Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya


НазваниеМалькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya
страница7/17
Дата публикации30.12.2013
Размер3.39 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17

В викторианской оранжерее за домом лампы теперь почти все погасли и начались ритмические танцы. Очень громко разговаривая, появляется театральная компания. Мест – борцов за нравственность пикетировала театр, держа плакаты «Храните Британию одетой!». Это разгорячило их, придало им агрессивности. Кроме того, они прихватили с собой несколько бутылок спиртного, которые щедро пустили вкруговую. Их появление придало ускорение дрейфу социальных частиц, расщеплению и синтезу. Вечеринка обрела новые помехи и возможности в новых местах. Обнаружилась еда, и коллективный аппетит разыгрался; столы, обремененные сыром и паштетом, мгновенно очистились. На втором этаже Говард ставит пластинку на проигрыватель; на первом этаже из динамиков в книжном шкафу доносится голос Джоан Баез. Тотчас появляется второй импресарио: Барбара в своем длинном розовом платье разносит оливки и соленые крендельки, приговаривая:

– Ешьте! Я еврейская мамаша.

С улицы входит, таща на веревке коричневого терьерчика, низенькая толстушка по имени Анита Доллфус, второкурсница при длинных кудрявых волосах, схваченных индейской повязкой, в очках в стальной оправе и заплатанной юбке такой длины, что ходить в ней почти невозможно. Миссис Макинтош, которая после своего своевременного появления весь вечер медленно оседала в направлении пола, уложена спать на кровати. Прошел слух, что наверху есть наркота, и общество по всему дому движется вверх. Кто-то отправился привезти гуру, который, согласно афишам, находится в городе, но который, к слову, так на вечеринке и не появится. Немецкую лекторшу в прозрачной блузке подбивают снять ее. Говард стоит на верхней площадке лестницы и сквозь очки озирает общую картину.

– У меня с женой уговор, – говорит девушке мужчина, сидящий на верхней ступеньке лестницы.

– Так говорят все женатики, – говорит девушка.

– У нас по-другому, – говорит мужчина, – моя жена про него не знает.

Низ дома смахивает на огромный музей одежды, словно все фасоны и моды былого синхронизировались и здесь, в собственном доме Говарда, конвергировались и перемешались; исполнители средневековых мистерий, исторических романтичных мелодрам, трагедий окопной войны, пролетарских документальных пьес, викторианских светских фарсов играют одновременно в едином эклектичном постмодернистском коллаже, представляющем собой чистую и открытую форму, самогенерирующий хэппенинг.8

Говард с удовольствием спускается по лестнице, ощущая, как тупая и случайная реальность вещей таинственно преображается. Он смотрит на этих людей в полной гармонии с временами и ощущает их новизну и потенциал. Он переходит в толпе ото рта ко рту, смотрит в глаза, выслеживает современную страсть.

– Будет это подлинным вариантом вины? – спрашивает кто-то.

– Эта дивная сюрреалистическая гамма красок к концу, – говорит кто-то еще.

Внизу миссис Макинтош некоторое время назад объявила о начале схваток; и когда «стандарт-8» увез ее в клинику, поднялся порядочный шум. Божественный гнев жен учуял пример подавления, соболезнуя ее прервавшейся карьере на ниве общества, принесенной в жертву всего лишь деторождению, они разнервничались, опасаясь за собственные карьеры. Тем временем ее муж, мистер Макинтош, вернулся на вечеринку; он сидит в вестибюле у телефона с собственной бутылкой, объект созерцания и любопытства. У входной двери коричневый невоспитанный терьерчик Аниты Доллфус тяпнул новоприбывшего за лодыжку. Новоприбывший – это Генри Бимиш, который пришел пешком, растрепанный, в широкополой шляпе австралийского пехотинца, и с таким видом, будто он только что вернулся из опасного сафари. Его забирают наверх для обеззараживания, по-прежнему в шляпе, надвинутой на один глаз.

– Сидеть, Мао! – говорит Анита терьерчику.

В гостиной лица и голоса швыряют об стены исступленные звуки; это шум человека в процессе роста.

– Кантовская версия нераспутываемого сплетения перцептуальных феноменов, – говорит кто-то.

– Я на софе, потому что подшофе, – говорит кто-то еще.

У стены Барбара разговаривает с невысокой молодой брюнеткой, которая стоит сама по себе в белой шляпе и синем брючном костюме.

– Каким противозачаточным средством вы пользуетесь? – спрашивает Барбара.

– А вы, миссис Кэрк? – говорит брюнетка с легким шотландским выговором.

– О, я на Пилюле, – говорит Барбара. – Прежде я применяла «Затычку», но теперь я на Пилюле. А ваш метод?

– Он называется «Грубая сила», – говорит брюнетка.

– Коварные ходы тоталитарного сознания, – говорит кто-то.

– Ты пытаешься сбить меня с толку и устроить бардак у меня в голове, – говорит кто-то еще.

Пустые стаканы тычутся в Говарда, пока он идет на кухню за новыми бутылками.

В толпе пальцы дергают его за рукав. Он смотрит вниз на лицо худенькой темноглазой девушки; это одна из его студенток, Фелисити Фий.

– У меня проблема, доктор Кэрк, – говорит она. Говард наливает вина в ее стакан и говорит:

– Привет Фелисити. Что не так на этот раз?

– У меня всегда проблемы, верно? – говорит Фелисити. – Но это потому, что вы так хорошо их разрешаете.

– Так в чем дело? – спрашивает Говард.

– Я женофобка.

– Сомневаюсь, – говорит Говард. – При вашем-то радикализме?

Фелисити славится своей постоянной принадлежностью к авангарднейшим группировкам; она бывает то чище, то грязнее, то более разумной, то более сдвинутой по фазе в зависимости от группировки, к которой принадлежит на текущий момент.

– Я в подвешенном состоянии, – говорит Фелисити. – Мне надоело быть лесбиянкой. Мне бы хотелось жить с мужчиной.

– Вы были ярой мужефобкой, когда мы разговаривали в последний раз.

– Но последний раз мы разговаривали, – говорит Фелисити, – в прошлом семестре. Тогда я определялась со своей сексуальностью. Но теперь я обнаружила, что моя сексуальность совсем не та, с какой я определилась, если вы понимаете, про что я.

– О, я понимаю, – говорит Говард. – Ну, в этом проблемы нет.

– Нет, есть, доктор Кэрк, – говорит Фелисити. – Видите ли, девушка, с которой я живу, Морин, говорит, что это реакционно. Она говорит, что я впадаю в синдром подчиненности. Она говорит, что у меня рабское мироощущение.

– Вот как, – говорит Говард.

– Да, – говорит Фелисити, – а я же не могу быть реакционной, правда?

– Нет-нет, Фелисити, – говорит Говард.

– А как поступили бы вы? – говорит Фелисити. – То есть если бы вы были я и принадлежали к угнетенному полу?

– Я бы поступал, как хотел, – говорит Говард.

– Морин швыряет в меня туфли, – говорит Фелисити. – Она говорит, что я Дядя Том. Я должна поговорить с вами. Я сказала себе: я должна поговорить с ним.

– Послушайте, Фелисити, – говорит Говард, – существует только одно правило. Следуйте направлению собственных желаний. Не принимайте версии других людей, если не считаете их верными. Ведь так?

– Ах, Говард, – говорит Фелисити, целуя его в щеку, – вы чудо. Вы даете такие отличные советы.

Говард говорит:

– Это потому, что они близки к тому, что люди хотят услышать.

– Нет, это потому, что вы мудры, – говорит Фелисити. – До чего же мне нужна для перемены мужская грудь.

Он идет дальше на кухню. Там полно людей; из-под стола торчит мужская нога. На холодильнике спит младенец в портативной колыбели.

– Так с вашей точки зрения существует константная сущность, определяемая как добродетель? – спрашивает лидер пакистанской мысли у передового священника на фоне луковично-чесночных обоев. Проигрыватель ревет; гремящие децибелы, вопли моложавой поп-группы в течке разносятся по всему дому. Говард берет несколько бутылок вина, темно-красного за стеклом, и откупоривает их. Полная, материнского вида девушка входит в кухню и берет бутылочку со смесью для младенцев, которая грелась в кастрюльке на плите. Она пробует содержимое, осторожно капнув себе на загорелый локоть.

– Дерьмо, – говорит она.

– Кто такой Гегель? – говорит какой-то голос; Говард скашивает глаза – это безбюстгальтерная девушка, которая утром приходила к нему в кабинет.

– Тот, который… – говорит Говард.

– Это Говард, – говорит Майра Бимиш, встав рядом с ним; парик у нее слегка сбился на сторону: она гомерически хохочет. Одной рукой она обнимает доктора Макинтоша, который все еще держит свою бутылку. – О, Говард, вы устраиваете такие чудесные вечеринки, – говорит она.

– Все идет хорошо? – спрашивает Говард.

– Замечательно, – говорит Майра. – В гостиной играют в «Кто я?» и «Чем студенты займутся теперь?» в столовой и «Я родила в три, а в пять уже сидела и печатала мою диссертацию» в холле.

– А еще игра под названием «Тебе тоже было хорошо, летка?» в комнате для гостей, – говорит Макинтош.

– Звучит как описание вполне нормальной вечеринки, – говорит Говард.

– Каким образом кто-то такой мерзкий, как ты, умудряется делать жизнь такой приятной для нас? – говорит Майра.

– Это дар, – говорит Говард.

– Би-им! – говорит Майра.

– Бо-ом! – говорит Макинтош.

Говард берет новую бутылку и возвращается в гостиную. Он разносит возлияния, надеясь на последующую трансфигурацию.

– Его вазектомия обратима или нет? – спрашивает кто-то.

– Скажи ему, ты едешь со мной в Мексику, – говорит кто-то еще.

Лежащая на полу толстая девушка с обкорнатыми волосами смотрит вверх на Говарда и говорит:

– Эй, Говард, ты такой красивый.

– Я знаю, – говорит Говард.

В другом конце комнаты Барбара потчует орехами и крендельками.

– Все в порядке? – спрашивает Говард, подходя к ней.

– Отлично, – говорит Барбара.

Он несет бутылку в угол, где кучкой стоит группа: бородатые Иисусы и темные в солнцезащитных очках лица – студенты из Революционного Студенческого Фронта. Вид у них агрессивный, и они сомкнулись довольно плотным кольцом.

– Мы только хотим уничтожить их, – говорит Питер Мадден громким голосом. – Ничего личного.

Где-то в середине кольца – маленькая фигурка. На ней белая шляпа.

– Могу я задать вам один вопрос? – спрашивает фигурка в середине женским чуть-чуть шотландским голосом. – Не думаете ли вы, что политика – одна из самых низменных форм человеческого знания? Ниже морали, ниже религии, или эстетики, или философии. Или вообще чего-либо, что связано с подлинной человеческой непроходимостью?

– Черт, послушай, – говорит Питер Мадден, который стоит там в своих очках в серой металлической оправе, – все формы знания – идеология. А это значит, что они – политика.

– Сводимы к политике, – говорит женский голос. – Могут быть уварены, как суп.

Тут и Бекк Потт в десантной форме с нашивкой на плече «командир ракеты» и с серебристым символом мира на цепочке вокруг шеи; она оборачивается и видит подходящего к ней сзади Говарда с бутылкой.

– Кто эта психованная? – спрашивает она. – Говорит, что нам не нужна революция.

– Есть люди, которые так думают, – говорит Говард.

– Не понимаю их, – говорит Бекк Потт.

– Они необходимы, – говорит Говард, – если бы их не было, мы не нуждались бы в революции.

– Тут ты прав, – говорит Бекк Потт, – ты прав.

Говард протягивает бутылку девушке в центре всего этого; на ней синий брючный костюм и аккуратный шарфик, и она слишком формально одета для вечеринки.

– Самую капельку, – говорит девушка с легким шотландским акцентом.

– Если вы не решение проблемы, – говорит Питер Мадден, – значит, вы ее часть.

– Было бы жутко самодовольно с моей стороны думать, будто я решение чего-то, – говорит девушка. – Как и вы, если на то пошло.

Говард поворачивается и проходит со своей бутылкой через дом к нагой, лишенной цветов оранжерее позади. Розовые натриевые фонари Водолейта льют свет сквозь стеклянные ромбы крыши; теперь это единственное ее освещение. Она гремит исступленными звуками. Танцующие раскачивают свои тела; младенец, подвешенный, как индейский ребенок, подпрыгивает высоко на спине шумного папочки. В углу окруженная мужчинами немецкая девушка в прозрачной блузке начала снимать ее. Она выворачивает блузку через голову, и секунду блузка крутится над ними. Пробиваться через толпу нелегко.

– Кто такой Гегель? – говорит кто-то.

Теперь уже невозможно различить, кто тут студенты, кто преподаватели, кто друзья. Смешанные группы заново перемешиваются. Музыка бухает в полумраке; тела извиваются, и сознание приносится в жертву ритму. Вблизи от него любовница католического священника демонстрирует на полу позиции в упражнении, которому недавно выучилась. Немецкая девушка присоединилась к танцующим и теперь извивается перед ними, ее крупные груди подпрыгивают – арийская движущаяся скульптура Новой Женщины.

– Это эвристика, ja? – говорит она Говарду.

– Ja, – говорит Говард. – Gesundheit.9

Говард смотрит на движущееся зрелище; смотрит и видит серебряный проблеск стакана, который выскакивает из чьей-то руки и разбивается об пол. Осколки скрываются под мельтешащими ногами.

– Все эти личности – интеллектуалы? – спрашивает лидер пакистанской мысли у католического священника.

– Оргия постепенно вытесняет мессу, становится первым причастием, – говорит священник.

– А это оргия? – спрашивает пакистанец.

– Бывают и почище, – говорит священник. Но только не для Говарда. Он видит перед собой человека, свободного от экономической робости, сексуального страха, предписывающих социальных норм, человека, возбужденного радостью собственного существования. Теперь еда, питье и Барбара вроде бы исчезли разом, но это не имеет значения. Вечеринка теперь абсолютно самоуправляемая, питающаяся теперь всецело сама собой.

Он идет назад через дом. Вечеринка в разгаре повсюду; то есть как будто повсюду, но только не у одной стены в гостиной, где широкое пространство расчистилось вокруг брюнетки в брючном костюме и белой шляпе, которая стоит, скрестив ноги, держит в руке мраморное яйцо в прожилках с каминной полки и брезгливо его рассматривает. Она смахивает на фигуру с викторианской картины, изображающую невинность в манере рококо. Формальность одежды не позволяет определить ее возраст и вычислить, студентка она или преподавательница. Говард подходит к ней с бутылкой и наклоняет горлышко над ее стаканом.

– Только самую-самую капельку, – говорит девушка. – Достаточно.

– Идемте, познакомьтесь кое с кем, – говорит Говард и кладет ладонь на ее локоть. Локоть, как ни странно, противится.

– Я уже кое с кем познакомилась, – говорит девушка. – И теперь их перевариваю.

– Но вы довольны? – спрашивает Говард.

– Да, очень. И собой, и некоторыми тут.

– Но не всеми, – говорит Говард.

– Я очень разборчива, – говорит девушка.

– Как вас зовут? – спрашивает Говард.

– Да нет, я приглашена, – говорит девушка.

– Приглашались все, – говорит Говард.

– Замечательно, – говорит девушка, – потому что я не была приглашена. Меня привел один, который уже ушел.

– Кто он? – спрашивает Говард.

– Он писатель, – говорит девушка. – Он поехал домой, чтобы записать все это. А вы приглашены?

– Я приглашаю, – говорит Говард. – Я хозяин дома.

– Ой, – говорит девушка, – вы доктор Кэрк. Ну, я мисс Каллендар. Я только что зачислена на английский факультет. Я их новый специалист по Возрождению, хотя, конечно, я женщина.

– Конечно, – говорит Говард. – И это хорошо, потому что мне нравятся женщины.

– Угу, я про это слышала, – говорит мисс Каллендар. – Надеюсь, вы не тратите свое драгоценное время, пытаясь меня закадрить.

– Нет, – говорит Говард.

– Отлично, – говорит мисс Каллендар, поднимая мраморное яйцо и глядя на него. – Я очень люблю такие вот небольшие предметы, могу держать их в руке часами. Но я отвлекаю вас от вашей вечеринки?

Вечеринка гремит вокруг них. Говард смотрит на мисс Каллендар, которая каким-то образом остается в стороне. Она прислоняется к каминной полке, ее белая шляпа затеняет глядящие на него очень серьезные темно-карие глаза. Позади нее над каминной полкой – круглое наклонное зеркало; Говард видит, что они оба отражаются в нем под углом слегка укороченными, точно в каком-нибудь добросовестном современном фильме. Вон ее темная голова, накрытая белой шляпой, ее шея, изгибающаяся под затылком, ее сужающаяся книзу синяя спина; и он, лицом к ней в противостоящей позе, его экономичное яростно-глазое лицо обращено к ней; позади них обоих – пустое пространство, а дальше – движущиеся человечки, приглашенные на вечеринку.

– Вы ввязались в бой с революционерами, – говорит Говард.

– Моя обычная беда на вечеринках. Я ввязываюсь в бои.

– Разумеется, – говорит Говард, – эти ребятки по вполне веским причинам не доверяют никому старше тридцати лет.

– А сколько мне, по-вашему, лет? – спрашивает мисс Каллендар.

– Не знаю, – говорит Говард. – Ваш костюм вас маскирует.

– Мне двадцать четыре, – говорит она.

– В таком случае вам следует принадлежать к ним, – говорит Говард.

– А сколько лет вам? – спрашивает мисс Каллендар.

– Мне тридцать четыре, – говорит Говард.

– Ах, доктор Кэрк, – значит, вам не следует.

– О! – говорит Говард. – Есть еще вопрос о правоте и неправоте, хорошем и плохом. Я выбираю их. Они на стороне справедливости.

– Ну, это я могу понять, – говорит мисс Каллендар. Подобно стольким людям средних лет, вы, естественно, им завидуете. Вся эта юность вас чарует. Я уверена, вы извиняете ей, что угодно.

Говард смеется. Мисс Каллендар говорит:

– Надеюсь, вы не приняли это за грубость?

– Нет-нет, – говорит Говард, – по той же причине извиню вам, что угодно.

Уголком глаза Говард замечает происходящее позади: руки прикасаются к грудям, партнеры договариваются, пары исчезают.

– Да? – говорит мисс Каллендар. – А я думала, вы: пытались сделать из меня бунтовщицу.

– Вот именно, – говорит Говард.

– Но против чего я могла бы взбунтоваться?

– Против всего, – говорит Говард. – Угнетение и социальная несправедливость вездесущи.

– А! – говорит мисс Каллендар. – Но ведь против этого бунтуют все и всегда. Нет ли чего-нибудь поновее?

– У вас нет социальной совести, – говорит Говард.

– У меня есть совесть, – говорит мисс Каллендар. – Я часто ее использую. По-моему, это своего рода нравственная совесть. Я очень старомодна.

– Мы должны вас модернизировать, – говорит Говард.

– Ну, вот, – говорит мисс Каллендар, – вы ничего не собираетесь мне извинять.

– Нет, – говорит Говард. – Почему вы не позволяете мне спасти вас от вас самой?

– Ой, – говорит мисс Каллендар. – По-моему, я знаю точно, как вы за это приметесь. Нет, боюсь, для меня вы слишком стары. Я не доверяю никому старше тридцати лет.

– Ну а мужчинам моложе тридцати? – спрашивает Говард.

– А вы готовы на варианты, если необходимо? – говорит мисс Каллендар. – Ну, я мало доверяю и тем, кто моложе.

– Это оставляет вам очень мало места для маневрирования, – говорит Говард.

– Так ведь в любом случае я мало маневрирую, – говорит мисс Каллендар.

– Тогда вы много теряете, – говорит Говард. – Чего вы боитесь?

– А, – говорит мисс Каллендар, – новый мужчина, а приемы старые. Ну, было очень приятно поболтать с вами. Но вам надо заботиться тут о стольких людях, и вы не должны терять время на болтовню со мной. – Мисс Каллендар укладывает мраморное яйцо назад в корзиночку на каминной полке.

– Они сами о себе заботятся, – говорит Говард. – Я имею право на то, что нужно мне.

– О, я едва ли тут подхожу, – говорит мисс Каллендар. – Вам будет разумнее поискать где-нибудь еще.

– Кроме того, я должен спасти вас от ваших ложных принципов, – говорит Говард.

– Возможно, как-нибудь у меня появится в этом нужда, – говорит мисс Каллендар, – и если случится так, обещаю тут же дать вам знать.

– У вас есть нужда во мне, – говорит Говард.

– Что же, благодарю вас, – говорит мисс Каллендар. – я очень благодарна вам за предложенную помощь. И миссис Кэрк за предложение свозить меня в клинику планирования семьи. Вы все в Водолейте очень приветливы.

– Мы такие, – говорит Говард. – И готовы на любые услуги, не забывайте.

Говард идет назад в кипение вечеринки; мисс Каллендар остается стоять у каминной полки. Кто-то вышел и нашел выпить еще; атмосфера становится приглушеннее, возбуждение мягче и сексуальнее. Он проходит между телами – лицо к лицу, задница к заднице. Он ищет глазами Флору Бениформ; лиц вокруг много, но ни одно не принадлежит ей. Попозже он наверху в своей спальне. Там стоит глубокая и полная тишина, если не считать звуков индийской раги, доносящихся с проигрывателя. Занавески задернуты. Лампочка над кроватью не повернута вниз, как обычно, а светит в потолок; она обернута какой-то розовой материей, возможно, блузкой. Кровать с ее полосатым мадрасским покрывалом передвинута из центра комнаты в угол под окном. Вдоль стен в тишине сидят и лежат люди, касаясь или обнимая друг друга, слушая ритмы и кадансы музыки. Это группа бесформенных абрисов: торчат головы, тянутся пальцы, сжатые руками, которые связывают один абрис с другим. Сигареты с марихуаной переходят из пальцев в пальцы; они багрово вспыхивают, когда кто-нибудь затягивается, и тускнеют. Говард вбирает бессловесные слова музыки; он допускает, чтобы его собственная спальня становилась для него все более и более чужой. Домашний халат Барбары и ее балахон, свисающие с крючка за дверью, меняют цвет, преображаются в чистую форму. Блеск покореженных ручек старого комода, купленного у старьевщика, когда они меблировали дом, фокусирует цвета, преображается в яркий таинственный узел. Вино и наркотик свиваются в кольца у него в голове. Лица обретают форму и растворяются в водянистом свете; лицо девушки с дурацкими зелеными тенями вокруг глаз и белыми напудренными щеками, мальчика с кожей цвета влажной оливки. Рука лениво машет вблизи от него, машет ему; он берет сигарету, удерживает руку, поворачивается поцеловать несексуальное лицо. Его сознание упивается идеями, которые курятся, будто дымок, обретают форму, как постулат. Стены движутся и открываются. Он встает и идет мимо рук, и туловищ, и ног, и бедер, и грудей на лестничную площадку.

Он открывает дверь в туалет. Звуки льющейся струи и голоса, говорящего:

– Кто такой Гегель?

Он закрывает дверь. Дом почти затих, вечеринка рассеялась по многочисленным перифериям ее шумного центра общения. Он спускается по лестнице. Там сидит Макинтош, а рядом с ним – Анита Доллфус и ее собачка.

– Младенец? – говорит Говард.

– Он еще не начал рождаться, – говорит Макинтош, – ложная тревога, по их мнению.

– Но младенец-то там имеется?

– О да, – говорит Макинтош. – Еще как имеется.

– Ходят слухи, что Мангель приедет сюда прочесть лекцию, – говорит Говард.

– Отлично, – говорит Макинтош, – хотелось бы послушать, что он скажет.

– Совершенно верно, – говорит Говард.

Лица в гостиной все переменились, он не узнает ни единого. Шестифутовая женщина спит под пятифутовым кофейным столиком. Подходит мужчина и говорит:

– Я на днях разговаривал с Джоном Стюартом Миллем. Он покончил со свободой.

Другой мужчина говорит:

– Я на днях разговаривал с Райнером Марией Рильке. Он покончил с ангелами.

Говард говорит:

– Флора Бениформ?

– Кто? – спрашивает один из двух мужчин. Есть свободное пространство у каминной полки, где стояла та девушка, мисс Каллендар. Из кухни выходит Майра Бимиш, ее волосы еще больше сбились на сторону.

– Ты не сказал Генри, – говорит она.

– Я никому не сказал, – говорит Говард.

– Это наш секрет, – говорит Майра. – Твой, мой и Зигмунда Фрейда.

– Он тоже никому не скажет, – говорит Говард.

– На днях я разговаривал с Зигмундом Фрейдом, – говорит еще один мужчина. – Он покончил с сексом.

– М-м-м, – говорит Майра Бимиш, целуя Говарда. – М-м-м-м-м-м.

– Почему бы тебе не написать об этом книгу и не заткнуться? – говорит кто-то.

– Говард, ты думаешь, это правда, что полностью удовлетворяющий оргазм может изменить наше сознание, как говорит Вильгельм Рейх? – спрашивает Майра.

– Я должен изображать хозяина дома, – говорит Говард. Он покидает гостиную. Он сдвигает кресло, загораживающее лестницу, ведущую вниз к его кабинету, и спускается по ступенькам.

У себя над головой он слышит топот вечеринки. Ему пришла в голову мысль для его книги. Книга начинается: «Попытка приватизировать жизнь, полагать, что внутри одиночных самоосуществляющихся индивидов заключены бесконечные просторы существования и морали, которые оформляют и определяют жизнь, это феномен узкой исторической значимости. Он принадлежит конкретной и краткой фазе в эволюции буржуазного капитализма и являет собой производное своеобразной и временной экономической ситуации. Все признаки свидетельствуют, что такой взгляд на человека скоро уйдет в прошлое». Он открывает дверь кабинета; зарево натриевых уличных фонарей прихотливо ложится на стены, книжные полки, африканские маски, рассеченные вертикальными полосками теней от решетки, ограждающей полуподвал. Лампа не горит. Он внезапно понимает, что в кабинете есть кто-то – сидит на раскладном кресле в дальнем углу. Он зажигает свет. Полусидя, полулежа в кресле с платьем, сбившимся на бедра, с листами рукописи на полу вокруг – Фелисити Фий. Он говорит:

– Как вы сюда попали?

– Я знала, что ваш кабинет тут внизу, – говорит она. – И хотела его отыскать. Я думала, вы заняты вечеринкой.

Говард таращит на нее глаза, на ее тревожное белое лицо, на мозаику пятен над ее грудями, обнажающимися в вырезе платья, когда она наклоняется к нему, на ее худые руки и обгрызенные ногти. Он говорит:

– Зачем? Что вам тут понадобилось?

– Я хотела узнать, какой вы, когда я вас не вижу, – говорит она. – Я хотела посмотреть на ваши книги. Увидеть ваши вещи.

– Вам не следовало этого делать, – говорит Говард, – вы попались, и только.

– Да, – говорит Фелисити. – А это ваша новая книга? Я ее читаю.

– И совершенно напрасно, – говорит Говард, – она еще не завершена. Это очень личное и приватное.

– Попытка приватизировать жизнь это феномен узкой исторической значимости, – говорит Фелисити.

– Зачем вы это делаете? – спрашивает Говард.

– Я выбрала вас в объект моих исследований, – говорит Фелисити, – сделала моей особой темой.

– Ах так! – говорит Говард.

– Вы мой куратор, Говард, – говорит Фелисити, сморщившись. – У меня беда. Мне плохо. Вы должны мне помочь.

Говард идет к своему письменному столу и перегибается через него, чтобы задернуть занавески. Он смотрит наружу на решетку, на стенку под ней, на голодные силуэты домов напротив, очерченных на фоне розового городского неба. Кто-то выходит из дома. Прямо против окна возникает фигура и смотрит сквозь решетку вниз. Она совершенно одна. В белой шляпе и синем брючном костюме. Мисс Каллендар, которая выглядит колоссально высокой при взгляде снизу, размыкает цепь и осторожно отводит от решетки высокий старый черный велосипед. Щеки у нее словно бы раскраснелись, и она как будто сияет приватной, обращенной к себе улыбкой. Она чуть взмахивает рукой, узнав Говарда; потом поправляет белую шляпу, перекидывает ногу через велосипед и водворяется в высокое седло. Она начинает крутить педали в яростном движении, в бешеном вихре некоординированных форм – спина прямая, колени сгибаются, ноги поднимаются и опускаются, пока она уносится от щербатого полукруга в направлении своего жилища, где бы оно ни находилось.

– Кто это? – спрашивает Фелисити.

– Новенькая преподавательница на английском факультете, – говорит Говард.

– Вы разговаривали с ней на вечеринке, – говорит Фелисити. – Она вам нравится.

– Вы следили за мной и наверху? – спрашивает Говард.

– Да, – говорит Фелисити.

Говард задергивает занавеску. Он говорит:

– Что с вами такое, Фелисити?

– Вы должны помочь мне, помочь мне, – говорит Фелисити.

– Что не так? – спрашивает Говард, садясь в другое раскладное кресло.

– Как, как мне выбраться из этой сдвинутой, вонючей, дерьмовой, зацикленной меня? – спрашивает Фелисити. – Почему я увязла в мерзости себя самой?

– Разве то же не относится ко всем нам? – спрашивает Говард.

– Нет, – говорит Фелисити, – большинство людей выбирается. У них есть другие люди, которые помогают им выбраться.

– А разве у вас их нет? – спрашивает Говард.

– Морин? – спрашивает Фелисити. – Она амбалка.

– Я думал, вы решили найти мужчину.

– Да, – говорит Фелисити. – Естественно, я подразумевала вас.

– Да? – говорит Говард.

– Как вы прекрасно знали, – говорит Фелисити.

– Нет, – говорит Говард.

– Черт, – говорит Фелисити, – вы проявили куда больше интереса к этой велосипедистке, чем ко мне.

– Какой велосипедистке? – спрашивает Говард.

– Той, которая сейчас уехала.

– Я про нее вовсе не думал, – говорит Говард.

– Вы правда думали обо мне? – спрашивает Фелисити.

– Думал о вас что?

– Ну, о моем интересе к вам. Что я так часто прихожу увидеться с вами. О всех неприятностях, про которые я вам рассказывала. И все это на вас никак не действовало?

– Разумеется, – говорит Говард, – как на преподавателя и куратора.

– Это просто роли, – говорит Фелисити, – я просила чего-нибудь получше. Целый год просила. Я озаботилась вами. Я не просто слежу за вами, чтобы написать статью. Я хочу, чтобы вы озаботились мной.

– Пойдемте наверх, – говорил Говард. – Это же вечеринка.

Внезапно Фелисити выкидывает себя из кресла на пол рядом с ним. Ее лицо искажено, рот открыт.

– Нет, – говорит Фелисити. – Вы мой куратор и отвечаете за меня.

– Мне кажется, вы неверно понимаете суть этой ответственности, – говорит Говард.

– Я вас пугаю? – спрашивает Фелисити.

– Нисколько, – говорит Говард, – просто вы предлагаете слишком много.

– Такая удача для вас, – говорит Фелисити. – И вы не хотите ее взять?

– Я получаю много предложений, – говорит Говард.

– Помните, что вы мне сказали, – говорит Фелисити. – Следуйте направлению своих собственных желаний. Делайте то, что хотите.

– Но ваше желание должно контактировать с желанием других людей, – говорит Говард.

– А вы не могли бы сконтактировать? – спрашивает Фелисити. – Постараться и сконтактировать?

– Мне нужно посмотреть, что происходит наверху, – говорит Говард. Фелисити всовывает ему руку между ног.

– Забудьте о том, что происходит наверху, – говорит она, – сделайте что-нибудь для меня. Помогите мне, помогите мне, помогите мне. Это акт милосердия.

О том, что происходит наверху, Говарду предстоит узнать только на следующий день. В одной из небольших спален, выходящих в коридор, где царит тишина, разбивается окно; причина – Генри Бимиш, который пробил стекло левой рукой, опустил ее и яростно провел по торчащим осколкам. Мало кто это услышал, да и те были крайне заняты; но кто-то из любопытства заглядывает в маленькую спальню, где он находится, и видит его, и выволакивает из обломков и из осколков вокруг него, и зовет остальных. Кто-то еще – девушка, которая думает о Гегеле, – бежит на поиски хозяина вечеринки. Кто-то еще – Розмари – бежит на поиски Барбары. Но и он, и она исчезли, как, впрочем, и Фелисити Фий, и молодой доктор Макинтош. К счастью, находится кто-то, кто берет ситуацию в свои руки. Это Флора Бениформ, прибывшая на вечеринку, дату которой записала в своем ежедневнике, очень поздно. Точнее говоря, на следующий день, так как вернулась на полуночном поезде из Лондона, где слушала новый доклад о женской шизофрении на семинаре в Тэвистокской клинике. Но она энергичная надежная женщина, и все чувствуют, что она справится с этим кризисом: она накладывает жгут; она посылает кого-то вызвать «скорую».

– Мы разослали людей по всему дому, – говорит худая факультетская супруга, разумная и трезвая, так как нынче ее черед вести машину домой через полицейские засады, нашпиговывающие утренний Водолейт. – Ни Говарда, ни Барбары нигде нет.

– Не сомневаюсь, у них есть свои заботы, – говорит флора. – Ну, нельзя считать хозяев дома ответственными за все, что происходит на таких вечеринках. Возможно, лучше будет поискать Майру.

– По-моему, она на кухне, – говорит факультетская супруга.

– Найдите ее, – говорит Флора, – однако сначала поглядите на нее и позовите сюда, только если она трезва и что-то соображает.

– Это серьезно? – спрашивает факультетская супруга.

– Достаточно, – отвечает Флора.

Мрачный студент нашел швабру с совком и сметает осколки под окном и вокруг Генри.

– Осторожнее, – говорит Флора.

– О Господи, как я смешон, – говорит Генри с пола.

Входит Майра, сжимая свою сумочку в блестках, а куафюра у нее теперь вовсе пьяна. Она смотрит на Генри, на Флору. Она говорит:

– Я слышала, Генри снова наглупил.

– Он сильно поранился, – говорит Флора. – Не знаю как, меня тут не было. Его надо отвезти на травмопункт, чтобы рану зашили.

– Полагаю, он хотел, чтобы я его пожалела, – говорит Майра.

– В данную минуту, боюсь, ваша реакция нас не особенно интересует, – говорит Флора. – Вы переигрываете, а сейчас это лишнее.

– Что ты затеял, Генри? – говорит Майра.

– Уходите, Майра, – говорит Флора. – Я отвезу Генри в клинику. Я в ней бывала много раз. Почему бы вам не отправиться домой и не подождать его там?

– Может быть, – говорит Майра. – Может быть.

Под мигающим синим маячком подъезжает «скорая помощь», и порядочное число людей помогает отнести стонущего Генри вниз по лестнице. Их ноги тяжело топают по Деревянным ступенькам, и внизу, в полуподвальном кабинете Говард слышит этот громовой шум. Маячок вспыхивает синевой сквозь занавески, отбрасывая странные формы на книжные полки и маски. Но Говард слишком занят, чтобы увидеть это по-настоящему или правильно истолковать.

– Они, кажется, наслаждаются вовсю, – шепчет он на ухо Фелисити Фий.

Фелисити шепчет над ним:

– Я тоже.

– Вот и хорошо, – говорит Говард.

– А ты?

– Да, – говорит Говард.

– Не слишком, – говорит Фелисити, – но я рада получать то, что ты можешь мне уделить.

– Так всегда и бывает, – говорит Говард.

– Нет, – говорит Фелисити.

Сирена «скорой помощи» сигналит, и она уносится со щербатого полукруга.

– Отдел по борьбе с наркотиками, – говорит Говард.

– Нет, лежи, лежи, останься здесь, – говорит Фелисити.

– Я подумал, что что-то случилось. Мне следовало быть там, – скажет Говард утром, когда Флора расскажет ему, что произошло. Но Флора добавит святую истину: на вечеринках у каждого есть что-то свое, чем заняться, и следует считать, что они этим и занимаются, как, кстати, по-своему занялся и Генри. Ведь люди – это люди, а вечеринки – это вечеринки; особенно когда их устраивают Кэрки.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17

Похожие:

Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconМалькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya
«Малькольм Брэдбери «Историческая личность», серия «Мастера. Современная проза»»: аст; Москва; 2002
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconУильям Шекспир Макбет действующие лица дункан, король шотландский....
Лагерь близ Форреса. Боевые клики за сценой. Входят дункан, малькольм, дональбайн и ленокс со свитой. Навстречу им попадается раненый...
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconЭдгар Райс Берроуз Марсианские войны
Мы знаем множество Марсов — Марс Герберта Уэллса и Рэя Брэдбери Алексея Толстого и Артура Кларка, Филипа К. Дика и Айзека Азимова,...
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconЛичность, право и гос-во вопрос: 1-личность права человека и гражданина
Личность-это устойчивая система социально значимых свойств человека,которая характеризует индивида,как члена общества
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconПаскаль КиньярТерраса в Риме ocr busya «Киньяр П. «Терраса в Риме»»:...

Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconМартин Владимировна Сутер Идеальный друг
Шаг за шагом восстанавливая их, журналист вдруг оказывается в центре драматических событий с самоубийствами и подменами, неумолимо...
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconРэй Дуглас Брэдбери Кошкина пижама Серия: Сборники рассказов Рэя...
В книге собрано больше десятка старых, но не публиковавшихся ранее рассказов (очевидно, не вписывавшихся в основной поток) и несколько...
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconН. А. Бердяев рассматривал личность, в отличие от индивида, как духовную...
Как образ и подобие Бога человек является личностью. Личность следует отличать от индивида. Личность есть категория духовно-религиозная,...
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconГабриэль Гарсия Маркес Море исчезающих времен Серия: Рассказы ocr busya
«Гарсиа Маркес, Астуриас, Борхес, Кортасар, Фуэнтес «Мистические рассказы», серия «Мировая классика»»
Малькольм Стэнли Брэдбери Историческая личность ocr busya iconГабриэль Гарсия Маркес Море исчезающих времен Серия: Рассказы ocr busya
«Гарсиа Маркес, Астуриас, Борхес, Кортасар, Фуэнтес «Мистические рассказы», серия «Мировая классика»»
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница