собирает необходимую сумму и покупает замок. Однако Шатобриан не

торопится ее навещать. В конце концов он проводит там несколько дней - часы,

исполненные блаженства для этой охваченной страстью женщины. Шатобриан

читает двустишие, нацарапанное Генрихом IV на камине охотничьим ножом:

"La dame de Fervaques

merite de vives attaques"[17].

Счастливые часы проходят быстро и невозвратно. Шатобриан уезжает, чтобы

больше, в сущности, и не возвращаться: его влекут новые острова любви.

Проходят месяцы, годы. Маркиза де Кюстин близка к семидесяти. Она показывает

замок некому посетителю. Оказавшись в комнате с огромным камином, тот

спрашивает: "Так вот оно, то место, где Шатобриан был у ваших ног?" Она же,

вспыхнув, изумившись и даже как будто оскорбившись, в ответ: "Да что вы,

сударь, что вы, нет: я - у ног Шатобриана!"

Эта разновидность любви, при которой человек раз и навсегда

растворяется в другом человеке, Стендалю была неизвестна. Поэтому он был

убежден, что любовь всегда со временем убывает, хотя в действительности все

обстоит как раз наоборот. Истинная любовь, рожденная в сокровенных глубинах

человека, по-видимому, не может умереть. Она навсегда остается в

чувствительной душе. Обстоятельства - к примеру, разлука - могут лишить ее

питательной среды; и тогда эта любовь будет чахнуть и превратится в

трепещущую ниточку, в едва ощутимо бьющийся в подсознании ключ сердечной

привязанности. И все же она не умрет. Ее эмоциональный состав не изменится.

Благодаря этой неизменной основе человек, который любил, будет и впредь

чувствовать себя связанным нерасторжимыми узами с возлюбленной. Судьба может

развести его с любимой, изменив его положение в физическом или социальном

пространстве. Что с того - любовь остается в нем. Таков высший, наивернейший

признак подлинной любви: как бы находиться рядом с любимым, быть в общении

более тесном, близости более сокровенной, чем пространственные. Это значит

пребывать в истинно жизненном контакте.

Есть и более точное слово, хотя и несколько специальное, научное: быть

онтологически вместе с любимым, верным его изменчивой судьбе. Женщина,

любящая преступника, где бы она ни находилась, душою будет с ним в тюрьме.
^ III

(ЛЮБОВЬ К СОВЕРШЕНСТВУ)


Широко известна метафора, которая позволила Стендалю определить свою

теорию любви словом "кристаллизация". Если в соляные копи Зальцбурга бросить

веточку и вытащить ее на следующий день, то она оказывается преображенной.

Скромная частица растительного мира покрывается ослепительными кристаллами,

вязь которых придает ей дивную красоту. Согласно Стендалю, в душе,

наделенной даром любви, происходят сходные процессы. Реальный облик женщины,

запав в душу мужчины, мало-помалу преображается вязью наслаиваемых фантазий,

которые наделяют бесцветный образ всей полнотой совершенства.

Эта известная теория всегда казалась мне в высшей степени ложной.

Пожалуй, единственно продуктивным в ней является вывод (пусть даже скорее

угадываемый, чем сформулированный), что любовь в известном смысле - это

стремление к совершенству. Исходя из этого, Стендаль вынужден допустить, что

совершенства - плод нашего воображения. Однако специально он на этом не

останавливается, поскольку для него это - самоочевидная вещь, занимающая в

его теории весьма скромное место; он ни в коей мере не ощущает, что речь

идет о самой значительной, самой глубокой, самой загадочной особенности

любви. Теорию "кристаллизации" волнуют главным образом причины разочарований

в любви, утраты иллюзий; то есть почему охладевают, а не почему влюбляются.

Стендаль, как настоящий француз, становится поверхностным, как только

переходит к общим рассуждениям. Он проходит мимо грандиозного,

первостепенной важности явления, скользнув по нему взглядом и не удивившись.

Между тем способность удивляться тому, что принято считать очевидным и

естественным, дана именно философу. Вспомним, как Платон идет напрямик, без

колебаний затрагивая болезнетворный нерв любви. "Любовь - это вечная страсть

порождать себя в красоте"[18]. "Какая наивность!" - скажут дамы, доктора

любовных наук, за коктейлем в отеле "Ритц", в любом уголке мира. Дамы не

подозревают, какую радость они доставили философу, с улыбкой про себя

отметившему, что его слова вызвали снисхождение в прелестных женских

глазках. Им и невдомек, что, когда философ говорит им о любви, он не только

не флиртует с ними, но абсолютно к ним безразличен. Как заметил Фихте,

философствовать - это не что иное, как не жить, точно так же как жить - это

не что иное, как не философствовать. Сколь сладостен дар выключаться из

жизни, исчезать в некое скрытое от глаз измерение! И чем лучше философ

владеет этим даром, тем скорее женщина сочтет его наивным. В теории любви

ее, равно как и Стендаля, интересуют психологические тонкости и анекдоты,

которые, конечно же, заслуживают внимания, лишь бы при этом не выпадали из

поля зрения коренные проблемы сердечных чувств, и среди них наиважнейшая -

та, которую Платон сформулировал двадцать пять веков тому назад.

Отклоняясь от темы, коснемся вкратце этого кардинального вопроса.

В платоновском словаре под красотой подразумевается то, что мы привыкли

называть "совершенством". С известной осторожностью, при этом неукоснительно

оставаясь в кругу рассуждений Платона, можно сказать, что суть его концепции

сводится к следующему: любовь непременно включает в себя стремление любящего

соединиться с другим человеком, которого он считает наделенным каким-то

совершенством. Другими словами, это - влечение нашей души к чему-то в

известном смысле замечательному, превосходному, высшему. Сердечные чувства -

а точнее, любовная страсть - порождаются не нами, а вызвавшим наше

восхищение объектом. При этом то обстоятельство, что он может быть.

совершенным как от природы, так и лишь в нашем представлении, не имеет

никакого значения. Пусть читатель представит себе состояние влюбленности,

при которой объект любви лишен для любящего малейшего оттенка совершенства,

и он увидит, что это невозможно. Итак, влюбиться - значит почувствовать себя

очарованным чем-то (ниже мы проиллюстрируем, что это означает); в то же

время нечто может очаровать, если оно является или кажется совершенным. Я не

утверждаю, что любимый должен казаться во всех отношениях совершенным, -

ошибка Стендаля именно в этом. Достаточно, чтобы он был совершенным в

каком-либо смысле, поскольку совершенство в человеческих представлениях -

это не абсолютно идеальное, а то, что отличается особенно высокими

достоинствами, что превосходит окружающее.

Но это лишь одна сторона вопроса. Вторая заключается в том, что мы

начинаем стремиться к близости с человеком, наделенным этими высокими

достоинствами. Что понимать под словом "близость"? По искреннему признанию

самых истовых влюбленных, они не испытывали - во всяком случае, как нечто

поглощающее все их помыслы - потребности в физической близости. Это очень

деликатная тема, требующая полной определенности. Речь не о том, что любящий

не жаждет также и интимной близости с возлюбленной. Однако раз он ее "также"

жаждет, было бы неверным сказать, что только этого он и жаждет.

Пора отметить еще одно немаловажное обстоятельство. Никем отчетливо не

осознавалось - пожалуй, лишь за исключением Шелера - различие между

"любовной страстью" и "любовным инстинктом", отчего под первой, как правило,

подразумевается второе. Бесспорно, в человеке почти всегда инстинкты

переплетены с внеинстинктивными проявлениями душевного и даже духовного

свойства. С инстинктом в чистом виде мы встречаемся в редчайших случаях.

Распространенное представление о "плотской любви", на мой взгляд, не вполне

обоснованно. Испытывать исключительно физическое влечение трудно, и не часто

это встречается. Как правило, чувственности сопутствуют и сочетаются с ней

проявления эмоционального подъема, восхищение телесной красотой, симпатия и

т. д. Тем не менее случаев абсолютно чувственного, инстинктивного влечения

более чем достаточно, чтобы отличать его от "любовной страсти". Отличие

оказывается особенно явственным в двух крайних ситуациях: когда плотское

влечение подавляется доводами морали или обстоятельствами или когда,

наоборот, преизбыток его вырождается в сладострастие. Ясно, что в обоих

случаях, в отличие от любви, крайняя похоть - точнее, даже бескрайняя похоть

- существует независимо от объекта. Влечение томит до появления человека или

ситуации, способных его удовлетворить. В результате ему безразлично, кто

именно послужит удовлетворению. Инстинкт не знает предпочтений, когда он не

более чем инстинкт. Поэтому-то он и не является порывом к совершенству.

Если любовный инстинкт и гарантирует сохранение рода, то он не

обеспечивает его совершенствование. И наоборот, истинная любовная страсть,

восхищение другим человеком, его душой и телом, в нерасторжимом единстве,

испокон веков не могла не быть великой силой, способствующей

совершенствованию рода человеческого. Вместо того чтобы существовать

независимо от объекта, она неизменно получает жизненный импульс от

возникающего на нашем пути человека, отличающегося некими выдающимися

достоинствами, способными вызвать сердечный порыв.

Стоит только его ощутить, как любящий испытывает необъяснимую

потребность растворить свою личность в личности другого человека и,

наоборот, вобрать в свою личность личность любимого. Загадочное стремление!

В то время как в остальных жизненных проявлениях для нас нет ничего более

неприемлемого, чем вторжение другого в наше индивидуальное бытие, отрада

любви состоит в том, чтобы почувствовать себя в метафизическом смысле

способным впитать как губка чужую личность в такой степени, чтобы лишь в

единстве, являя "личность в двух лицах", находить удовлетворение. Это

напоминает доктрину сенсимонистов, согласно которой реальная человеческая

особь представляет собой мужчину и женщину одновременно. Впрочем, в этой

доктрине никак не отражена неодолимая потребность в слиянии. Когда любовь

неподдельна, она претворяется в более или менее осознанное желание видеть в

ребенке некий символ и вместе с тем реальное воплощение достоинств любимого.

Это третье звено, берущее начало в любви, по-видимому, отражает во всей

изначальной чистоте ее суть. Ребенок - это и не отец и не мать, а их

персонифицированное единство и безграничное стремление к совершенству,

ставшее физической и духовной реальностью. Наивный Платон был прав: любовь -

это вечная страсть порождать себя в прекрасном, или, как выразил это один из

неоплатоников, Лоренцо де Медичи, appetito di bellezza.

Теоретическая мысль нового времени охладела к космологии и прониклась

почти исключительно психологическими интересами. Тонкости психологии любви,

нагромоздившей казуистические арабески, отвлекли наше внимание от этого

коренного и одновременно вселенского аспекта любви. Итак, мы вступаем в

область психологии, хотя и вразрез с ее принципами, памятуя, что пестрая

история наших любовных переживаний, со всеми их виражами и казусами,

представляет собой не более как результат действия этой коренной и

вселенской силы, которую наш душевный мир - примитивный или утонченный,

бесхитростный или изощренный, той или иной эпохи - способен был лишь

осваивать и воплощать в различные формы. Погружая турбины и иные, маленькие

или большие, механизмы в поток, не стоит забывать о его первозданной

движущей силе.
^ IV

(РАЗНООБРАЗИЕ ЛЮБВИ)


Нельзя отрицать, что теория "кристаллизации" на первый взгляд содержит

в себе одну бесспорную истину. Действительно, в сфере любовных дел у нас

сплошь и рядом открываются глаза на собственные ошибки. Мы наделили любимого

человека отсутствующими у него достоинствами и совершенствами. Не признать

ли в таком случае правоту Стендаля? Пожалуй, не стоит. Случается, что один

только преизбыток правоты не позволяет быть правым. Было бы более чем

странно, если, ошибаясь на каждом шагу во взаимоотношениях с реальностью, в

любви мы оказались бы абсолютно прозорливыми. Мы то и дело усматриваем

иллюзорные свойства у вещей вполне реальных. Для человека видеть что бы то

ни было, а особенно оценивать - значит непременно дополнять его. Еще Декарт

отметил, что, выглядывая в окно и думая, что видит людей, он заблуждался.

Что же он видел на самом деле? Chapeaux et manteaux: rien de plus[19]. (Не

правда ли, это наблюдение вполне могло принадлежать

художнику-импрессионисту: на ум невольно приходит картина Веласкеса "Les

petits chevaliers"[20], хранящаяся в Лувре, с которой Мане сделал копию).

Строго говоря, никто не видит реальность такой, какая она есть. Если бы это

произошло, то день великого прозрения был бы последним днем жизни на Земле.

Тем не менее мы полагаем, что наше восприятие адекватно отражает реальность

и позволяет сквозь призрачный туман вскрыть скелет мира, великие

тектонические складки. Многим, пожалуй даже большинству, недоступно и это:

они довольствуются словами и намеками, как сомнамбулы, бредут по жизни,

ограничив себя набором условностей. То, что мы называем гениальностью, на

самом деле всего лишь редко встречающаяся чудесная способность расширять

просвет в этом тумане фантазий и воочию видеть новый, дрожащий от

пронзительной наготы сколок доподлинной реальности.

Итак, то, что кажется верным в теории "кристаллизации", является лишь

частным проявлением общей закономерности. В известном смысле вся наша

духовная жизнь - это кристаллизация. А значит, данная особенность любви -

явление общего порядка. В конце концов, можно было бы допустить, что во

время влюбленности процесс кристаллизации значительно усиливается. Но

подобное предположение в корне ошибочно, и уж во всяком случае, ложно

стендалевское понимание. Представления влюбленного не более иллюзорны, чем

наше мнение о политике, артисте, бизнесмене и т. д. Судя по всему, люди в

вопросах любви столь же недалеки или прозорливы, как и вообще в своих

суждениях о ближнем. Почти все мы близоруки в своей оценке людей - самого

сложного и тонкого явления в мире.

Чтобы покончить с теорией кристаллизации, достаточно вспомнить те

случаи, в которых она очевиднейшим образом отсутствует: это наиболее

распространенные случаи любви, когда оба любящих не теряют рассудка и,

насколько это возможно, не впадают в ошибку. Теории любовных влечений

следовало бы начать с прояснения наиболее типичных форм, вместо того чтобы с

самого начала сосредоточиваться на исключительном в исследуемом явлении.

Дело в том, что подчас, вместо того чтобы искать женщину, наделенную некими

дорогими его сердцу достоинствами, мужчина вдруг обнаруживает в какой-нибудь

женщине свойства, о которых он до сих пор и не подозревал. Заметьте, что

речь идет исключительно о женских свойствах. Как могут они, столь

непредсказуемые, быть плодом воображения мужчины? И наоборот, как могут быть

мужские достоинства плодом воображения женщины? Доля истины, заключающаяся в

самом факте предчувствий и как бы выдумывании достоинств, еще не

обнаруженных в реальности, не имеет ничего общего с идеей Стендаля. Мы еще

остановимся на этом скрытом от глаз аспекте.

Прежде всего, в наблюдении, лежащем в основе этой теории, допущена

грубейшая ошибка. Предполагается, судя по всему, что состояние влюбленности

сопряжено со сверхактивностью сознания. Стендалевская кристаллизация

сопровождается всплеском душевной энергии, обогащением внутреннего мира.

Между тем следует признать, что влюбленность - это состояние душевного

убожества, при котором наша внутренняя жизнь скудеет, нищает и парализуется.

Я сказал "влюбленность". Во избежание трюизмов, изобилующих в

рассуждениях о любви, необходимо внести известную ясность в употребление

терминов. Словом "любовь", столь простым и коротким, покрывается масса

значений, настолько различных, что впору отказаться видеть в них что-либо

общее. Мы говорим о "любви к женщине"; но также и о "любви к Богу", "любви к

родине", "любви к искусству", "сыновней любви" и т. д. Одно и то же слово

опекает и окликает столь многоликий и беспокойный мир.

Можно оспаривать употребление слова, если за ним стоят понятия, не

связанные между собой, коренным образом лишенные общей для них основы. Так,

слово "лев", употребляемое для обозначения царя зверей, является

одновременно именем римских пап и названием испанского города. По воле

случая одна фонема обременена различными значениями, которые отсылают нас к

различным характеризуемым ими объектам. Лингвисты и логики говорят в

подобных случаях о "полисемии", поскольку слово имеет множество значений.

Имеем ли мы дело с одним и тем же явлением, когда слово "любовь"

встречается нам в приведенных выше выражениях? Есть ли какая-то органичная

связь между "любовью к науке" и "любовью к женщине"? Сопоставив оба душевных

состояния, мы обнаруживаем, что почти во всем они отличаются. Однако же есть

одна общая для них особенность, которую позволяет выявить детальный анализ.

Сосредоточив внимание только на ней, абстрагировавшись от остальных свойств,

присутствующих в обоих душевных состояниях, можно было бы определить, что

же, собственно говоря, надо понимать под "любовью". В свойственной нам

ложной манере раздвигать границы частного явления мы определяем этим словом

соответствующее состояние души как таковое, в то время как оно является

следствием целого ряда факторов, а не только "любви" и даже не только

переживаний.

К сожалению, последние сто лет психология не воспринималась как часть

культуры, а усилия психологов сводились, как правило, к разглядыванию в

увеличительное стекло, используемое и поныне для изучения человеческой

психики.

Любовь, если быть предельно точными[*Имеется в виду именно любовь, а не

то состояние, в котором находится любящий], - это самодостаточная

эмоциональная деятельность, направленная на любой объект, одушевленный или

неодушевленный. Будучи "эмоциональной" деятельностью, она, с одной стороны,

отличается от функций интеллекта - осознавать, внимать, размышлять,

вспоминать, воображать, а с другой - от желания, с которым ее сплошь и рядом

путают. Испытывая жажду, хотят выпить воды, однако ее при этом не любят.

Любовь, бесспорно, порождает желания, однако сама по себе любовь и желание

не одно и то же. Мы хотим жить на родине и желаем ей процветания, "потому

что" ее любим. Наша любовь предшествует этим желаниям, прорастающим из нее,

как ростки из семени.

Будучи эмоциональной "деятельностью", любовь отличается от пассивных

чувств, таких, как радость или грусть. Последние напоминают краски, которыми

расцвечивается наша душа. Грусть и радость - "состояния", и пребывают в них

в полной прострации. Радость сама по себе бездеятельна, однако она может

служить причиной действий. Между тем любовь не просто "состояние", но

деятельность в направлении любимого. Я имею в виду не порывы тела и духа,

вызываемые любовью, а то, что в самой природе любви заложена потребность

человека преодолевать границы своего "я" в стремлении к тому, что он любит.

И за тридевять земель от объекта, не помышляя о нем и о встрече с ним, если

только мы любим, мы будем обволакивать его на расстоянии теплым,

жизнетворящим потоком. Со всей определенностью это докажет сравнение любви с

ненавистью. Ненависть к кому-либо или чему-либо не пассивное "состояние",

как состояние грусти, а некое действие, жуткое отрицающее действие,

разрушающее в воображении объект ненависти. Признание факта существования

специфической эмоциональной деятельности, отличной от любой иной

деятельности нашего тела или нашей души, будь то интеллектуальная,

чувственная или же волевая, представляется мне чрезвычайно важным для

подлинной психологии любви. Касаясь этого вопроса, как правило,

ограничиваются описанием результатов. Крайне редко в ходе анализа цепко

ухватывается сама любовь в ее своеобразии и отличиях от других

психологических явлений.

Теперь не кажется уже столь неприемлемым предположение, что между

"любовью к науке" и "любовью к женщине" есть нечто общее. Эта эмоциональная

деятельность, этот наш теплый, жизнетворящий интерес к некому явлению может

с равным успехом быть обращен к женщине, участку земли (родине) или роду

человеческой деятельности - спорту, науке и т. д. Стоит также добавить, что,

вне всякого сомнения, в "любви к науке" или в "любви к женщине" все, что не

относится к собственно эмоциональной деятельности, непосредственно с любовью

не связано.

В очень многих "любовных историях" истинная любовь почти отсутствует.

Есть желание, любопытство, настойчивость, одержимость, непритворный обман

чувств, но не этот жар утверждения существования другого, каким бы ни было

его отношение к нам. Что же касается "любовных историй", то не стоит

забывать, что они включают в себя кроме любви sensu stricto немало иных

элементов.

В широком смысле слова мы привыкли называть любовью "влюбленность" -

чрезвычайно сложное душевное состояние, в котором собственно говоря любовь

играет второстепенную роль. Именно ее имеет в виду Стендаль, расширительно

назвавший свою книгу - "О любви", продемонстрировав тем самым ограниченность

своего философского кругозора.

Итак, эта "влюбленность", которую теория кристаллизации представляет

как душевную сверхактивность, на мой взгляд, является скорее оскудением и

частичным параличом жизни нашего сознания. Подчиняясь ей, мы кое-что

утрачиваем по сравнению с обычным состоянием, а не приобретаем. Это

вынуждает нас обрисовать в самых общих чертах психологию сердечного порыва.
^ V

(ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТЬ И ОДЕРЖИМОСТЬ)


Прежде всего отметим, что "влюбленность" непосредственно связана с

заинтересованностью.

Стоит обратиться к жизни нашего сознания, как мы обнаруживаем там

множество явлений мира внешнего и внутреннего. Эти явления, которые, одно за

другим, удерживаются в памяти, не свалены там беспорядочной грудой. Они

расположены в известном порядке, некой иерархии. В самом деле, что-либо одно

неизменно выделено, предпочтено другому, особым образом высвечено, как если

бы наш внутренний свет, озаряя его, придавал ему особый смысл. Наш интерес

всегда избирателен: уделив чему-то внимание, мы неизбежно обделяем вниманием

многое другое, отходящее тем самым на второй план, подобно хору или фону.

Поскольку явлений, составляющих внутренний мир каждого из нас,

бесконечно много, а сознание отнюдь не безгранично, между ними происходит

нечто вроде борьбы за наше внимание. По сути дела, вся наша душевная и

духовная жизнь проходит в этой зоне особой освещенности. Остальное - зона

осознанного невнимания, не говоря уже о подсознании и т. д., - всего лишь

заявка на жизнь, ее подготовка, склад, резерв. Можно представить себе чуткое

сознание в качестве жизненного пространства нашей личности.

Как правило, любая вещь, заинтересовав нас ненадолго, уступает вскоре

место другой. Итак, заинтересованность переходит от одного объекта к

другому, на некоторое время задерживаясь на каждом из них в зависимости от

их жизненной ценности. Представим себе, что в один прекрасный день наше

внимание парализуется и замрет на одном из объектов. Все остальное в мире

окажется изгнанным, отторгнутым, как бы не существующим, и за отсутствием

какого бы то ни было сравнения объект, в полном смысле приковавший к себе

наше внимание, приобретет немыслимые масштабы. Тогда он действительно

распространится по всей сфере нашего рассудка и один будет заменять для нас

весь мир, отвергнутый из-за нашего упорного невнимания. По существу, нечто

подобное происходит, когда мы подносим руку к глазам: сколь она ни мала, ее

тем не менее хватает, чтобы скрыть весь кругозор и заполнить собой все поле

зрения. То, что привлекло наше внимание, наделено для нас ipso facto[21]

большей реальностью, бытием более полноценным, чем то, что не привлекло, -

нечто почти иллюзорное и безжизненное, дремлющее на подступах к нашему

сознанию. Вполне понятно, что, обладая большей реальностью, оно оказывается

более весомым, более ценным, более значительным и заменяет собой затененную

1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconХосе Ортега-и-Гассет. Восстание масс
Стадность (фрагмент) Толпа понятие количественное и визуальное: множество. Переведем
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconХ. Ортега-и-Гассет Что такое философия?
Философия сегодня. Необычайное и правдивое приключение: пришествие истины. Соотношение истории и философии.]
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconAnnotation Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1883-1955) один...

Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconХосе Ортега-и-Гассет Восстание масс
Европа переживает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может постигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз бывали...
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconАнна Берсенева Этюды Черни
Неужели все в прошлом? Всякий, кто учился музыке, знает: этюды Черни – тяжелый и нудный труд, необходимый для навыков мастерства....
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви icon«В кн.: Фрейд З. Психоаналитические этюды»: Попурри; Минск; 1997
Книга рассчитана на психотерапевтов, психологов, социологов и всех интересующихся проблемами психоанализа
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconНиколас Спаркс. Писатель, которого называют королем романтической...
История любви, навсегда изменившей жизнь. Любви, для которой нет преград. Любви, ради которой мы готовы на все. Любви, которую невозможно...
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconЯзык любви одинаков для всех людей вне зависимости от того, где ты...
С 1 по 14 февраля создай свое оригинальное признание в любви, использовав одну или несколько предложенных фраз, напиши его на странице...
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconЭто не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины...
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Х. Ортега-и-Гассет Этюды о любви iconНочи в Роданте
Трогательная история о надежде, мечте о счастье – и, конечно, о любви! О любви, которая может настигнуть неожиданно, когда в нее...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница