Рафаэль сабатиниглава I. Путешественники глава II. Шенборнлуст глава III. Полковник де бац глава IV. Революционер глава V. Спасение глава VI. Извинения глава


НазваниеРафаэль сабатиниглава I. Путешественники глава II. Шенборнлуст глава III. Полковник де бац глава IV. Революционер глава V. Спасение глава VI. Извинения глава
Дата публикации12.08.2013
Размер4.24 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > История > Документы
Рафаэль САБАТИНИГлава I. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ Глава II. ШЕНБОРНЛУСТ Глава III. ПОЛКОВНИК ДЕ БАЦ Глава IV. РЕВОЛЮЦИОНЕР Глава V. СПАСЕНИЕ Глава VI. ИЗВИНЕНИЯ Глава VII. ГОСПОЖА ДЕ БАЛЬБИ Глава VIII. ВАЛЬМИ Глава IX. ПРЕДЛОЖЕНИЕ Глава X. ПРЕПЯТСТВИЕ Глава XI. БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ ПРОВАЛ Глава XII. УЯЗВИМОЕ МЕСТО Глава XIII. ОТЪЕЗД Глава XIV. МОЛОХ Глава XV. ПРЕЛЮДИЯ Глава XVI. УЛИЦА ШАРЛО Глава XVII. В ШАРОННЕ Глава XVIII. ДОКЛАД ЛАНЖЕАКА Глава XIX. УПЛАЧЕННЫЙ ДОЛГ Глава XX. МАМОНА Глава XXI. ИСКУШЕНИЕ ШАБО Глава XXII. ВЗЯТКА Глава XXIII. БРАТЬЯ ФРЕЙ Глава XXIV. ГЕНИЙ Д'АНТРАГА Глава XXV. ЗАПРЕТ Глава XXVI. ТРИУМФ ШАБО Глава XXVII. СВАТОВСТВО Глава XXVIII. ЛЕОПОЛЬДИНА Глава XXIX. НАЖИВКА Глава XXX. ИНДСКАЯ КОМПАНИЯ Глава XXXI. РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ Глава XXXII. РАЗВЕНЧАННЫЙ Глава XXXIII. НЕПОДКУПНЫЙ Глава XXXIV. ПИСЬМО ТОРИНА Глава XXXV. КУРЬЕРЫ Глава XXXVI. ДОСАДНАЯ ПОМЕХА Глава XXXVII. ПРЯМОДУШНЫЙ МАРКИЗ Глава XXXVIII. ГРАЖДАНИН АГЕНТ Глава XXXIX. ДОКАЗАТЕЛЬСТВА Глава XL. ДОСЬЕ Глава XLI. МЕЧ ЗАНЕСЁН Глава XLII. БЛАГОДАРНОСТЬ ПРИНЦА Глава XLIII. НА МОСТУ Глава XLIV. ОТЧЁТ ПРЕДСТАВЛЕН Глава XLV. В ГАММ! notes1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 * * * Рафаэль САБАТИНИ ВОЗВРАЩЕНИЕ СКАРАМУША Глава I. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ Многие подозревали Скарамуша в бессердечии. То же подозрение вызывает и чтение его «Исповеди», столь щедро снабдившей меня фактами этой необычайной биографии. Первая часть нашей истории началась в тот день, когда, движимый любовью, он отверг славу и достаток, которые сулила ему служба привилегированному сословию. В конце повествования он, движимый всё той же любовью, покинул людей, дело которых защищал, тем самым отказавшись от завоёванного высокого положения. Итак, лишь за первые двадцать восемь лет своей жизни этот молодой человек успел дважды сознательно поступиться ради других блестящими возможностями, открывавшими ему путь к богатству и почёту. Казалось бы, того, кто способен на подобные поступки, глупо обвинять в бессердечии. Но Андре-Луи Моро из какой-то прихоти поддерживал заблуждение, разносимое молвой. С юных лет попал он под влияние учения Эпиктета и потому намеренно демонстрировал характер стоика, то есть человека, который никогда не допустит, чтобы его чувства возобладали над здравым смыслом или чтобы сердце управляло головой. По призванию и темпераменту он, конечно, был актёром. Точнее, Скарамушем — автором и исполнителем ролей в организованной им труппе Бине, где и нашёл он некогда своё призвание. Не откажись Моро от поприща сцены, его гений мог бы расцвести и превзойти славой гений Бомарше и Тальма вместе взятых. Однако, бросив актёрское ремесло, Моро не избавился от актёрского темперамента и с тех пор, куда бы ни шагал по пути жизни, воспринимал её как сценическое действо. Подобный темперамент — явление довольно-таки распространённое, хотя, как правило, и утомительное для окружающих. Андре-Луи Моро в этом смысле был исключением из правила и заслуживает внимания благодаря непредсказуемости того, что сам он назвал «конкретными проявлениями». Этой непредсказуемостью он был обязан своему врождённому чувству юмора. Умение подмечать во всём смешное никогда ему не изменяло, только Андре-Луи не всегда его обнаруживал. Оно осталось с ним до конца. Правда, в этой, второй части нашей истории, юмор его изрядно приправлен горечью, неразделимой с крепнущим убеждением в безумии мира. Ведь в мире оказалось куда больше зла, чем полагали древние и не слишком древние мудрецы, от учения которых наш герой пытался почерпнуть здравомыслия. Он бежал из Парижа в то самое время, когда перед ним открылась блестящая карьера государственного деятеля. Он принёс её в жертву безопасности близких ему людей — Алины де Керкадью, на которой собирался жениться, господина де Керкадью, своего крёстного, и госпоже де Плугастель, как выяснилось, его матери. Бегство обошлось без приключений — документ, выданный представителю Андре-Луи Моро и предписывавший должностным лицам оказывать предъявителю оного любую потребную помощь, устранил все препятствия. Они ехали в дорожной карете по Реймскому тракту на восток. Чем дальше они продвигались, тем чаще попадали в скопления войск и тем сильнее задерживали их продвижение нескончаемые интендантские обозы, лафеты и прочее хозяйство армии на марше. В конце концов дальше ехать стало попросту невозможно, и пришлось свернуть на север, к Шарлевилю, а уже там вновь на восток, минуя позиции Национальной армии, которой по-прежнему командовали Люкнера и Лафайета. Армия выжидала. Противник готовился к наступлению и за последний месяц сосредоточил на берегах Рейна крупные силы. Франция бурлила, неотвратимость вторжения привела народ в ярость. На беспрецедентно наглый, полный угроз манифест герцога Брауншвейгского французы ответили штурмом Тюильри и ужасами десятого августа. Правда, герцог только подписал манифест, а настоящими авторами этого опрометчивого манифеста были граф Ферзен и королева. Манифест выпустили ради спасения короля, но достигли противоположного результата: по-видимому, угрозы самым прискорбным образом ускорили гибель низложенного монарха. Впрочем, господин де Керкадью, сеньор де Гаврийяк, путешествовавший под защитой крестника-революционера, к безопасной гавани за Рейнскими рубежами, эту точку зрения не разделял. Кантен де Керкадью усматривал в бескомпромиссном заявлении герцога уверенность хозяина положения, обладающего достаточной властью и располагающего средствами исполнить своё обещание. Ну какое там ещё сопротивление? Путешественники обгоняли растянувшиеся колонны голодных, необученных, скверно одетых и чем попало вооружённых новобранцев. Какой отпор мог дать этот сброд великолепно вымуштрованным и снаряжённым семидесятитысячной прусской и пятидесятитысячной австрийской армиям, усиленным двадцатью пятью тысячами эмигрантов — цветом французского рыцарства? Вдосталь налюбовавшись из окна экипажа оборванными, убогими защитниками республики, бретонский дворянин с видимым облегчением откинулся на подушки. Тревога его улеглась, в душе воцарилось спокойствие. Ещё до исхода месяца союзники войдут в Париж. Кончен революционный разгул. Пора господам санкюлотам вспомнить о посте и покаянии. Не сдерживаясь в выражениях, мосье де Керкадью изложил своё мнение вслух. Взор его был устремлён при этом на гражданина представителя и словно бросал тому вызов. — С вами можно было бы согласиться, если бы артиллерия решала всё, — ответил Андре-Луи. — Но для победы в битве одних только пушек мало, нужны ещё и мозги. А с мозгами у того, кто издал герцогский манифест, дела как раз обстоят неважно. Не внушают они уважения. — Вот как! А Лафайет? Или ты считаешь его гением? — Сеньор де Гаврийяк фыркнул. — О нём судить рано. Он ещё не командовал армией в условиях военных действий. Возможно, ничем не лучше герцога Брауншвейгского. По прибытии в Дикирхе, обнаружилось, что городок занят гессенцами из авангарда дивизии князя Хенлосского, которая наступала на Тьевиль и Мец. Солдаты — опытные, хорошо вооружённые и дисциплинированные — были полной противоположностью оборванцам, которым предстояло сдерживать их наступление. Андре-Луи снял трёхцветный кушак, опоясывавший его оливково-зелёный дорожный костюм, и отцепил трёхцветную кокарду с конической тульи широкополой шляпы. Документы запихнул подальше во внутренний карман застёгнутого на все пуговицы жилета. По бумагам, служившим во Франции пропуском, здесь тоже могли пропустить — прямиком на виселицу. Отныне инициативу взял на себя господин де Керкадью. С тем чтобы получить разрешение ехать дальше, он отрекомендовался офицерам союзников. Его проверили, но чисто для видимости, и разрешение тут же было выдано. Эмигранты продолжали покидать страну, хотя и не в таком количестве, как недавно. Да и с какой стати было союзникам опасаться тех, кто стремился оказаться позади их войск? Погода испортилась, дороги развезло, лошади глубоко вязли копытами в грязи. Ехать становилось всё тяжелее. Наконец путешественники прибыли в Веттлейб, где и заночевали в неплохой гостинице. Наутро небо очистилось, и, невзирая на месиво под ногами, пустились в дальнейший путь по плодородной Мозельской долине. Кругом, куда ни кинь взгляд, простирались мокрые виноградники, не сулившие в этом году большого урожая. И вот, после долгого пути, спустя целую неделю со дня отправления дорожная карета миновала Эренбрейтстен с его мрачной крепостью, прогрохотала по мосту и въехала в город Кобленц. Теперь имя госпожи де Плугастель стало пропуском, ибо имя её было хорошо известно в Кобленце. Её муж, господин де Плугастель был заметной фигурой чрезмерно пышного двора; с его помощью принцы основали в изгнании ультрароялистское государство. Существование этого государства стало возможным благодаря займу, предоставленному амстердамскими банкирами и щедрости курфюрста Тревесского. Сеньор де Гаврийяк, следуя почти неосознанной привычке, высадился со своими спутниками у лучшей гостиницы города «Три короны». Правда, Национальный Конвент, которому предстоит конфисковать поместья дворян-эмигрантов, ещё не создан, но в данном случае это неважно: поместья вместе с доходами от них сейчас недосягаемы, и сеньор де Гаврийяк располагает не более, чем двадцатью луи, которые случайно оказались при нём перед отъездом. К этой сумме он мог бы добавить только стоимость своего платья и нескольких безделушек Алины. Карета же принадлежала госпоже де Плугастель, равно как и дорожные сундуки в багаже. Предусмотрительная госпожа де Плугастель захватила и ларец со всеми своими драгоценностями, за которые при необходимости могла выручить внушительную сумму денег. Андре-Луи отправился в путь с тридцатью луи, но в дороге его кошелёк похудел на треть. Однако мысль о деньгах никогда не отравляла безмятежного существования сеньора де Гаврийяка. За всю предыдущую жизнь ему ни разу не пришлось утруждать себя чем-то сверх требования желаемого. А потому он и теперь не задумываясь потребовал всё лучшее, что мог предоставить хозяин гостиницы — комнаты, еду и вина. Появись наши путешественники в Кобленце на месяц раньше, им нетрудно было бы вообразить, будто они по-прежнему во Франции. Город в те дни был так переполнен эмигрантами, что на улицах слышалась только французская речь. В предместье Таль на другом берегу реки стоял военный лагерь французов. Теперь же, когда армия наконец выступила и ушла на запад тушить пожар революции, французское население Кобленца и других прирейнских городов сократилось до нескольких тысяч человек. Но многие придворные остались. Двор их высочеств временно обосновался в Шенборнлусте, роскошной резиденции курфюрста, которую Клемент Венсло(Wenceslaus) предоставил в распоряжение венценосных родственников — двух братьев короля, графа Прованского и графа д'Артуа, и дяди, принца де Конде. Пользуясь любезностью курфюрста, их высочества беззастенчиво злоупотребляли его щедростью и всячески испытывали терпение гостеприимного хозяина. Все три принца приехали в Саксонию в сопровождении любовниц, а граф Прованский прихватил и жену. Придворные, блиставшие изысканными туалетами, пустились, по версальской моде, в разврат и интриги. Хотя монсеньор со своим братом д'Артуа представляли королевское правительство в изгнании, они не признавали подписанную королём конституцию и выступали поборниками всех прав и привилегий, отмена которых была, по существу, единственной настоящей целью революционеров. К этим-то людям и съезжались в Кобленц придворные, вводя гостеприимного хозяина Шенборнлуста в непомерные расходы. Поначалу дворяне с жёнами и домочадцами расселились в городе, сняв квартиры по средствам. Денег было сравнительно много, и эмигранты тратили их с расточительностью людей, не знавших заботы о завтрашнем дне. Они ждали возвращения лучших времён, коротая досуг в привычной праздности и развлечениях. Они превратили боннскую дорогу в прообраз Королевской дороги; они катались верхом, прогуливались, сплетничали, плясали на балах, играли в карты, пускались в амурные приключения и плели интриги. Они даже, вопреки эдиктам курфюрста, затевали дуэли. Отступления от принятых в Кобленце норм поведения, которые позволяла себе приезжая публика, становились всё более вопиющими, и старому добряку-курфюрсту пришлось обратиться к царственным племянникам с жалобой. Непристойное поведение, оскорбительные манеры и развратные привычки французского дворянства оказывают тлетворное влияние на его подданных. Старик осмелился даже напомнить принцам о том, что личный пример куда действеннее наставлений и прежде всего следует наводить порядок в собственном доме. Столкнувшись со столь ограниченным и провинциальным взглядом на вещи, племянники вскинули брови, переглянулись и заверили старика в том, что самую упорядоченную жизнь современный принц ведёт как раз, обзаведясь maitress-en-titre[1]. Мягкосердечный, снисходительный архиепископ не был убеждён в этом, но решил не настаивать на своём, чтобы лишний раз не расстраивать бедных изгнанников. Господин де Керкадью и его спутники въехали в Кобленц в полдень 18 августа. Приведя себя в порядок, насколько это было возможно без смены платья, и пообедав, они вновь заняли места в заляпанной грязью карете и отправились в замок, расположенный в миле от города. Поскольку прибыли они прямо из Парижа, откуда последние десять дней не поступило ни одной свежей новости, то сразу получили аудиенцию у их высочеств. Посетителей проводили по широкой лестнице, охраняемой офицерами в великолепных, шитых золотом мундирах, потом по просторной галерее, где прохаживались оживлённо беседующие придворные, и подвели к залу приёмов. Сопровождающий отправился объявить о гостях. Даже теперь, когда большая часть французов выступила с армией в поход, в зале толпилось множество придворных. Принцы настаивали на сохранении своей чрезмерно пышной свиты. Благоразумная трата средств, взятых взаймы, была не для них. В конце концов, вспышка непокорности — это всего-навсего следствие неосторожного обращения с огнём. Герцог Брауншвейгский, выступивший в поход, погасит её в самое ближайшее время, и чернь за всё заплатит. Пожар и не возник бы, будь король поэнергичнее и не таким мягкотелым. И поделом ему, бездельнику. Эмигранты в глубине души уже предали своего короля. Они хранили верность лишь собственным интересам и собственной власти, которая через неделю-другую будет восстановлена. Герцогский манифест предрёк канальям, что их ожидает, как огненные письмена сатрапу Вавилона. Ожидая приглашения, наши путешественники стояли поодаль от праздной толпы. Они составляли весьма живописную группу: худощавый, стройный Андре-Луи с тёмными незавитыми волосами, собранными в косицу, в оливково-зелёном верховом костюме со шпагой на боку и высоких сапогах; немолодой и коренастый господин де Керкадью в чёрном с серебром одеянии, держащийся немного скованно, словно отшельник, чуждый многолюдных сборищ; высокая, невозмутимая госпожа де Плугастель в элегантном платье, подчёркивавшем её неувядаемую красоту. Прекрасные грустные глаза дамы обращены на сына и, кажется, совсем не замечают окружающих; и, наконец, грациозная Алина, очаровательно-невинная в своём парчовом розовом наряде. Её золотистые волосы уложены в высокую причёску, синие глаза робко рассматривают обстановку. Но вновь прибывшие не привлекли внимания искушённых царедворцев. Вскоре из зала, salon d'honneur[2], вышел некий благородный господин и быстрым шагом направился к группе де Керкадью. Спешка, однако, не препятствовала этому далеко не молодому, склонному к полноте придворному двигаться с величавостью, отметавшей всякие сомнения в высоком мнении названного господина о собственной персоне, достойной своего блестящего, в прямом и в переносном смысле, одеяния. Не успел он подойти, как Андре-Луи уже осенила догадка относительно этой блистательной персоны. Господин церемонно склонился над ручкой госпожи де Плугастель и ровным, сдержанным тоном сообщил, что он счастлив лицезреть мадам живой и невредимой. — Полагаю, вы на меня не в претензии, сударыня, поскольку задержались в Париже по собственной воле. Для нас обоих, вероятно, было бы лучше, если бы вы поторопились с отъездом и приехали раньше. А сейчас, пожалуй, можно было и не утруждать себя дорогой, ибо в самом скором времени я сам вернулся бы к вам в свите его высочества. Тем не менее я рад вас видеть. Надеюсь, вы здоровы и путешествие было не слишком утомительным. В таких вот напыщенных выражениях приветствовал граф де Плугастель свою графиню. Не дав ей времени ответить, он повернулся к её спутнику. — Мой дорогой Гаврийяк! Неизменно заботливый кузен и преданный кавалер! Андре-Луи почудилась насмешка в прищуренных глазах графа, пожимающего руку Керкадью. Молодой человек окинул неприязненным взглядом надменную фигуру с крупной головой на непропорционально короткой толстой шее, увидел бурбоновский вислый нос и мысленно заключил, что тяжёлый подбородок в сочетании с вялой линией губ навряд ли говорит о твёрдости характера. — А это кто? Ах, неужели ваша прелестная племянница? — продолжал граф, внезапно перейдя на приторно-вкрадчивый тон, и как-то даже подмурлыкнул. — О, милая Алина, как вы повзрослели, как похорошели с тех пор, как я вас видел в прошлый раз! — Тут граф перевёл взгляд на Андре-Луи, сдвинул брови и, не припомнив, изобразил ими немой вопрос. — Мой крестник, — коротко отрекомендовал Андре-Луи сеньор де Гаврийяк, не назвав его имени, ставшего в последнее время чересчур известным. — Хм, крестник… — Граф Плугастель пошевелил бровями на узком лбу. — Хм! В это время люди, узнав его супругу, обступили группу, и наконец посыпались вопросы, едва понятные в шуршанье шёлка и шарканье подошв. Но граф, вспомнив о высокой аудиенции, избавил путешественников от легкомысленной толпы и препроводил в приёмный зал. Глава II. ШЕНБОРНЛУСТ Вообще-то Андре-Луи сомневался в необходимости и желательности своего участия в этой аудиенции, но уступил вежливой настойчивости господина де Керкадью. Он вошёл следом за остальными в просторный светлый зал с колоннами и очень высокими окнами. Бледный солнечный луч, пробившийся сквозь тяжёлые облака, коснулся яркого узора на толстом абиссинском ковре, блеснул на богатой позолоте мебели и рассыпался на тысячу искорок в огромной хрустальной люстре, подвешенной к живописному потолку. В позолоченном кресле, по сторонам которого стояли полукругом придворные мужья и дамы, сидел краснолицый человек лет тридцати с лишним, одетый в мышиного цвета бархат с золотым шитьём, с орденской лентой на груди. Граф де Прованс пока не превзошёл тучностью своего брата, Людовика XVI, но и сейчас его дородность уже внушала уважение. Без сомнения, он унаследовал её вместе с другими фамильными чертами — узким лбом, грушевидным лицом с большим бурбоновским носом и безвольным двойным подбородком и пухлыми губами сластолюбца. Голубые глаза навыкате влажно блестели под ровными дугами густых бровей. Весь его облик говорил об осторожности не от большого ума и важности, а от сознания собственного достоинства. Разглядывая принца, Андре-Луи безошибочно угадал в нём тщеславного глупца и глупого упрямца. По правую руку от его высочества стояла графиня де Прованс — тощая особа в синих и белых шелках, с какой-то матерчатой тыквой на голове. Надменно-брезгливое выражение делало её лицо, и так обделённое привлекательностью, просто отталкивающим. Слева от кресла стояла женщина помоложе. Хотя назвать графиню де Бальби красавицей было тоже нелегко, её ладная фигурка и живое лицо могли объяснить, почему эта дама добилась признания официальной любовницей его высочества. Господин де Плугастель вывел свою супругу вперёд. Монсеньор наклонил напудренную голову и с печалью смертной скуки в глазах пробормотал слова приветствия. Впрочем, когда ему представили мадемуазель де Керкадью, глазки его загорелись, и, оценив её свежесть и очарование, граф оживился. — Мы рады приветствовать вас, мадемуазель, — изрёк он, раздвинув в улыбке пухлые губы. — Надеемся почаще видеть вас при дворе. Ваша врождённая грация не оставляет сомнений, что тут ваше законное место. Мадемуазель ответила реверансом, пролепетала «Монсеньор» и собралась было удалиться, но её задержали. Его высочество в своём неизречённом тщеславии мнил себя в некотором смысле поэтом, и решил, что это подходящий случай продемонстрировать свой дар метафориста. — Как допустили небеса, — пожелал узнать высокородный куртуазье, — что столь прекрасный бутон из цветника французского дворянства до сих пор не пересажен в сад, покровительствуемый короной? Алина с похвальной скромностью отвечала, что пять лет назад провела три месяца в Версале под опекой своего дядюшки Этьена де Керкадью. Его высочество горячо выразил досаду на себя и скупую в милостях судьбу, позволившую ему остаться в неведении об этом факте. Призвав в свидетели небеса, принц недоумевал, как он мог обойти вниманием подобное событие? Потом монсеньор помянул дядюшку Этьена, которого глубоко чтил и кончину которого не перестаёт оплакивать по сей день. Эта часть его речи была довольно искренней. Слабый характер заставлял принца искать в своём окружении какую-нибудь сильную личность, на которую он мог бы опереться. Такой сильный человек становился его советчиком, другом, фаворитом и был столь же необходим графу Прованскому, сколь и любовница. Одно время эту роль при нём играл Этьен де Керкадью. Будь он жив, он, наверное, и сейчас продолжал бы её играть, ибо у монсеньора имелись и добродетели, к числу которых следует отнести верность и постоянство в дружбе. Его высочество что-то слишком уж долго занимал мадемуазель де Керкадью галантным разговором. Приближённые, зная за принцем обыкновение прятать под маской любезности низменные помыслы и цели, сейчас не видели в нём ничего занятного и изнывали в ожидании парижских новостей. Её высочество принцесса с кислой улыбкой прошептала что-то на ухо своей чтице, пожилой госпоже де Собрийон. Графиня де Бальби тоже улыбнулась, правда, не кисло, а снисходительно и добродушно: она, конечно, не питала иллюзий, но и в злобной ревности не видела проку. Сеньор де Гаврийяк стоял чуть позади Алины и, заложив руки за спину, терпеливо ожидал своей очереди. Он согласно кивал большой головой, и на его рябом, отмеченном оспой лице, было написано удовольствие от сознания великой чести, которой удостоила его племянницу высокая особа. Мрачный Андре-Луи, стоявший рядом с ним, мысленно проклинал наглость графа, его самодовольную ухмылку и плотоядные взгляды, в открытую бросаемые на Алину. Только выкормыш королевской семьи, подумал он, способен позволить себе наплевать на скандал, который может вызвать своим поведением. Сеньор де Гаврийяк дождался представления, и принц наконец-то пожелал услышать последние новости из столицы. Собеседник обратился к его высочеству с просьбой переадресовать своё пожелание к молодому человеку, крестнику господина де Керкадью. Принц милостиво согласился и обратил взор на молодого человека. Возможно, тут сыграло свою роль негодование, кипевшее в душе Андре-Луи, но его холодность и невозмутимость показались присутствующим настолько вызывающими, что едва не привели их в смятение. Поклон молодого человека в ответ на кивок монсеньора был почти небрежен. Выпрямившись, Андре-Луи бесцветным голосом, не приукрашивая картины, бесстрастно поведал о чудовищных парижских событиях. — Неделю назад, десятого, население города, приведённое в бешенство манифестом герцога Брауншвейгского, повергнутое в отчаяние известием о вторжении чужеземных войск, обратило свой гнев против соотечественников, приветствовавших интервенцию. Толпа штурмовала дворец Тюильри и в слепой ярости загнанного в угол зверя перебила швейцарских гвардейцев и дворян, оставшихся защищать его величество. Крик ужаса прервал рассказ Андре-Луи. Монсеньор тяжело поднялся из кресла. Щёки принца в значительной мере потеряли присущий им яркий румянец. — А… король? — с дрожью в голосе спросил он. — Его величество с семьёй взяла под свою защиту Национальная ассамблея. Воцарившееся испуганное молчание прервал нетерпеливый окрик монсеньора: — Дальше! Что ещё, сударь? — В настоящее время городские власти Парижа оказались, по существу, хозяевами государства. Крайне сомнительно, что Национальная ассамблея в силах им противостоять. Они манипулируют населением, направляя ярость народа в желательную для себя сторону. — И это всё, что вам известно, сударь? Всё, что вы можете нам сказать? — Всё, монсеньор. Большие выпученные глаза графа Прованского продолжали сверлить молодого человека, хотя и без враждебности, но и без симпатии. — Кто вы, сударь? Ваше имя? — Моро, ваше высочество. Андре-Луи Моро. Плебейское имя не вызвало отклика в сознании легкомысленного благородного общества, обладавшего, на свою беду, короткой памятью. — Ваше положение, титул? Керкадью, Алина и г-жа де Плугастель затаили дыхание. Что стоило Андре-Луи дать уклончивый ответ, не раскрываться до конца! Но он презирал увёртки. — До недавнего времени я представлял в Национальной ассамблее третье сословие Ансени. Андре понимал, какой переполох вызовут его слова. Он почти физически почувствовал ужас, охвативший присутствующих. Те, кто стоял поближе, отшатнулись и застыли в немой позе монашки на экскурсии в турецких банях. — Патриот! — первым опомнился его высочество. Он выплюнул это слово с омерзением англичанина, которому сообщили, что он только что отведал паштет из лягушачьих лапок. Господин де Керкадью, ни жив ни мёртв, поспешил на помощь крестнику. — Да, монсеньор, но патриот, осознавший ошибочность своего пути. Патриот, объявленный своими бывшими сотоварищами вне закона. Он отверг их и пожертвовал всем своим имуществом ради долга передо мной, своим крёстным отцом, и избавил нас с графиней де Плугастель и моей племянницей от ужасов кровавой бойни. Принц посмотрел исподлобья на графиню, потом на Алину. Он заметил, что взгляд мадемуазель де Керкадью исполнен горячей мольбы, и решил сменить гнев на милость. — Мадемуазель, вы, кажется, хотите что-то добавить? — вкрадчиво осведомился граф Прованский. Алина, не сразу подобрав слова, ответила: — Пожалуй… Пожалуй, только то, что я надеюсь на снисходительность вашего высочества к господину Моро, когда вы вспомните о его жертве и о том, что теперь он не может вернуться во Францию. Монсеньор склонил голову набок, отчего жировые отложения на его короткой шее собрались в солидные складки. — Что ж, мы вспомним об этом. Мы даже только это и будем помнить, только то, что мы перед ним в долгу. А уж, как мы рассчитаемся, когда вскоре наступят лучшие времена, будет зависеть от самого господина Моро. Андре-Луи промолчал. Придворным, враждебно глядевшим на него со всех сторон, показалось оскорбительным такое невозмутимое спокойствие. Однако пара глаз разглядывала его с интересом и без негодования. Глаза эти принадлежали сухопарому человеку среднего роста, одетому в простой костюм без мишуры украшений. Судя по внешности, ему было не больше тридцати. Глаза смотрели из-под насупленных бровей, длинный нос нависал над саркастически искривлёнными губами, выпяченный подбородок имел воинственный вид… Вскоре придворные разбрелись и собрались отдельными группками, обсуждая страшные вести. Андре-Луи, предоставленный самому себе, встал в оконной нише. Длинноносый подошёл к нему. Левая рука подошедшего лежала на эфесе узкой шпаги, в правой он держал треуголку с белой кокардой. — Господин Моро! Или правильнее «гражданин Моро»? — Как вам будет угодно, сударь, — настороженно ответил Андре-Луи. — «Господин» в этом обществе как-то привычнее. — Незнакомец говорил с небольшим акцентом и слегка шепелявил, как испанец, что выдавало его гасконское происхождение. — Если память мне не изменяет, одно время вас чаще называли «паладином третьего сословия», не правда ли? Андре-Луи не смутился. — Это было в восемьдесят девятом году, во время spadassinicides[3]. — О! — Гасконец улыбнулся. — Ваше признание подтверждает впечатление, которое у меня сложилось о вас. Я принадлежу к людям, которых восхищает храбрость, кто бы её ни проявлял. К смелым врагам я питаю слабость ничуть не меньшую, чем презрение к трусливым друзьям. — А ещё вы питаете слабость к парадоксам. — Ну, если вы так утверждаете… Вы вынуждаете меня пожалеть о том, что я не был членом Национальной ассамблеи. Будь я им, мне представилась бы возможность скрестить с вами клинки, когда вы столь воинственно защищали третье сословие. — Вы устали от жизни? — полюбопытствовал Андре-Луи, начавший подозревать незнакомца в отнюдь не безобидных намерениях. — Напротив, приятель. Я люблю её так неистово, что мне необходимо ощущать всю её остроту. А это достижимо лишь тогда, когда ставишь её на карту. А иначе… — Он пожал плечами. — Иначе можно было с тем же успехом родиться и прожить мулом. Это сравнение, подумал Андре-Луи, превосходно сочетается с акцентом. — Вы из Гаскони, сударь, — заметил он. — Cap de Diou![4] — собеседник, изобразив гротескно-свирепую гримасу, словно не желая оставлять никаких сомнений в своём происхождении. — Я слышу в вашем замечании скрытый намёк. — Да. Я всегда рад услужить и готов помочь вам в ваших исканиях. — В моих исканиях? Помилуй Бог, но в каких? — В поисках жизни, полной тревог и волнений, каковая, по вашему мнению, невозможна, если не подвергать её риску. — Так вы решили, что я добиваюсь именно этого? — Гасконец коротко хохотнул и начал обмахиваться шляпой. — Вы едва не вывели меня из себя, сударь. — Он улыбнулся. — Я понял ход вашей мысли: лагерь недругов, всеобщая враждебность, которую не умеряет даже ваш великодушный поступок… Да, благородство при дворе не в чести. Любому остолопу, как только его глаза попривыкнут к блеску, это сразу станет ясно. Вероятно, вы уже пришли к выводу, что я не из придворных. К этому позвольте добавить, что я также никоим образом не задира на побегушках у какой-нибудь партии. Мне захотелось познакомиться с вами, сударь, только и всего. Я монархист до мозга костей, мне отвратительны ваши республиканские взгляды, и всё-таки я восхищаюсь вашим заступничеством за третье сословие гораздо больше, чем ненавижу причины этого заступничества. Парадокс, как вы выразились? Пусть так. Но вы держитесь так, как на вашем месте желал бы держаться и я. В чём же тут, к дьяволу, парадокс? Андре-Луи рассмеялся. — Вы слишком снисходительно отнеслись к моей глупости, сударь. Гасконец фыркнул. — Это не снисходительность. Просто я хотел познакомиться с вами поближе. Моё имя де Бац, полковник Жан де Бац, барон д'Армантью, что близ Гонтца в Гаскони, вы верно угадали. Хотя, чёрт возьми, один Бог знает, как вы угадали. К собеседникам не спеша приближался господин де Керкадью. Барон поклонился. — Сударь! — К вашим услугам! — с ответным поклоном произнёс Андре-Луи. Глава III. ПОЛКОВНИК ДЕ БАЦ Андре-Луи злился; нет, не кипел от злости — это вообще было ему не свойственно, — но пребывал в состоянии холодной, горькой ярости. Если принять во внимание, кем были его слушатели, то вряд ли можно назвать тактичными выражения в которых он дал выход своей ярости. — Чем больше я наблюдаю дворянство, тем сильнее сочувствую плебсу; чем ближе узнаю королевское окружение, тем больше восхищаюсь чернью. Андре-Луи, Алина и господин де Керкадью сидели в длинной узкой комнате, захваченной сеньором де Гаврийяком на первом этаже гостиницы «Три Короны». На вид комната была типично саксонской: вощёные полы без ковра; стены, обшитые полированной сосной, украшенные охотничьими трофеями — полудюжиной оленьих голов с ветвистыми рогами и меланхоличными стеклянными глазами, маской, изображавшей медведя с огромными клыками, охотничьим рогом, устаревшим охотничьим ружьём и ещё несколькими предметами того же рода. На дубовом столе, с которого недавно унесли остатки завтрака, стояла хрустальная ваза с большой охапкой роз, перемежающихся несколькими лилиями. Эти цветы и были одной из причин, повергших Андре-Луи в дурное расположение духа. Час назад их принёс из Шенборнлуста очень элегантный, завитый и напомаженный господин, который представился господином Жокуром. Он вручил букет мадемуазель де Керкадью с выражениями почтения от Мосье Принца. В записке его высочества выражалась надежда, что цветы оживят обстановку комнаты, которую украшала своим присутствием мадемуазель, а тем временем ей подыщут другое, более достойное её положения жилище. Вторая записка, тоже принесённая господином де Жокуром, объясняла, на какое жилище намекал Мосье. Она явилась второй причиной раздражения Андре-Луи. В этой записке её высочество объявляла, что мадемуазель де Керкадью назначена фрейлиной. Радостное оживление, охватившее Алину при известии о такой высокой и неожиданной чести, послужило третьим источником досады Андре-Луи. В течение всего визита господина де Жокура молодой человек с вызывающей неучтивостью простоял у окна спиной к обществу. Он смотрел на пелену дождя, на пенящуюся грязь Кобленца, и не потрудился повернуться, когда господин де Жокур, церемонно откланявшись, объявил о своём уходе. И, только когда посыльный дворянин удалился, Андре-Луи соизволил наконец заговорить. Беспокойно меряя шагами унылую, сырую и холодную комнату, он вдруг перебил восторженную болтовню Алины своим нелицеприятным заявлением. Девушка вздрогнула, поражённая его тоном. Её дядя тоже был шокирован. В былые дни он пришёл бы в ярость от куда более безобидных слов, набросился бы на крестника с упрёками и попросту выгнал бы за порог. Но путешествие из Парижа подействовало на сеньора де Гаврийяка угнетающе: временами он как будто впадал в летаргию, его неукротимый дух был подавлен. Страшные события десятидневной давности внезапно состарили господина де Керкадью. Тем не менее он вскинул большую голову и в меру сил дал отпор чудовищному попранию сословной гордости: — Ты находишься под защитой этого самого дворянства, так будь любезен воздерживаться от своих республиканских дерзостей. — Голос дядюшки звенел от гнева. Алина, нахмурившись, окинула возлюбленного внимательным взглядом. — Что с тобой, Андре? Ты чем-то расстроен? Она сидела за столом, и, посмотрев на её свежее, невинное лицо, такое прекрасное в обрамлении высокой причёски с выбившимся из неё и упавшим на белую щёчку густым локоном, Андре-Луи почувствовал, что его негодование остывает, уступая место благоговейному восторгу. — Я боюсь всякого, кто приближается к вам, не сознавая, по какой священной земле он ступает. — А, ветер переменился! Теперь нас будут потчевать Песнью Песней, — поддел крестника господин де Керкадью. В глазах Алины засветилась нежность, а её дядя продолжал добродушно подшучивать над Андре-Луи. — Ты полагаешь, что господину де Жокуру, перед тем, как он вошёл в эту святыню, следовало снять башмаки? — Я бы предпочёл, чтобы он просто держался подальше. Господин де Жокур — возлюбленный госпожи де Бальби, любовницы монсеньора. Не совсем ясно, в каких отношениях состоят эти два господина, но, думаю, их рога не затерялись бы среди этих великолепных трофеев. — Андре-Луи махнул рукой в сторону оленьих голов со стеклянными глазами. Сеньор де Гаврийяк переменил положение в кресле. — Я был бы весьма тебе признателен, если бы ты относился к моей племяннице хотя бы в половину той почтительности, которой требуешь от других. — И сурово добавил: — Ты опустился до скандальных сплетен! — Опустился? Нет, этот скандал такой громкий, что хоть уши затыкай. А заодно и нос. Невинная Алина, не понявшая предыдущий намёк, внезапно покраснела и отвела взгляд. Андре-Луи, не обратив на это внимания, продолжал развивать тему: — Госпожа де Бальби, между прочим, фрейлина её высочества. А теперь, сударь, эту честь оказали вашей племяннице и моей будущей жене. — Боже! — воскликнул господин де Керкадью. — На что вы намекаете? Чудовищно! — Согласен с вами, сударь. Это чудовищно. Вам остаётся только спросить себя, можно ли считать порочное подобие королевского двора подходящим местопребыванием для вашей племянницы. — Было бы нельзя, если бы я тебе поверил. — Вы мне не верите? — Андре-Луи удивился. — А собственным глазам и ушам? Вспомните, как эти люди приняли вчера наши новости. Известия, которые должны были вызвать бурю, подняли только лёгкую рябь на поверхности этого болота. — Воспитанные люди не выставляют свои чувства напоказ. — Но они по крайней мере остаются серьёзными. Вы заметили, на сколько им хватило серьёзности, когда прошло первое потрясение? А вы, Алина? — Не дав обоим времени ответить, он продолжал: — Монсеньор довольно долго занимал вас беседой, достаточно долго, чтобы вызвать неудовольствие госпожи де Бальби… — Андре! О чём ты говоришь? Это же нелепо! — Возмутительно! — подхватил дядюшка. — Я только собирался спросить вас, о чём с вами разговаривал принц? Об ужасах последних недель? О судьбе короля, своего брата? — Нет. — Так о чём же? — Я не очень запомнила. Он говорил о… Ах, да ни о чём. Принц был очень любезен, пожалуй, даже льстив… Он говорил… О чём говорит галантный кавалер, беседуя с дамой? Обо всяких пустяках. Кажется, так и было. — Вам кажется! — мрачно повторил Андре-Луи. Скулы и нос резко выделялись на его узком лице, глаза горели по-волчьи спокойным, но недобрым, желтоватым огнём. — Вы дама и не раз вступали в беседу с галантными кавалерами. Они вели себя так же? — Ну… приблизительно. В таком духе. Ох, Андре, что у вас на уме? — Да, во имя святого: что? — рявкнул господин де Керкадью. — Ничего. Просто я считаю, что в данных обстоятельствах монсеньору не пристало тратить время на галантные беседы с дамами. Есть дела и поважнее. — Вы выводите меня из терпения, — не выдержал господин де Керкадью. — Его высочество был потрясён. А когда первое потрясение прошло, он успокоился. Чем ещё он может помочь королю? Да и о чём тревожиться? Через месяц союзники войдут в Париж и освободят его величество. — Если раньше эта провокация не вызовет возмущение народа и народ не убьёт Людовика. Вот о чём следовало бы тревожиться его брату. Как бы то ни было, я считаю, что Алина должна отказаться от чести составить компанию мадам де Бальби. — Но, ради Бога, Андре! — вскричал сеньор де Гаврийяк. — Как мы можем отказаться? Ведь это не предложение, это назначение. — Её высочество не королева. Пока. — Здесь она на положении королевы. Монсеньор — регент de posse[5], а вскоре может стать и de facto. — Значит, — тяжело выговорил Андре, — значит, от назначения нельзя отказаться? Алина грустно смотрела на него, но ничего не говорила. Крёстный тоже молчал. Андре резко встал и снова подошёл к окну. Стоя там и глядя на бесконечный дождь, он долго барабанил пальцами по раме. Де Керкадью, хмурый и раздосадованный, хотел было что-то сказать, но Алина жестом остановила его. Она встала, подошла к Андре-Луи, обняла и, притянув его голову, прижалась щекой к его щеке. — Андре! Ну почему ты иногда такой глупый? Неужели ты ревнуешь меня к монсеньору? Это же нелепо! Андре-Луи смягчился. Помолвка была всего неделю назад, и каждое прикосновение казалось ему упоительным; новизна и острота ощущений перевешивали упрямство и раздражение. — Моя дорогая, ты так много для меня значишь, что я постоянно за тебя боюсь. Меня пугает этот двор, где испорченность возведена едва ли не в предмет гордости, и то, какое влияние он может оказать на твою жизнь. — Но я и раньше жила при дворе, и ничего страшного не случилось, — напомнила Алина. — То было в Версале, а тут не Версаль. Как бы здесь ни притворялись, будто это всё равно. — А мне ты веришь недостаточно? — О, как ты можешь сомневаться? Конечно, я тебе верю! — Тогда в чём же дело? Андре-Луи, хмурясь, пытался найти довод, но не так и не смог. — Не знаю, — признался он. — Наверное, любовь превратила меня в пугливого глупца. — В таком случае оставайся им подольше, — со смехом сказала Алина и поцелуем в щёку положила конец дискуссии. В тот же день мадемуазель де Керкадью приступила к своим почётным обязанностям, и, когда господин де Керкадью с крестником, прибыв в Шенборнлуст, смешались с толпой придворных в том же бело-золотом салоне, Алина, очаровательное видение в коралловой тафте с серебряной тесьмой, рассказала им о любезном приёме, оказанном ей Мадам, и о снисходительности монсеньора. — Между прочим, Андре, он подробно расспрашивал о тебе. — Обо мне? — насторожился Андре-Луи. — Ты вчера возбудил его любопытство. Он спросил, какие нас связывают отношения. Я упомянула о нашей помолвке. Он, кажется, удивился, и тогда я рассказала твою историю, как ты когда-то представлял своего крёстного в Генеральных штатах Бретани и выступил там, как самый блестящий адвокат дворянства; как убийство твоего друга, Филиппа де Вильморена склонило тебя на сторону революционеров; как в конце концов ты пожертвовал своим положением ради нашего спасения и вывез нас из Франции. Он выслушал всё это с большой благосклонностью, Андре, и относится с уважением. — Это он так сказал? Алина кивнула. — Он сказал, что ты ведёшь себя независимо и он считает тебя смелым и решительным. — Он хотел сказать, что я дерзок и не знаю своего места. — Андре! — с упрёком произнесла Алина. — И он прав. Я действительно его не знаю и не хочу знать, пока оно не стоит того, чтобы им гордиться. К собеседникам спокойной, уверенной походкой подошёл высокий худощавый господин в чёрном, лет сорока на вид. Его прорезанные глубокими морщинами щёки были очень впалыми, как это обычно бывает при отсутствии многих зубов. Впалые щёки вместе с глубокими глазными впадинами придавали довольно красивому, в общем-то, лицу несколько зловещее выражение. Подошедший объявил, что хотел бы познакомиться с господином де Моро. Алина представила его как господина графа д'Антрага. К описываемому времени имя графа стало уже довольно широко известно — граф снискал репутацию убеждённого, храброго роялиста, а также участника многих интриг. Алина и Андре-Луи втроём с графом завели светскую, ни к чему не обязывающую беседу, которую прервало появление графини Прованской. Подойдя к ним, она с глупой, фальшивой улыбкой игриво упрекнула мужчин в том, что они отвлекают молодую фрейлину от новых обязанностей, и увела девушку с собой. Но господин граф и Андре недолго оставались вдвоём. Минуту-другую спустя они увидели, что к ним направляется граф д'Артуа, тридцатипятилетний красавец телосложения столь изящного, что трудно было поверить в его принадлежность семье, из которой вышли его дородные братья, король Людовик и граф де Прованс. Д'Артуа сопровождала свита из нескольких человек. Двое были в богатых камзолах с золотым шитьём и алыми воротниками — мундирах личной гвардии графа. В числе прочих лиц Андре-Луи заметил презрительно-насмешливую физиономию де Баца. Барон коротко кивнул и дружески улыбнулся. Подошёл и напыщенный господин де Плугастель, который приветствовал молодого человека чопорным полупоклоном. Граф д'Артуа с серьёзной учтивостью выразил удовлетворение счастливыми обстоятельствами, приведшими сюда господина Моро. После вежливых фраз графа в беседу снова вступил господин д'Антраг. Андре-Луи заподозрил, что весь разговор был заведён с определённой целью. Д'Антраг принялся подробно расспрашивать о положении дел в Париже и о главных целях различных революционных партий. Андре-Луи отвечал правдиво и обстоятельно, не испытывая смущения или чувства вины, словно он предаёт единомышленников. Он полагал, что его сведения способны повлиять на ход событий не сильнее, чем прогнозы предсказателей погоды — управлять стихиями. Искренность Моро произвела на слушателей впечатление, будто он готов служить делу монархистов, и граф д'Артуа не преминул похвалить молодого человека. — Господин Моро, позвольте мне высказать радость, что человек ваших способностей понял наконец свои заблуждения и сделал правильный выбор. — Как это ни прискорбно, дело вовсе не в моих заблуждениях, — ответил тот. Сухость ответа неприятно поразила брата короля. — Тогда чем же вызвано ваше решение? — столь же сухо осведомился граф. — Безответственностью людей, долгом которых было укрепление конституции. Они не имели права выпускать власть из своих рук, нельзя было допускать, чтобы она попала в руки негодяев, которые, заручившись поддержкой всякого сброда, используют власть для достижения собственных, корыстных целей. — Стало быть, вы обратились лишь наполовину, господин Моро? — задумчиво произнёс его высочество и вздохнул. — Жаль. На мой взгляд, разница между двумя партиями черни очень незначительная. Я собирался предложить вам пост в войсках, но, поскольку их целью является умиротворение любого сброда без разбора, включая и ваших друзей — поборников конституции, я не стану огорчать вас таким предложением. Он резко повернулся на каблуках и удалился. Свита последовала за ним, задержались только Плугастель и Бац. Господин де Плугастель сразу дал понять, что хочет выразить порицание. — Вы поступили неблагоразумно… — начал он с мрачным самодовольством. — Приехав в Кобленц, сударь? — быстро уточнил Андре-Луи. — Нет, взяв этот тон в разговоре с его высочеством. Это… немудро. Вы погубили своё будущее. — А-а. Ну, мне не привыкать. Скрытый в его ответе намёк был понят, ведь госпожа де Плугастель была одной их тех, ради кого Андре-Луи погубил свою революционную карьеру. Господин де Плугастель смутился и поспешил сбавить тон. — О, конечно, конечно, сударь. Всем известно ваше великодушие, но сейчас… Сейчас не имело смысла вести себя так вызывающе. Немного такта, чуть больше сдержанности, вы могли бы… Андре-Луи посмотрел ему в глаза. — Сейчас я сдерживаюсь, сударь. Он недоумевал, почему муж его матери вызывает в нём столь сильную неприязнь. Первой, мимолётной встречи с ним оказалось достаточно, чтобы Андре-Луи понял и простил неверность матери этому человеку. Скучный, напыщенный, в жизни не отступивший ни на шаг от стереотипов поведения и готовых рецептов, без единой независимой мысли, де Плугастель не мог претендовать на истинную привязанность женщины. Удивляло не вступление госпожи де Плугастель в любовную связь, а то, что эта связь осталась единственной. По-видимому, подумал Андре-Луи, это свидетельствует о врождённой душевной чистоте его матери. Между тем господин де Плугастель напустил на себя чрезвычайно нелепый вид оскорблённого достоинства. — Я подозреваю, сударь, что вы надо мной смеётесь. Вам следовало бы помнить о том, что я слишком многим вам обязан и не вправе обижаться. — И в дополнение к словам он подчеркнул своё негодование поспешностью ухода. — Неблагодарное это занятие — давать советы, — с усмешкой заметил барон де Бац. — Слишком неблагодарное, чтобы приниматься за него без приглашения. Де Бац опешил, пристально посмотрел на собеседника, потом от души рассмеялся. — А вы за словом в карман не лезете. Временами, как, например, сейчас, ваши реплики даже чересчур стремительны. Но излишняя стремительность порой вредна, об этом нелишне знать. Секрет успеха в жизни, как и в фехтовании, — в умении улучить момент. — Многозначительное замечание, которое тоже смахивает на совет, — сказал Андре-Луи. — Ну нет, советов я давать не собирался. Я никогда их не даю, не будучи уверен, что их примут с благодарностью. — Надеюсь, вы не обманываетесь. — Право слово, я на это надеюсь тоже. Но вы опасный человек. Вы ухитряетесь так повернуть любой разговор, что он неизбежно приводит к ссоре. Вы доставляете мне удовольствие. — Навряд ли ваше удовольствие разделяют другие. Так вы хотите ссоры, господин де Бац? — О! Вовсе нет, уверяю вас. Но вы только что ещё раз продемонстрировали своё искусство. — Полковник улыбнулся. — Однако я хотел спросить о другом. Из вашей беседы с господином д'Артуа я сделал вывод, что вы всё-таки монархист. Я прав? — В той мере, в какой меня вообще можно кем-то назвать, в чём я порой сомневаюсь. Конечно, я сотрудничал с людьми, стремившимися учредить во Франции конституцию сродни английской. И это стремление не означает враждебность королю. Более того, его величество всегда открыто одобрял идею конституционной монархии. — Да, и тем вызвал неудовольствие своих братьев, — подхватил барон. — И потому-то он так непопулярен среди господ, поддерживающих абсолютизм и дворянские привилегии. И вот около тридцати тысяч дворян эмигрировали из страны и основали здесь новый двор. Французский трон сегодня напоминает папский престол тех времён, когда у католиков было две столицы: одна в Риме, а другая в Авиньоне. Вы враг абсолютизма и даже не считаете нужным это скрывать, а Кобленц — его оплот, так что, вроде бы вам тут нечего делать. Об этом и сказал вам граф д'Артуа. Только, согласитесь, в нынешние времена способному и предприимчивому молодому человеку негоже оставаться не у дел. А у монархистов работы с избытком. Барон выдержал паузу, испытующе поглядывая в глаза Андре-Луи. — Пожалуйста, продолжайте, сударь. — Вы очень любезны, сударь. Де Бац огляделся. Они стояли посреди зала, их обтекал поток фланирующих придворных. Справа, у огромного, облицованного мрамором камина сидел, лениво развалясь в кресле, монсеньор. На принце был тёмно-синий костюм со сверкающей алмазной звездой на груди. Д'Артуа праздно тыкал металлическим наконечником трости в свой левый башмак и развлекал беседой группу дам. Все были не по обстоятельствам веселы и оживлены. Смех принца то и дело раскатывался по всему залу. Тонкий слух Андре-Луи уловил в смехе принца фальшь, и он подумал, что не следует доверять уму и сердцу человека, который так смеётся. В центре кружка, между графиней де Бальби, герцогиней де Келю и графиней де Монлеар, Андре-Луи с досадой заметил Алину. Его невесте явно льстила благосклонность августейшего принца, который то и дело задерживал на ней довольный взгляд. Де Бац взял Андре-Луи под руку. — Давайте отойдём в сторонку, где не будем мешать проходу и где нам тоже не помешают. Андре-Луи позволил отвести себя к окну, выходящему на двор. На дворе стояли разнокалиберные экипажи. Дождь перестал, и, как и вчера в этот же час, солнце силилось пробиться сквозь облака. — Положение короля, — продолжил разговор барон, — становится крайне опасным. Скоро он поймёт, что эмиграция, которую он когда-то осудил, была разумным шагом. Да он, собственно, уже осознал это, когда попытался последовать за своими братьями, но был задержан в Варенне. Следовательно, он был бы рад вырваться из Франции, если бы мы сумели это устроить. И вы, господин Моро, как монархист, должны желать, чтобы монарх оказался вне опасности. Андре-Луи помедлил с ответом. — Обеспечить бегство короля… За такой труд, вероятно, будет назначено неплохое вознаграждение. — Вознаграждение? Значит, вы не считаете, что возможность совершить благое дело — сама по себе награда. — Опыт подсказывает, что бескорыстные, как правило, кончают дни в нужде и нищете. Барон выглядел разочарованным. — Многовато цинизма в ваши-то годы. — То есть, мой рассудок не замутнён чувствами? Но это не значит, что их нет. — То есть, вы непоследовательны. Объявляете себя монархистом, но остаётесь равнодушны к судьбе монарха. — Во-первых, я не объявлял, а сказал, что в какой-то мере меня можно назвать монархистом. Но мой монархизм не привязан к личности Людовика XVI. Какая разница, кто занимает трон? Король Людовик может умереть, погибнуть, но у страны всё равно будет король. Даже если он не будет править. Смуглое лицо де Баца помрачнело. — Сударь, вы сказали огромное множество слов, вместо простого ответа «Нет». Я разочарован. Я считал вас человеком действия, человеком, способным на смелые поступки, а вы просто… теоретик. — Любая практика основывается на теории, господин де Бац, и наоборот. Я не вполне понимаю, что и как вы предлагаете осуществить. Впрочем, это предприятие не для меня. Полковник поморщился. — Что ж, быть по сему. Нет смысла скрывать, что я сожалею о вашем отказе. Возможно вас не удивит, сударь, хотя мне самому это представляется странным, но я не нашёл здесь и дюжины дворян, готовых составить мне компанию в этом рискованном деле. Когда вы назвались монархистом, я воспрял было духом. По мне, вы один стоите двух дюжин этих бездельников. Да прочеши я хоть всю Францию, вряд ли я найду более подходящего человека. — Господин де Бац, вы мне льстите. — Нисколько. Вы обладаете качествами, необходимыми для выполнения подобной задачи. Кроме того, в Париже у вас есть друзья, облечённые властью. Они помогли бы вам выпутаться из затруднительного положения, если бы вы в него попали… Андре-Луи покачал головой. — Вы переоцениваете и мои качества, и моё влияние на недавних товарищей. Как я уже сказал, сударь, это предприятие не для меня. — А жаль! — холодно заключил полковник и удалился. А Андре-Луи испытал чувство потери. Потери возможности обзавестись другом здесь, в Шенборнлусте. Глава IV. РЕВОЛЮЦИОНЕР В Кобленце потянулись дни томительного ожидания. Их тоскливое однообразие усиливалось дождливой погодой, которая держала Андре-Луи в четырёх стенах. Мадемуазель де Керкадью этого не замечала. Красота, приветливость и дружелюбие новоиспечённой фрейлины снискали ей при дворе всеобщую симпатию. Она пользовалась особым расположением их высочеств, и даже госпожа де Бальби была с ней необыкновенно любезна и предупредительна. Что же касается придворных, то по меньшей мере половина этих господ выказывала горячее желание услужить мадемуазель, соперничая между собой в праве на внимание юной особы. Все были довольны жизнью, всех устраивало бесцельное времяпрепровождение, только Андре-Луи тяготился праздностью и чувствовал себя лишним в чуждом ему окружении. И тут неожиданно произошло событие, давшее хоть какую-то пищу уму. Как-то раз, вечером Андре-Луи вышел подышать свежим воздухом. Только самые неугомонные рискнули бы отправиться на прогулку в такую слякоть. Ветер утих, стало душно. Лесистые Пфаффендорфские холмы на противоположном берегу Рейна отдавали металлическим блеском. Андре-Луи шагал вдоль взбухшей жёлтой реки, мимо моста, за которым маячила громада Эренбрейтштейна — мрачной крепости, похожей на вытянутое серое чудовище. Молодой человек достиг слияния двух рек, давшего название Кобленцу, и повернул налево, по берегу притока Рейна, Мозеля. Уже в сумерках он ступил на узкие дорожки Альтер Крабена и свернул за угол, на улицу, ведущую прямо к Либфраукирхе. За углом Андре-Луи нос к носу столкнулся с каким-то прохожим. Прохожий, по виду путник, застыл, как вкопанный, потом бочком обошёл Андре-Луи и ускоренным шагом заторопился прочь. Андре-Луи его поведение показалось столь странным, что он тоже остановился и, резко повернувшись, посмотрел прохожему вслед. Ему на ум пришли три соображения: во-первых, этот человек, кем бы он ни был, узнал его; во-вторых, он хотел было заговорить с Андре-Луи, но передумал; и в-третьих, он ускорил шаг, чтобы самому всё же остаться неузнанным. В гаснущем свете дня лицо Андре-Луи под узкими полями шляпы с конической тульёй ещё можно было узнать, тогда как лицо неизвестного скрывала тень от широких полей и, кроме того, он кутался в плащ. Движимый любопытством, Андре-Луи бросился вдогонку и, нагнав прохожего, хлопнул его по плечу. — Постойте, любезный. Сдаётся мне, что мы знакомы. Прохожий прыгнул вперёд и, развернувшись, выпростал правую руку из-под складок плаща. В руке у него оказалась шпага, которую он направил в грудь Андре-Луи. — Убирайся прочь, разбойник, пока я не проткнул твои кишки! — Голос человека, всё ещё закрывавшего лицо плащом, прозвучал глухо. Андре-Луи вышел без оружия, но колебался он всего мгновение, а потом исполнил трюк, которому научился в дни занятий фехтованием на улице Случая. Этот простой и эффективный приём, мог привести к роковым последствиям, если, проводя его, исполнитель проявлял нерешительность. Ударом ладони Андре-Луи отбил клинок чуть в сторону, одновременно крутанулся на каблуках и, повернувшись спиной к противнику, схватил шпагу у рукояти и выдернул у него из руки. Продолжая поворот, он снова оказался с ним лицом к лицу, и, не успел противник сообразить, что произошло, как кончик его собственной шпаги был приставлен к его же груди. — С «разбойником» вы промахнулись. А вот кто вы такой? Для такого тёплого вечера, мой друг, на вас многовато одежды. Дайте-ка на вас взглянуть! — Потянувшись левой рукой вперёд, Андре-Луи заставил человека отвернуть плащ и тут же, увидев его лицо, издал изумлённое восклицание и опустил шпагу. Перед ним стоял народный представитель Изаак Ле Шапелье, ренский адвокат. Некогда один из самых непримиримых врагов Андре-Луи, он потом стал его ближайшим другом. Поддержка и поручительство Ле Шапелье помогли Андре-Луи стать членом Национального собрания. А теперь этот известный революционер, однажды даже занимавший в Собрании кресло председателя, крадётся по улицам Кобленца, явно опасаясь быть узнанным. Вот уж кого Андре-Луи не ожидал здесь встретить. Наконец он оправился от изумления, и его разобрал смех. — Нет, право слово, Изаак, что за странная манера приветствовать старых друзей? Взять и проткнуть кишки! — Его осенила ещё одна мысль. — А ты, вообще-то, к кому приехал? Не ко мне ли? Ле Шапелье презрительно скривился. — Бог мой, к тебе! Ты слишком много о себе возомнил, если думаешь, что с поручением к тебе направят депутата Собрания. — А я не думал, что ты с поручением. Я решил, что, может быть, ты приехал под влиянием симпатии ко мне или к кому-нибудь другому. Но, раз это не так, то что же привело тебя в Кобленц? И почему ты боишься открывать лицо? Уж не шпион ли ты? — Поразительная проницательность, — фыркнул депутат. — Твои мозги, мой милый, с тех пор, как мы виделись последний раз, изрядно заржавели. Скажу одно: я здесь, и любое неосторожное слово может меня погубить. Как ты намерен поступить? — Ты мне отвратителен, — сказал Андре-Луи. — Вот. Возьми свою железку. Ты считаешь, дружба не накладывает никаких обязательств? Возьми шпагу, тебе говорят. Сюда идут. Мы привлечём внимание. Ле Шапелье взял шпагу и вложил её в ножны. — Чёртова политика научила меня не доверять даже друзьям. — Только не мне. Разве я когда-нибудь давал тебе повод к недоверию? — Увидев тебя здесь, я был вынужден предположить, что ты вновь переменил убеждения и вернулся в лагерь сторонников привилегий. А значит, у тебя есть и определённые обязательства перед ними. Поэтому я предпочёл избежать встречи. — Политика для меня дело второстепенное. Ладно, давай пройдёмся, — предложил Андре-Луи, беря друга под руку. Ле Шапелье сначала отказывался, но он его уговорил, и они двинулись в ту сторону, куда депутат направлялся до столкновения с Моро. Убедившись, что ему не грозит предательство со стороны человека, с которым его на протяжении нескольких лет связывали близкие отношения, Ле Шапелье позволил себе разоткровенничаться. Он прибыл в Кобленц по поручению Национального собрания на переговоры с курфюрстом Тревесским. Собрание с тревогой наблюдало за концентрацией войск эмигрантов. События, толкнувшие народ выйти 10 августа на улицы, вывели из оцепенения и депутатов, которые уполномочили Ле Шапелье довести до сведения курфюрста, что Франция рассматривает присутствие контрреволюционных заговорщиков в приграничных германских провинциях как свидетельство открытой враждебности к ней. Если ситуация не изменится, поручено было передать, Национальное собрание будет вынуждено предпринять решительные действия, направленные на изменения этого нетерпимого положения. — Но я опоздал, — сказал Ле Шапелье. — Поскольку армия уже выступила и эмигранты, можно сказать, покинули Кобленц. Правда, я ещё могу попробовать добиться, чтобы им отрезали путь к отступлению. Тогда они не смогут вернуться сюда и начать всё сначала. Я так откровенен с тобой, Андре, потому что позиция Собрания не секрет и мне всё равно, если она будет предана огласке. Единственное, что я прошу тебя сохранить в тайне, это факт моего присутствия здесь. Твои друзья из партии привилегий чертовски мстительны. А я должен задержаться ещё на день-другой, поскольку предстоит последняя встреча с курфюрстом. Он пока обдумывает своё положение, а наша знать способна на любую подлость. — Твоя просьба почти оскорбительна, — ответил Андре-Луи и, переменив тему, поинтересовался, что в Париже говорят о его побеге и как к нему отнеслось Собрание. Ле Шапелье пожал плечами. — Там ещё не уразумели, что ты бежал. Но когда поймут, отреагируют немедленно, можешь не сомневаться. Вероятно, ты пошёл на это ради мадемуазель де Керкадью? — Ради нескольких человек. — Кантен де Керкадью объявлен эмигрантом, его поместье конфисковано. То же самое относится к де Плугастелю. И зачем тебе понадобилось брать под крыло его жену? Бог знает. Тебя, по крайней мере, приняли при здешнем дворе? Андре-Луи усмехнулся. — Не очень тепло. — А! И что ты теперь намерен делать? Вступишь в армию? — Мне дали понять, что мои конституционно-монархические взгляды исключают службу в армии, которая будет сражаться за неограниченную королевскую власть. — Тогда почему ты здесь остался? — Моё счастье связано с её победой. — Вздор, Андре! Твоё счастье связано с нами. Возвращайся со мной, пока не поздно. Собрание слишком уважает тебя за прежние заслуги, чтобы не оказать снисхождение. Депутаты примут любое объяснение твоей отлучки, какое мы состряпаем. Можешь рассчитывать на мою поддержку, она тоже кое-чего стоит. Это действительно было так. Ле Шапелье в те дни обладал большим влиянием на Национальное собрание. Он был автором закона, вошедшего в историю под его именем и отражавшего чистоту помыслов и взглядов поборников конституции. В ходе борьбы с привилегиями, в тяжёлые для революционеров дни Мирабо призвал на помощь рабочих, открыв силу такого оружия борьбы, как забастовка. «Чтобы стать грозной силой, — говорил он им, — вам нужно всего лишь стоять на своём». Когда же привилегии были сметены, Ле Шапелье первым понял, как опасна для государства недавно обретённая мощь одного из классов. Национальное собрание приняло предложенный депутатом закон, запретивший любое объединение рабочих с целью вымогательства. В самом деле, могла ли нация, покончившая с деспотизмом дворцов, терпеть нарождавшийся деспотизм лачуг? Да, покровительство и защита этого человека стоили многого, но Андре-Луи покачал головой. — Изаак, у тебя какое-то пристрастие появляться передо мной в кризисную минуту и указывать мне путь. Но на сей раз я пойду своей дорогой. Я связан словом. Они шли по узкой улочке сзади Либфраукирхе. Сумерки сгустились, наступила ночь. Перед одним из домов Ле Шапелье остановился. Из открытой двери на блестящий от влаги булыжник мостовой падала косая полоса света. — Что ж, тогда ave atque vale[6]. Мы встретились, но теперь должны снова разойтись. Мне сюда. В дверном проёме показалась неряшливо одетая толстуха. Женщина вышла на порог и молча оглядела приятелей, стоявших на свету. — Рад был тебя увидеть, Изаак, тем более, что и кишки не пострадали. Теперь я за них спокоен. До следующей, разумеется, встречи. Друзья обменялись рукопожатием. Ле Шапелье вошёл в дом, хозяйка пробурчала что-то, приветствуя постояльца, и Андре-Луи отправился к себе, в «Три короны». Глава V. СПАСЕНИЕ Полдень следующего дня застал Андре-Луи в Шенборнлусте, куда его тянуло, словно магнитом, присутствие там Алины. Когда он вошёл, господин у двери, дважды провожавший его на приём к его высочеству, сделал вид, что его не узнал. Он спросил имя посетителя, долго искал в списке приглашённых и наконец объявил, что это имя там не значится. Чем он может служить господину Моро? Кого конкретно господин Моро хочет увидеть? Скрытое оскорбление больно задело Андре-Луи. Впрочем, он давно понял, что у таких людей, равно как и у всех придворных, лакейские душонки. Подавив досаду, Андре-Луи притворился, будто не замечает, как другие ожидающие подталкивают друг друга локтями, переглядываются и улыбаются. Этих посетителей, как отныне и его, не допускали в святая святых дальше вестибюля, и они откровенно злорадствовали. После секундного раздумья Андре-Луи заявил, что желает переговорить с госпожой де Плугастель. Господин привратник подозвал пажа, развязного малого в атласном белом костюме, и поручил ему передать просьбу господина Моро — Моро, правильно? — госпоже графине де Плугастель. Паж смерил Андре-Луи таким взглядом, словно тот был торговцем, пришедшим получить деньги по счетам, и исчез за заветной дверью, охраняемой двумя офицерами в шитых золотом алых мундирах. Андре-Луи остался ждать графиню. Просторный вестибюль был заполнен мелкопоместными дворянами и младшими армейскими офицерами. Последние представляли собой довольно пёстрое сборище: многие щеголяли в мундирах, пошив которых сделал их банкротами; наряды прочих находились в разных стадиях изношенности — от ещё модных и чистых до протёртых и заляпанных, потерявших всякий вид. Но все, кто их носил, держались с высокомерием и заносчивостью самых надменных аристократов. Андре-Луи равнодушно сносил холодные взгляды и монокли, нацеленные на его ненапудренные волосы, простой костюм и высокие сапоги для верховой езды. Правда, терпеть пришлось недолго. Госпожа де Плугастель не заставила себя ждать. Дружеская улыбка и тёплое приветствие знатной дамы заставили менее знатную публику подавить презрение к её незадачливому гостю. — Мой дорогой Андре! — Она положила узкую ладонь ему на предплечье. — Наверное, вы принесли мне новости о Кантене? — Ему сегодня лучше, сударыня. И настроение, по всем признакам, поднялось. Сударыня, я приехал… Откровенно говоря, я приехал в надежде повидать Алину. — Значит, не меня, Андре? — спросила она с ласковым упрёком. — О, сударыня! — Его негромкий возглас выражал одновременно и протест, и смущение. Графиня всё поняла и вздохнула. — Ну-ну, мой дорогой. А тебя не пропускают. Ты впал в немилость. Господин д'Артуа недоволен твоими политическими взглядами и относится к тебе не слишком дружелюбно. Но скоро это станет неважно. Ты вернёшься в Гаврийяк и, возможно, я когда-нибудь приеду с тобой повидаться… — Она оборвала себя. Её глаза задержались на его узком умном лице, и в них появилось выражение печали и нежности. — Подожди здесь. Я приведу тебе Алину. Приход Алины вызвал среди толпящихся в вестибюле новый всплеск интереса. Вокруг зашептались, и чуткое ухо Андре уловило обрывки фраз: «…Керкадью… Госпоже де Бальби придётся получше следить… Придётся поработать мозгами, которых у неё не так уж… Увядающая красотка…» Намёки на мадемуазель де Керкадью были неявными, но Андре-Луи при мысли, что её имя уже на устах дворцовых сплетников, внутренне задрожал от гнева. В своём платье из коралловой тафты, с богатой вышивкой вокруг декольте Алина была ослепительна. Она немного запыхалась, словно бежала сюда бегом. — Я только на минутку. Я ускользнула тайком, только, чтобы перемолвиться с тобой словечком. Мадам будет недовольна, если я пропаду надолго. — И она мягко упрекнула Андре-Луи за неблагоразумие, лишившее его расположения их высочеств. Но он может положиться на неё. Она приложит все усилия, чтобы помирить его с принцем. Андре-Луи отнёсся к этому предложению прохладно. — Алина, я не хочу, чтобы ради меня вы оказались в долгу у кого бы то ни было. Она рассмеялась. — Право слово, сударь, вам следует научиться обуздывать свою гордыню. Я уже говорила с монсеньором, хотя пока и не слишком успешно. Я выбрала не очень подходящий момент. Это из-за… — Она вдруг запнулась. — О нет. Я не должна вам об этом говорить. Губы Моро изогнулись в насмешливую улыбку, которую она так хорошо знала, но взгляд оставался серьёзным. — Ну вот, у вас уже появились от меня секреты. — Нет-нет. В конце концов, так ли это важно? Их высочества более скрытны, чем обычно, потому что сейчас в Кобленц приехал тайный эмиссар Национального собрания. На лице Андре-Луи ничего не отразилось. — Тайный эмиссар? — переспросил он. — По-моему, это секрет Полишинеля. — Ну, едва ли это так. Во всяком случае, эмиссар полагает, что о его пребывании здесь никому не известно, кроме курфюрста, к которому он приехал. — И курфюрст его выдал? Алина, как оказалось, была неплохо осведомлена. — Курфюрст попал в щекотливое положение. Он конфиденциально сообщил о визите господину д'Антрагу, а господин д'Антраг, разумеется, рассказал обо всём принцу. — Я не понимаю, какая необходимость в сохранении тайны. Вам известно, кто этот эмиссар? — Думаю, он какая-нибудь важная особа, не последняя в Собрании. — Это естественно, раз он приехал в качестве посла, — сказал Андре-Луи и спросил с притворной ленцой: — Полагаю, ему никто не намерен причинить вред? Я имею в виду господ эмигрантов. — Как бы не так! Неужто вы воображаете, что ему дадут просто так уехать? Один нашёлся щепетильный, полковник де Бац — он высказался в пользу того, чтобы отпустить эмиссара, но у полковника какие-то свои на то причины. — И они знают, где искать этого человека? — Разумеется. Его выследили. Андре-Луи продолжал вяло любопытствовать: — Но что они могут предпринять? В конце концов, этот эмиссар — посол к здешнему государю, следовательно, персона неприкосновенная. — Да, Андре, с точки зрения обычных законов, но не с точки зрения господ эмигрантов. — Но они ведь гости курфюрста, правда? Значит, придётся считаться с законом. Милое лицо девушки помрачнело. — Они разделаются с ним так же, как его приятели разделались с нашими. — Что показывает отсутствие существенных различий между теми и другими. — Андре-Луи засмеялся, чтобы скрыть глубину своей заинтересованности и тревоги. — Ну-ну! Вот пример бессмысленной глупости, за которую они могут горько поплатиться. Им и в голову не приходит, что они злоупотребляют гостеприимством курфюрста, что их выходка может обернуться для него серьёзными неприятностями… Алина, вы сказали, что в этом затеваемом покушении замешаны принцы? Алина встревожились. Хотя Андре-Луи говорил тихо, его голос дрожал от негодования. — Я была слишком откровенна с вами, Андре. Забудьте о том, что я рассказала. Он пожал плечами. — Что изменится, если я буду помнить? Тема была закрыта. Алина могла бы сообразить, что изменится, если бы захотела и смогла проследить за своим возлюбленным после того, как они распрощались. Лишь только она вернулась к своим обязанностям, как Андре-Луи немедленно покинул дворец и галопом поскакал назад, в город. Оставив лошадь в конюшне «Трёх корон», он поспешил на маленькую улочку, огибавшую Либфраукирхе, моля Бога, чтобы успеть вовремя. Примчавшись на нужную улицу, он убедился, что его молитва услышана. Он не опоздал, правда, этим и исчерпывалось небесное благорасположение. Убийцы уже заняли исходную позицию. При появлении Андре-Луи три тени растаяли в арке ворот напротив дома, где остановился Ле Шапелье. Андре-Луи подошёл к двери, громко стукнул по ней несколько раз рукояткой хлыста. Этот хлыст был сейчас его единственным оружием, и он корил себя за опрометчивость. При всей спешке он мог бы потратить лишнюю минуту на то, чтобы вооружиться. Дверь открыла толстуха, виденная им накануне. — Господин ле… Человек, который здесь поселился, у себя? Она пристально оглядела его с головы до пят. — Не знаю. Но если он и у себя, то никого не принимает. — Передайте ему, что пришёл друг, который провожал его вчера вечером. Вы ведь запомнили меня, не так ли? — Подождите. Она захлопнула дверь у него перед носом. Андре-Луи воспользовался минутой ожидания и как бы нечаянно выронил хлыст. Нагнувшись за ним, посмотрел из-под руки на ворота у себя за спиной. Он разглядел три головы, высунувшихся из проёма. Убийцы всматривались в сумерки, наблюдая за нежданным гостем. Наконец его впустили в дом. Ле Шапелье ждал наверху, элегантный, как petit-maitre. Он приветливо улыбнулся другу. — Ты пришёл сообщить мне, что передумал? Решил вернуться со мной? — Не угадал, Изаак. Я пришёл сказать тебе, что твоё возвращение более чем сомнительно. В усталых глазах вспыхнула тревога, тонко очерченные брови взлетели вверх. — О чём ты? Ты имеешь в виду эмигрантов? — Господ эмигрантов. В настоящий момент трое убийц из их числа — по меньшей мере трое — сидят в засаде напротив твоего дома. Ле Шапелье побледнел. — Но как они узнали? Ты… — Нет не я. Если бы я, меня бы сейчас здесь не было. Твой визит поставил курфюрста в затруднительное положение. У Клемента Венсло сильно развито гостеприимство. Твои требования вступили в неустранимое противоречие с его гостеприимством. Оказавшись в затруднительном положении, он послал за господином д'Антрагом и конфиденциально поделился с ним своим несчастьем. Господин д'Антраг, в свою очередь, конфиденциально известил о происходящем принцев. Как выяснилось, принцы конфиденциально сообщили об этом всему двору. И час назад один из придворных опять-таки конфиденциально передал эту информацию мне. Тебе никогда не приходило в голову, Изаак, что, если бы не конфиденциальные сообщения, мы никогда бы не располагали историческими фактами? — А ты пришёл только с тем, чтобы предупредить меня? — А у тебя возникло другое предположение? — Ты поступил как настоящий друг, Андре, — сказал Ле Шапелье с ненаигранным пафосом. — Но почему ты считаешь, что меня намереваются убить? — А разве ты сам придерживаешься другого мнения? Ле Шапелье сел в единственное в комнате кресло, достал носовой платок и отёр им холодный пот, бусинками выступивший у него на лбу. — Ты рискуешь, — сказал он. — Это благородно, но в данных обстоятельствах глупо. — Большинство благородных поступков глупо. — Если меня стерегут, как ты говоришь… — Ле Шапелье пожал плечами. — Твоё предостережение опоздало. И тем не менее я благодарен тебе, друг мой. — Чепуха. Здесь есть чёрный ход? На бледном лице депутата появилась слабая улыбка. — Если бы и был, они бы его перекрыли. — Что ж, ладно. Тогда я разыщу курфюрста. Он пришлёт своих гвардейцев, и они расчистят тебе путь. — Курфюрст уехал в Оберкирхе. Пока ты его найдёшь и вернёшься, уже наступит утро. Уж не воображаешь ли ты, что убийцы собираются ждать всю ночь? Когда они поймут, что я не собираюсь выходить из дома, они постучат. Хозяйка откроет, и тогда… — Он пожал плечами и оставил фразу незаконченной. Потом его словно прорвало. — Позор! Я посол, моя личность неприкосновенна! Но этим мстительным мерзавцам нет дела до международных законов! В их глазах я паразит, которого нужно уничтожить, и они уничтожат меня, не раздумывая, хотя и знают, что подложат свинью курфюрсту! — В запальчивости он снова вскочил на ноги. — Боже мой! Ведь его ждёт возмездие! Этот глуповатый архиепископ наконец осознает, какую ошибку совершил, приютив таких гостей. — Возмездие курфюрсту не утолит твоей жажды в аду, — спокойно произнёс Андре-Луи. — И потом, ты пока не убит. — Да. Всего лишь приговорён. — Брось, дружище. Ты предупреждён, а это уже кое-что значит. Роль ни о чём не подозревающей овцы, покорно бредущей на заклание, тебе не грозит. Даже если мы пойдём напролом, и то шансы будут не так уж плохи. Двое против троих — пробьёмся. Лицо Ле Шапелье осветилось надеждой. Потом на смену надежде пришли сомнения. — Ты уверен, что их только трое? Откуда такая уверенность? Андре-Луи вздохнул. — Н-да, тут я, признаться, сплоховал. Не убедился. — Сообщники могут прятаться где-нибудь поблизости. Иди-ка ты к себе, друг мой, пока это возможно. Я подожду их здесь, с пистолетом наготове. Им неизвестно, что я предупреждён; может, уложу одного, прежде чем до меня доберутся. — Слабое утешение. — Андре-Луи погрузился в раздумье. — Да, я мог бы уйти отсюда. Молодчики видели, как я вошёл. Вряд ли они станут мне мешать, шум ведь может заставить тебя насторожиться. — Тут его глаза вспыхнули вдохновением. Он резко спросил: — Что бы ты сделал, выбравшись отсюда живым? — Как что? Поехал бы к границе. У меня в «Красной шляпе» дорожная карета… Только какое это имеет значение? — удручённо добавил Ле Шапелье. — А документы у тебя в порядке? Стража на мосту с ними пропустит? — О да. Мой пропуск подписан канцлером курфюрста. — Что ж, тогда всё просто. — Просто? — Мы примерно одного роста и телосложения. Ты возьмёшь этот сюртук, эти бриджи и сапоги. Наденешь на голову мою шляпу и сунешь под мышку этот хлыст, после чего хозяйка проводит господина Андре-Луи Моро до двери. На крыльце ты задержишься, повернувшись спиной вон к тем воротам на той стороне улицы так, чтобы те, кто там прячутся, ясно видели твою фигуру, а лицо — нет. Ты можешь сказать хозяйке что-нибудь вроде: «Передайте господину наверху, что, если я не вернусь в течение часа, он может меня не ждать». Потом ты резко нырнёшь со света во мрак и, сунув руки в карманы с пистолетами, удерёшь. На бледных щеках депутата вновь проступил румянец. — А ты? — Я? — Андре-Луи пожал плечами. — Они позволят тебе уйти, поскольку решат, что ты не Изаак Ле Шапелье, а потом позволят уйти мне, поскольку увидят, что я тоже не Изаак Ле Шапелье. Депутат нервно сцеплял и расцеплял пальцы. Он снова побледнел. — Ты искушаешь, как дьявол. Андре-Луи начал расстёгивать сюртук. — Снимай платье. — Но ты рискуешь гораздо больше, чем тебе кажется. — Нет, риск невелик, да и в любом случае риск это только риск, возможность неприятностей. А вот твоя смерть, если станешь медлить, станет неизбежностью. Шевелись! Обмен состоялся, и, по крайней мере со спины, при неярком освещении Ле Шапелье в одежде Андре-Луи невозможно было отличить от человека, который вошёл в дом полчаса назад. — Теперь зови свою хозяйку. В дверях прикрой губы платком. Он поможет тебе скрыть лицо, пока ты не повернёшься к улице спиной. Ле Шапелье обеими руками схватил руку Андре. Его близорукие глаза увлажнились. — Друг мой, у меня нет слов… — Хвала всевышнему. Отправляйся. У тебя всего час на то, чтобы убраться из Кобленца. Несколько минут спустя, когда дверь открылась, что-то зашевелилось в подворотне напротив. Наблюдатели впились глазами в человека в костюме для верховой езды и высокой конической шляпе, который зашёл в дом полчаса назад. Они услышали его прощальные слова и увидели, как он зашагал вниз по улице. Никто не сдвинулся с места, чтобы помешать ему уйти. Андре-Луи, вглядывавшийся в сумрак из окна второго этажа, остался доволен. Он прождал ещё целый час, всё это время обдумывая своё положение. А что, если эти господа не станут его окликать, не сделают попытки напасть на него, а просто выстрелят ему в спину, когда он выйдет на улицу? Они ведь будут уверены, что он — Ле Шапелье. Такую опасность нельзя было сбрасывать со счетов, и, подумав, Андре-Луи решил, что лучше встретить их здесь, на свету, где они, увидев его в лицо, поймут свою ошибку. Он выждал ещё час, то усаживаясь в кресло, то расхаживая туда-сюда по узкой комнатушке. Тревожное состояние, вызванное неопределённостью, рождало в голове одно предположение за другим. Наконец, около десяти часов дробь приближающихся шагов и голоса под окном дали знать, что враг перешёл к активным действиям. Гадая о возможном развитии событий, Андре-Луи пожалел, что у него нет пистолетов. У Ле Шапелье была всего одна пара. Молодой человек положил руку на стальной эфес лёгкой шпаги, которую оставил ему депутат, но из ножен вытаскивать не стал. Раздался громкий стук в дверь, потом забарабанили громче. Андре-Луи услышал шаркающие шаги хозяйки, лязг поднимаемой щеколды, вопрошающий женский голос, грубые голоса в ответ, тревожный вскрик и, наконец, грохот тяжёлых сапог по лестнице. Дверь резко распахнулась, и трое мужчин, ворвавшись в комнату, увидели перед собой внешне спокойного молодого господина, который встал из-за стола и вопросительно поднял брови. В его взгляде читалось некоторое беспокойство, вполне оправданное внезапным вторжением. — В чём дело? — спросил он. — Кто вы? Что вам здесь нужно? — Нам нужны вы, сударь, — объявил главный, высокий и властный на вид незваный гость. Под его распахнувшимся плащом Андре-Луи заметил зелёно-серебристый мундир офицера гвардии д'Артуа. Двое других были в синих мундирах с жёлтой отделкой и геральдическими лилиями на пуговицах — форме Овернского полка. — Будьте любезны отправиться с нами, — сказал зелёный мундир. Так! Значит, они не собирались убить Ле Шапелье на месте. Они планировали сначала вывести его на улицу. Потом, вероятно, утопить. Или размозжить голову и бросить тело в реку. Таким образом, депутат просто исчез бы. — С вами? — переспросил Андре-Луи, как человек не вполне понимающий, о чём, собственно, идёт речь. — Да, сударь, и немедленно. Вас хотят видеть во дворце курфюрста. Недоумение на лице Андре-Луи проявилось ещё явственнее. — Во дворце курфюрста? Странно! Но я, конечно, пойду. — Он повернулся, чтобы взять плащ и шляпу. — Вы как раз вовремя, господа. Я уже устал ждать господина Ле Шапелье и собирался уходить. — Он накинул плащ на плечи и добавил: — Наверное, это он вас прислал? Вопрос подействовал на троицу, как ведро холодной воды. Они дёрнулись, вытянули шеи и впились глазами в Андре-Луи. — Кто вы, чёрт бы вас побрал? — закричал один из овернцев. — Если уж на то пошло, чёрт бы побрал вас, то вы-то сами кто? — Я уже сказал, сударь, — заговорил зелёный, — что мы… Его перебил рёв его спутников: — Это не тот! Румянец на лице зелёного приобрёл нехороший синюшный оттенок. Он порывисто шагнул вперёд. — Где Ле Шапелье? Андре-Луи оторопело переводил взгляд с одного на другого. — Так значит, это не он вас прислал? — Говорю вам, мы его ищем. — Но ведь вы же из дворца курфюрста, верно? Очень странно… — Андре-Луи изобразил недоверие. — Ле Шапелье покинул меня два часа назад, сказав, что отправился к курфюрсту. Обещал вернуться через час. Если вы хотите его видеть, вам лучше подождать здесь. А мне пора. — Два часа назад! — вскричал овернец. — Значит, это тот человек, который… Зелёный резко встрял, не дав ему договорить и выдать, что за домом следили: — А вы? Вы давно здесь? — По меньшей мере три часа. — Ага! — Зелёный мундир смекнул, что человек в костюме для верховой езды, которого они приняли за посетителя, на самом деле был депутатом. Это открытие неприятно его поразило. — Кто вы такой? — спросил он враждебным тоном. — Какие у вас дела с депутатом? — Честное слово, не знаю, какое вам до этого дело, но тут нет никакой тайны. Нас не связывают никакие дела, просто он мой старый друг, с которым мы случайно здесь встретились, вот и всё. А что до того, кто я такой, то моё имя Моро. Андре-Луи Моро. — Что?! Ублюдок Керкадью? В следующее мгновение на щеке офицера в зелёном мундире отпечаталась пятерня Андре-Луи. Бледное лицо Моро исказила недобрая улыбка, и он проговорил ледяным тоном: — Завтра. Завтра на свете одним лжецом станет меньше. Или сегодня, если оскорблённая честь не даст вам спокойно провести ночь. Офицер тоже побледнел, прикусил губу и холодно поклонился. Оба других испуганно молчали. Роли в сцене неожиданно поменялись, да и обстановка стала более зловещей. — Завтра. К вашим услугам, — ответил офицер. — Меня зовут Клемент де Турзель. — Передайте вашим друзьям, что они могут найти меня в «Трёх коронах», где я остановился со своим крёстным — прошу запомнить, господа, — со своим крёстным отцом господином де Керкадью. Взгляд Андре-Луи на секунду с вызовом задержался на обоих овернцах, потом, убедившись, что вызов не принят, молодой человек перебросил полу плаща через левое плечо и, выйдя мимо офицеров из комнаты, спустился по лестнице на улицу. Офицеры не сделали попытки его задержать. Овернцы вперили мрачные взоры в своего предводителя. — Вот тебе на! — сказал один. — Ты глупец, Турзель! — воскликнул второй. — Считай, ты уже покойник. — Скотство! — выругался Турзель. — Сам не понимаю, как сорвалось с языка. — И всего печальнее, что это действительно ложь, — изрёк первый овернец. — Разве позволил бы Керкадью своему незаконнорождённому отпрыску жениться на своей племяннице? Турзель пожал плечами и натянуто рассмеялся. — Ну, до завтра ещё далеко. А пока нужно всё-таки разделаться с этой крысой-патриотом. Пожалуй, лучше всё-таки подождать его на улице. * * * Тем временем Андре-Луи быстро шагал к гостинице «Три короны». — Ты сегодня поздно, — приветствовал его крёстный и только тогда увидел на крестнике атласные бриджи и туфли с пряжками. — Да ещё при параде! Встречался с кредиторами? — Да, и сполна уплатил все долги, — ответил Андре-Луи. Глава VI. ИЗВИНЕНИЯ Наутро, когда Андре-Луи ожидал прихода секундантов господина де Турзеля, к нему пожаловал конюший его высочества с приказом немедленно явиться к монсеньору в Шенборнлуст. У дверей гостиницы ждал экипаж. Всё это весьма смахивало на арест. Андре-Луи не любил носить чужое платье, да и сопутствующие обстоятельства менее личного характера подстёгивали его поскорее избавиться от одежды Ле Шапелье. Поэтому молодой человек спозаранку посетил портного и снова нарядился в любезный его сердцу костюм для верховой езды, на сей раз горчичного цвета. Он объявил, что готов следовать за конюшим, и простился с господином де Керкадью, которого простуда удерживала дома. В Шенборнлусте молодого человека проводили в приёмный зал, почти пустой в этот ранний час. Здесь Андре-Луи принял господин д'Антраг, холодно оглядевший его узкими, близко посаженными глазками. Одежда Андре-Луи, конечно, не соответствовала положенному по этикету платью для появления при дворе, но бедственное положение многих эмигрантов вынуждало придворных проявлять терпимость к подобным нарушениям. Господин д'Антраг пожелал узнать, какие отношения связывают господина Моро с Ле Шапелье. Андре-Луи не стал делать из этого тайны. Они с Ле Шапелье были друзьями, а несколько периодов на протяжении последних лет и коллегами. Их сотрудничество началось шесть лет тому назад в Рене, в дни работы Штатов Бретани. Позавчера они случайно встретились на улице, а вчера Андре-Луи нанёс Ле Шапелье дружеский визит. — А потом? — властно спросил господин д'Антраг. — Потом? О, мы просидели с ним около часа, а потом господин Ле Шапелье сообщил мне, что его ждут во дворце курфюрста, и попросил меня подождать до его возвращения. Он уверял, что дело займёт не более часа. Я прождал два часа, потом пришли господин де Турзель и два других офицера, и я удалился. Тёмные глаза господина д'Антрага наконец оторвались от лица Андре-Луи. — Всё это очень странно. — Действительно, весьма странно. Заставить меня столько ждать… — Особенно, если учесть, что он не собирался возвращаться. — Да что вы говорите! — Этот человек, Ле Шапелье, покинул дом, где остановился, в девять часов… — Да, примерно. — В четверть десятого он появился в гостинице «Красная шляпа» — там на каретном дворе он оставил свой дорожный экипаж. В половине десятого его карета миновала заставу на мосту; он держал путь во Францию. Очевидно, что его намерения определились прежде, чем он вас покинул. Тем не менее, как вы утверждаете, он просил вас дождаться его возвращения. — Должно быть так, если ваши сведения верны. Очень странно, согласен. — И вы не знали, что он не вернётся? — Д'Антраг вперил в молодого человека сверлящий взгляд. Андре-Луи встретил его насмешливой улыбкой. — Я польщён! Вы принимаете меня за недоумка. Значит, я два часа сидел и ждал человека, зная что он не собирается возвращаться? Ну и ну! — И он рассмеялся. Господин д'Антраг, однако, не разделял его веселья. — А если вы, например, собирались прикрыть его побег? — Побег?! — Андре-Луи внезапно посерьёзнел. — Побег… Но от кого, в таком случае, он бежал? Ему угрожали? Дьявольщина, господин д'Антраг, уж не хотите ли вы сказать, будто визит господина де Турзеля с друзьями?.. — Ни слова больше! — перебил его собеседник. — Этак вы далеко зайдёте в своих предположениях! — На смуглом лице д'Антрага вспыхнул румянец. Он всё-таки пришёл в замешательство, слишком поздно осознав, что усердие в расследовании происшествия едва не выдало замысел, который теперь, когда исполнение его провалилось, тем более должен остаться тайной. Но Андре-Луи с безжалостной мстительностью продолжал развивать свою мысль. — А по-моему, это вы, сударь, строите предположения. Если вы считаете, будто я остался, чтобы прикрыть побег господина Ле Шапелье, то должны были бы знать, по какой причине он бежал. Думаю, это достаточно очевидно. — Ничего подобного я не знаю, сударь. Я всего лишь предположил, что господин Ле Шапелье заподозрил какую-то опасность, иначе трудно понять, почему его отъезд выглядит, как побег. Естественно, господину Ле Шапелье, агенту революционеров было известно, что здесь его окружают одни враги. Возможно, он начал бояться собственной тени. Довольно, сударь. Я провожу вас к его высочеству. В маленькой комнате, примыкающей к бело-золотому салону, который служил приёмным залом, за столом, заваленным бумагами, сидел с гусиным пером в руке брат короля. Рядом с ним стоял его фаворит, граф д'Аварэ, бледный, худощавый, утончённый тридцатилетний господин, внешностью, платьем и манерой держаться напоминающий англичанина. Граф был протеже госпожи де Бальби. Ей он был обязан положением, которое существенно упрочилось благодаря его собственным талантам. Его преданность принцу вкупе с его умом и средствами сделали возможным своевременный побег его высочества из Парижа. Мягкий, учтивый и приветливый, господин д'Аварэ снискал уважение всего двора. И только честолюбивый д'Антраг, видевший в графе опасного соперника, недолюбливал его за расположение монсеньора, которым пользовался фаворит. Его высочество полуобернулся в кресле и соблаговолил заметить Андре-Луи. Моро отвесил глубокий поклон. Граф д'Антраг остался стоять у двери, молча наблюдая за сценой. — А, господин Моро! — Пухлые губы монсеньора растянулись в улыбку, но выпуклые глаза под густыми дугами бровей смотрели недружелюбно. — Принимая во внимание услугу, оказанную вами особам, которых мы ценим, я должен выразить сожаление по поводу результата вашей беседы с господином д'Артуа. Мой брат счёл ваши взгляды и принципы настолько неподходящими, что не смог предложить вам какой-либо пост в армии, которая призвана избавить трон и отечество от врага. Его высочество выдержал паузу, и Андре-Луи почувствовал, что от него ждут ответа. — Возможно, я недостаточно ясно дал понять его высочеству, что мои принципы строго монархические, монсеньор. — Этого недостаточно. Вы, как я понял, сторонник конституции. Но это так, к слову… — Он помедлил. — Как зовут того офицера, д'Антраг? — Турзель, монсеньор. Капитан Клемент де Турзель. — Ах да. Турзель. Я слышал, господин Моро, что ночью у вас, к сожалению, произошла ссора с капитаном де Турзелем. — Да, полагаю, господин капитан теперь о ней сожалеет. Выпуклые глаза его высочества выпучились сильнее прежнего. Господин д'Аварэ выглядел испуганным. Д'Антраг на заднем плане тихонько прищёлкнул языком. — Ну конечно, вы ведь были учителем фехтования, — произнёс принц. — Учителем фехтования с громкой репутацией, насколько я понимаю. — Его тон стал холодным и отчуждённым. — А как вы считаете, господин Моро, подобает учителю фехтования затевать дуэли? Таково, по-вашему, достойное и безупречное поведение мастера шпаги? А может, оно напоминает игру… краплёной колодой? — Монсеньор, в тех обстоятельствах у меня не было выбора. Я обязан был пресечь гнусную клевету. Учителя фехтования нельзя безнаказанно оскорблять только за то, что он учитель фехтования. — Но я понял, сударь, что зачинщиком были вы; вы ударили господина де Турзеля, не так ли, д'Антраг? Ведь был нанесён удар? Андре-Луи избавил графа от необходимости отвечать. — Я действительно ударил господина де Турзеля, но ссору затеял не я. Пощёчина была ответом на оскорбление, не допускавшее иного ответа. — Это так, д'Антраг? — Тон его высочества стал сварливым. — Об этом вы умолчали, д'Антраг. — Но, монсеньор, естественно, удар предполагает провокацию. — Тогда почему меня не поставили в известность? Почему мне рассказали только часть истории? Господин Моро, что это была за провокация? Андре-Луи рассказал ему, как было дело, и добавил: — Эта ложь, монсеньор, порочит моего крёстного тем сильнее, что я собираюсь жениться на его племяннице. Пусть я всего лишь учитель фехтования, я не могу позволить сплетне гулять дальше. Его высочество засопел. Весь его вид свидетельствовал об испытываемой неловкости и досаде. — Да, это очень серьёзно, д'Антраг. Это… это может затронуть честь мадемуазель де Керкадью. Андре-Луи, тоже досадуя, отметил про себя, что его высочество выбрал не самую благовидную причину смены своего отношения к инциденту. — Вы согласны, что это серьёзно, д'Антраг? — В высшей степени, монсеньор. Андре-Луи, сдерживая гнев, гадал, действительно ли этот субъект с лицом обтянутого кожей скелета, отвечая принцу незаметно ухмыльнулся. — В таком случае передайте капитану де Турзелю, что мы им недовольны. Мы осуждаем его поведение в самых суровых выражениях и считаем такое поведение недостойным благородного человека. Передайте это ему от меня, д'Антраг, и проследите, чтобы он не появлялся у нас по крайней мере месяц. Его высочество снова обратился к Андре-Луи. — Капитан принесёт вам извинения, господин Моро. Вот именно, д'Антраг, передайте ему также официально, что он должен немедленно, в присутствии господина Моро взять свои слова обратно. Надеюсь, вы согласны, господин Моро, что делу нельзя дать зайти слишком далеко. Во-первых, существует указ курфюрста, который запрещает дуэли, а мы гости курфюрста и обязаны уважать и неукоснительно соблюдать законы этой страны. Во-вторых, сейчас не время благородным господам сводить личные счёты. Король нуждается, настоятельно нуждается в каждой шпаге, которая поможет защитить его дело. Вы меня поняли, сударь? — Вполне, монсеньор. — Андре-Луи поклонился. — Тогда, полагаю, с этим покончено. Благодарю за внимание. Вы можете удалиться, господин Моро. — И пухлая белая длань отклонилась в сторону выхода, а толстые губы раздвинулись в холодной полуулыбке. В приёмном зале господина Моро попросили подождать, пока господин д'Антраг разыщет капитана де Турзеля. Андре-Луи бесцельно слонялся по просторному, почти лишённому мебели помещению, когда в дверь салона вошла Алина в сопровождении госпожи де Плугастель. Он бросился к ним. — Алина! Но выражение лица невесты остудило его пыл. Щёки девушки были бледны, меж тонких бровей пролегла морщинка, и весь облик её выражал обиду и суровость. — О, как вы могли? Как вы могли? — Что я мог? — Обойтись со мной так нечестно! Выдать то, что я рассказала вам по секрету! Андре-Луи понял её, но не ощутил вины. — Я сделал это, чтобы спасти человеческую жизнь, жизнь друга. Ведь Ле Шапелье — мой друг. — Но вы не знали, о ком идёт речь, когда вытянули из меня чужой секрет. — Знал. Я знал, что Ле Шапелье в Кобленце. Я знал, что он прибыл с поручением к курфюрсту, следовательно, речь могла идти только о нём. — Вы знали?! Знали? — Синие глаза Алины полыхнули гневом. — И ничего мне не сказали! Вы вызвали меня на откровенность, притворились равнодушным и вытянули нужные сведения. Как это низко и коварно, Андре! Низко и коварно. Не ожидала от вас. Андре-Луи спросил терпеливо: — Может быть вы скажете мне, какой вред я нанёс лично вам? Или вы хотите меня уверить, будто сердитесь за то, что я не допустил предательского убийства? Убийства своего друга? — Не в этом дело. — Очень даже в этом. Огорчённая госпожа де Плугастель попыталась примирить невесту с женихом. — В самом деле, Алина, если этот человек друг Андре-Луи… Но та её перебила: — Речь идёт совсем не об этом, мадам. Речь идёт о наших отношениях. Почему он не откровенен со мной? Почему так коварно использовал меня, почему подверг риску потерять доверие, с которым ко мне относится монсеньор? Он воспользовался мной, словно… словно шпионкой. — Алина! — А разве не так? Кем, по-вашему, меня будут считать при дворе, когда выяснится, что этот человек, этот опасный агент из числа ваших друзей-революционеров бежал, потому что я раскрыла намерения друзей его высочества? — Об этом никому не станет известно, — ответил Андре-Луи. — Я уже говорил с д'Антрагом и удовлетворил его любопытство. — Вот видишь, Алина, — увещевала её госпожа де Плугастель. Всё кончилось хорошо. — Не вижу ничего хорошего. Теперь мы не сможем доверять друг другу. Мне придётся следить за собой, как бы не сболтнуть лишнего. Как я могу быть уверена, что, разговаривая с Андре, я разговариваю со своим возлюбленным, а не с агентом революционеров? Что подумал бы обо мне монсеньор, узнай он обо всём? — Мнение монсеньора, безусловно, имеет решающее значение. — с сарказмом сказал Андре-Луи. — Вы ещё и насмехаетесь? Конечно, оно имеет значение. Монсеньор почтил меня своим доверием, так неужели я вправе была обмануть его? Я должна выглядеть в его глазах либо предательницей, либо дурой, не умеющей держать язык за зубами. Приятный выбор! Тот человек бежал. Он вернётся в Париж, будет и дальше вершить свои злодейства, продолжит преступную борьбу против принцев, против короля… — Вот мы и добрались до сути: вы сожалеете, что его не прикончили. В этих словах была доля истины, и они окончательно вывели из себя мадемуазель де Керкадью. — Это неправда! Никто не собирался его убивать! А хоть бы и так, это только следствие, а я говорю о причине. Зачем вы их смешиваете? — Затем, что они неразделимы. Причина и следствие — две стороны одной медали. Рассудите по справедливости, вспомните, что мы говорим о моём друге. — Вот и получается, что друзья вам дороже, чем я. Ради него вы мне солгали, ибо умолчание ничем не лучше лжи. Вы одурачили меня, обманули кажущейся праздностью своих вопросов и притворно безразличным видом. Вы чересчур хитроумны для меня, Андре. Госпожа де Плугастель положила руку ей на плечо. — Алина, дорогая моя, неужели ему нет оправдания? — Подскажите хоть одно, мадам. — Да сколько угодно, раз тот человек его друг. Не представляю, чтобы Андре мог поступить иначе. Подумайте, милая моя, и вы со мной согласитесь. — Не на вас он испытывал свою хитрость, сударыня, иначе вы думали бы по-другому. Но ведь этот поступок ещё не всё, как вам известно. Что вы скажете, Андре, о затеянной вами дуэли? — Ах, о ней! — беззаботно бросил Андре-Луи, радуясь возможности сменить тему. — Всё уже улажено. — Улажено?! Да вы окончательно уронили себя в глазах монсеньора! — Ну, по крайней мере в этом я могу доказать вашу неправоту. Я был у его высочества, он меня выслушал и отнёсся ко мне снисходительно. А вот противник мой лишился высокой благосклонности. — И вы хотите, чтобы я поверила? — Можете удостовериться, если угодно. Его высочество всё-таки учитывает факты и допускает связь между причиной и следствием, которую вы отказываетесь видеть. Принц дал мне возможность оправдаться, и я рассказал ему, за что ударил господина де Турзеля по лицу. Он обязал господина де Турзеля извиниться передо мной. Я как раз жду капитана. — Извиниться перед вами за то, что вы ударили его по лицу? — Нет, моя милая глупышка, за тот повод, что он дал мне так поступить. — Какой же это повод? Андре-Луи рассказал им всё и по лицам дам понял, как они расстроены. — Его высочество, — добавил молодой человек, — считает, что пощёчины, для того чтобы искупить такое оскорбление, недостаточно. Причём, возможно, причиной тому, что у него сложилось такое мнение, послужили вы. По его словам, это оскорбление в каком-то смысле затрагивает и вашу честь. Он увидел, что выражение её глаз наконец-то смягчилось, и внутренне поморщился, сочтя это потепление отражением её благодарности монсеньору. — Как это любезно со стороны его высочества! Вот видите, Андре, каким добрым и великодушным он может быть. В зале появился господин д'Антраг в сопровождении капитана де Турзеля. Андре-Луи оглянулся на них через плечо. — Меня ждут. Алина, могу я увидеться с вами ещё раз, прежде чем уйду? Она снова напустила на себя холодность. — Не сегодня, Андре. Я должна обо всём подумать. Я потрясена. Ты меня обидел. Госпожа де Плугастель наклонилась к его уху. — Предоставьте мне помирить вас, Андре. Он поцеловал руку матери, потом Алине, которая уступила очень неохотно. Потом, придержав для дам дверь, он повернулся к графу с капитаном. Высокомерный молодой офицер был бледен и зол. Несомненно, ему уже передали выговор монсеньора, и сейчас он размышлял, как отразится недовольство его высочества на его продвижении по службе. Капитан, напряжённый, как струна, подошёл к Андре-Луи и формально поклонился. Андре-Луи столь же официально поклонился в ответ. — Сударь, мне передан приказ его высочества взять обратно свои слова, которые я употребил вчера ночью, и извиниться за них. Андре-Луи не понравился его умышленно оскорбительный тон. — Сударь, мне его высочество приказал принять ваши извинения. Я прихожу к выводу, что мы выполнили этот обмен любезностями с взаимным сожалением. — С моей стороны это определённо так, — заявил офицер. — Тогда можете умерить его сознанием того, что, как только позволит ваш долг перед его величеством, вы всегда можете призвать меня к ответу. Только своевременное вмешательство господина д'Антрага спасло лицо капитана де Турзеля. — Господа, что я слышу? Вы затеваете новую ссору? Ни слова больше! Это дело не должно зайти дальше, чем уже зашло, иначе вам грозит величайшее неудовольствие монсеньора. Вы поняли меня, господа? Они поклонились и разошлись, и Андре-Луи отправился в свою гостиницу в самом невесёлом расположении духа. Глава VII. ГОСПОЖА ДЕ БАЛЬБИ Наконец, после долгого ожидания огромные прусские и австрийские легионы, усиленные отрядами французских эмигрантов, двинулись вперёд. Кампания «За Трон и Алтарь» началась. Она началась бы и месяцем раньше, если бы не прихоть короля Пруссии, этого Агамемнона освободительного воинства. Месяц назад, когда всё уже было готово и погода стояла прекрасная, прусский колосс обрушился, как снег на голову, на лагерь Карла Вильгельма Брауншвейг-Вольфенбюттельского, подлинного главнокомандующего с отличной военной репутацией. Отложив выступление, его величество начал устраивать смотры, парады и празднества в честь ещё не завоёванной победы. Братья французского короля, наделённые не бо́льшим военным талантом, чем прусский государь, с готовностью включились в увеселительные предприятия и даже потратили на них крупные суммы из одолженных денег, которые и без того таяли с поразительной быстротой. Конде — единственный солдат в компании принцев тем временем изнывал в своём лагере под Вормсом и проклинал задержку, которая только играла на руку неподготовленному противнику. Он ворчал, и не без оснований, что невидимая враждебная рука удерживает союзников от решительных действий, только и гарантирующих успех. Но вот наконец со всеми проволочками было покончено. Правда, дождь превратил рейнские земли в грязное месиво, но так ли это важно? Принцы немедленно присоединились к армии эмигрантов и по крайней мере делали вид, будто командуют ею под общим руководством Конде и маршала де Бройля. Их дамы — жена одного и любовницы обоих готовились покинуть Кобленц. Мадам (жена старшего) должна была отправиться ко двору своего отца в Турин. Но, поскольку король Сардинии был хорошо осведомлён о расточительстве своих зятьёв (как известно, все братья имели неосторожность жениться на принцессах Савойских), он строго ограничил свиту её высочества. Однако нескольким фрейлинам всё же позволили сопровождать принцессу. Помимо госпожи де Бальби и госпожи де Гурбийон, Мадам намеревалась взять с собой мадемуазель де Керкадью, и кто знает, как сложилась бы эта история, если бы не вмешательство госпожи де Бальби, воспротивившейся этому намерению. Но у госпожи де Бальби имелись свои планы, а также ум и решительность, чтобы планы эти воплотить в жизнь. К несчастью, как это часто бывает, когда мы пытаемся воспротивиться судьбе, деятельность означенной дамы в конце концов только ускорила то, что она всеми силами старалась предотвратить. Но это в будущем, а покуда мы видим госпожу де Бальби в карете курфюрста, остановившейся у «Трёх корон», куда привели очаровательную фаворитку её хлопоты. Случилось так, что господин де Керкадью, страдавший от холода, сырости и общего недомогания, отправился пораньше в постель, и Андре-Луи сидел в одиночестве над книгой, когда в гостиную пожаловал лакей и объявил о визите графини. Андре-Луи, теряясь в догадках согласился выступить в роли доверенного лица своего крёстного и пожелал, чтобы гостью проводили в комнату. Войдя, графиня небрежно сбросила на руки слуги лёгкий плащ и мантилью, и её присутствие, казалось, озарило мрачное помещение сиянием. Она принесла извинения за неурочное вторжение и выразила сожаление по поводу болезни господина де Керкадью. Андре-Луи поймал себя на том, что с удовольствием слушает эти ничего не значащие вежливые фразы, настолько приятен и мелодичен был голос посетительницы. — Впрочем, дело моё в каком-то смысле больше касается вас, чем вашего крёстного, господин Моро. — Сударыня, ваша память делает вам честь, — ответил молодой человек искренним комплиментом. Его удивила лёгкость, с какой его имя слетело с губ знатной дамы. Он поклонился и предложил гостье кресло у камина, недавно оставленное господином де Керкадью. Засмеявшись, госпожа де Бальби заняла кресло. Её смех ласкал ухо, словно нежная трель певчего дрозда. — Подозреваю, что вам присущ грех скромности, господин Моро. — Вы считаете её грехом, сударыня? — В вашем случае — безусловно. — Она устроилась поудобнее и разгладила складки пышной юбки. Когда-то Анна де Комон-Ла-Форс имела несчастье выйти замуж за эксцентричного и безнравственного графа де Бальби. Брак не принёс ей ничего хорошего. Супруг обращался с ней дурно и жестоко, пока наконец не сошёл с ума и не скончался. Судя по внешности, возраст графини лежал в пределах от двадцати пяти до тридцати пяти лет. В действительности же ей было уже сорок. Маленькая, изящная, элегантная, с красивыми живыми глазами, она, хотя и не производила впечатления красавицы, излучала неотразимое очарование, засвидетельствованное всеми её современниками. Взгляд этих прекрасных тёмных глаз, казалось, теперь обволакивал Андре-Луи, бросая ему вызов. Можно было подумать, что графиня кокетничает. — Я обратила на вас внимание в Шенборнлусте, в день вашего приезда и, честно говоря, меня восхитил ваш великолепный апломб. Не знаю другого качества, которое больше шло бы мужчине. Андре-Луи собирался было возразить, но блистательная велеречивая дама не ждала ответа. — На самом деле именно ради вас я приехала. Вы возбудили моё любопытство. Ах, не волнуйтесь, господин Моро, я не хищница и не считаю своим долгом возбудить ответный интерес. — Как вы могли подумать, мадам, что я жду уверений, лишающих меня столь лестной иллюзии? — Это изменённая цитата, господин Моро? Ну да, этого следовало ожидать, вы ведь были писателем, насколько мне известно. — Кем только я не был, сударыня. — Ну, а теперь вы влюблённый, и это самое высокое из всех призваний. О, поверьте моему опыту, ни один мужчина не может достигнуть большего, ибо любовь возносит его к таким высотам, которые недоступны при других условиях. — Ваши возлюбленные, безусловно, достигли их, мадам. — Мои возлюбленные! Вот как. Вы так говорите, словно я считаю их десятками. — Как бы вы их ни считали, мадам, они ваши навсегда. — О, я рискую потерпеть поражение в этой словесной дуэли и взываю к вашему милосердию! — воскликнула графиня, не слишком стараясь замаскировать отчаянием лукавство в глазах, и задорно вздёрнула носик. — Так вот, меня привело дело, касающееся больше вас, чем господина де Керкадью. Следовательно нам нет нужды тревожить его. Кроме того, мне будет нелегко сказать то, что я собираюсь сказать, а в таких случаях всегда лучше беседовать наедине. Надеюсь, вы проявите столько же понимания, сколько и сдержанности. — Не сомневайтесь, мадам, я буду сдержан, как исповедник, — гася нарастающее нетерпение, заверил её Андре-Луи. Графиня на мгновение задумалась. Её изящные руки беспокойно разглаживали складки полосатой юбки. — Когда я расскажу вам то, что собираюсь рассказать, вы можете заподозрить меня в ревности. Хочу предупредить: мною движет не она. Меня во многом можно обвинить, кроме ревности. Это чувство вульгарно, а я никогда не была вульгарной. — Мне представляется немыслимым, сударыня, чтобы у вас были основания для ревности. Лицо графини осветилось озорной улыбкой. — Как знать, как знать. Вспомните о моих словах перед тем, как осудить. Я пришла говорить о даме, на которой вы, по моим сведениям, собираетесь жениться. Откровенно, её судьба тревожит меня не столько из-за симпатии к ней, сколько из-за… сколько, скажем, из-за уважения, которого вы, сударь, заслуживаете. Андре-Луи шевельнулся нетерпеливо. — Её судьба, мадам? Значит существует некая опасность? Графиня пожала плечами и, выпятив губки, улыбнулась, продемонстрировав две очаровательные ямочки на щеках. — Некоторые сочли бы её не опасностью, а, напротив, благом. Всё зависит от точки зрения. Вы, господин Моро, наверняка не сочтёте создавшееся положение безопасным. Приходилось ли вам задумываться, по чьему желанию мадемуазель де Керкадью назначили фрейлиной её высочества? — По-видимому, вы намекаете на его высочество? — хмурясь, ответил молодой человек. Графиня покачала головой. — По желанию самой Мадам. Андре-Луи растерялся. — Но в таком случае… — Он так и не закончил мысль. — В таком случае, хотите вы сказать, не о чем и волноваться? А не считаете ли вы необходимым выяснить, какую цель преследует Мадам? Вы, наверное, полагаете, будто такая очаровательная особа, как мадемуазель де Керкадью должна вызывать естественную симпатию у каждого, кому довелось с ней познакомиться. Но вы не знаете Мадам. Не спорю, мадемуазель де Керкадью исключительно привлекательна. Её миловидность, свежесть, невинность пробуждают тёплые чувства даже в женщинах, а о мужчинах и говорить нечего. Возьмём, к примеру, его высочество. Должна признаться, я редко видела принца в состоянии такого благодушия. — В улыбке графини проскользнуло презрение, словно она находила влюбчивость его высочества до крайности нелепой. — Выбросьте из головы мысль, будто ревность заставляет меня усматривать опасность там, где её нет. Граф Прованский может обзавестись хоть целым сералем, меня это не заденет. — Вы озадачили меня, сударыня. Не хотите же вы сказать, что Мадам, видя… интерес супруга к мадемуазель де Керкадью, умышленно назначила её на должность, которая даёт его высочеству возможность почаще видеть девушку? Неужели это вы имели в виду? — Вот именно, сударь. Именно это. Характер Мадам очень своеобразен. Ей свойственна мстительность, озлобленность и некоторая извращённость. Ради удовольствия наблюдать унижение поверженного врага она готова снести любое оскорбление. Такова уж её натура. Я имела честь заслужить особую ненависть Мадам, ненависть тем более жгучую из-за того, что она вынуждена терпеть моё присутствие и держаться со мной любезно. Теперь вы понимаете? Андре-Луи продолжал пребывать в замешательстве. — Кажется, понимаю. И всё же… — Мадам рассталась бы с собственным глазом, лишь бы другим увидеть, как я буду вытеснена из сердца его высочества. Надеюсь, довод убедительный? — Вы полагаете, что ради достижения этой цели её высочество думает воспользоваться мадемуазель де Керкадью? Несмотря на то, что такая перемена не принесёт Мадам истинной пользы. — Вы очень кратко и столь же точно выразили мою мысль. — Но это же чудовищно! Графиня пожала плечами. — Я бы применила другое выражение. Это всего лишь мелочная злоба глупой, никчёмной особы, неспособной придумать себе более увлекательное занятие. — Что ж, мадам, я ценю ваши благие намерения, — сказал Андре-Луи, перейдя на подчёркнуто официальный тон. — Вы предупредили меня. Я глубоко вам признателен. — Как раз предупреждение, мой друг, пока не прозвучало. Завтра Мадам отправляется в Турин. Я обязана сопровождать её высочество, этого требует моё положение при дворе. Прошу вас, не смейтесь, господин Моро. — Мне не смешно, сударыня. — Я заметила, вы отличаетесь отменной выдержкой. — На её щеках снова показались ямочки. — Король Сардинии, который воспринимает нас, словно саранчу, сократил свиту Мадам до предела. Помимо меня, её должны были сопровождать всего две дамы — герцогиня де Кэлю и госпожа де Гурбийон. Но в последний момент её высочество настояла, чтобы к ним присоединилась мадемуазель де Керкадью. Вы понимаете, на что она рассчитывает? Если она оставит мадемуазель де Керкадью в Кобленце, может статься, она больше никогда её не увидит. Вы поженитесь, или возникнут другие обстоятельства, которые помешают мадемуазель вернуться ко двору. Если же она останется при Мадам, то через месяц, в худшем случае через два военная кампания закончится, мы вернёмся в Версаль, и ваша Алина снова станет приманкой для его высочества, чувства которого подогреет разлука. Думаю, господин Моро, вы меня поняли. — Вполне, сударыня. — Тон его был суров и при желании в нём можно было услышать упрёк. — Но даже если предположить, что расчёт верен, вы не принимаете во внимание силу характера мадемуазель де Керкадью и её добродетель. Графиня де Бальби поджала полные губки, но потом улыбнулась. — Да. Вы просто образцовый влюблённый. Только влюблённый может верить, что добродетельность его возлюбленной твёрже скалы. А я всего лишь женщина, но именно поэтому я знаю женщин. Я прожила немного подольше вас и почти всю жизнь провела при дворе. Поверьте моему опыту, сударь, с вашей стороны было бы неблагоразумно полагаться только на добродетель мадемуазель де Керкадью. Добродетель, как известно, это лишь идея. А идеи формируются под воздействием окружения, в которой живут люди. В данном случае, мой друг, окружение губительно для идей добродетели. Уж поверьте мне на слово. Или по крайней мере согласитесь, что ничто не губит репутацию женщины вернее, чем внимание принца. Этот титул окружён романтическим ореолом даже если его обладатель глуп и неуклюж. В глазах женщин принцы овеяны романтикой веков, и это справедливо даже по отношению к такой малоромантической личности, как наш бедный король Людовик. — Вы не рассказали мне ничего нового, мадам. — Ах, верно! — Её глаза насмешливо блеснули. — Чуть не забыла, что вы республиканец. — Не совсем так. Я сторонник конституционной монархии. — Здесь, в Кобленце, подобные взгляды почитают едва ли не худшим грехом. — Графиня порывисто встала. — Что ж, я сказала всё, что хотела. Дело ваше, как поступить или не поступить дальше. — Моё и мадемуазель де Керкадью. Мадам де Бальби медленно покачала головой и положила изящную руку ему на плечо. Её лицо вновь осветилось лукавой улыбкой. — Ах, какой терпеливый, услужливый и послушный влюблённый! Только, друг мой, когда женщина отдаёт сердце избраннику, она даёт ему и право повелевать. Если вы не сумеете воспрепятствовать поездке мадемуазель де Керкадью в Турин, что ж, тогда, право слово, вы не заслуживаете своей невесты. Андре-Луи не принял полушутливого тона графини. Он оставался совершенно серьёзным. — Не думаю, что я отличаюсь проницательностью в отношении женщин, сударыня. Боюсь, для этого мне недостаёт ума. — По-видимому, впервые он признался в том, что его умственные способности не безграничны. — Вам недостаёт опыта. Но это поправимо. — Она придвинулась поближе. Великолепные сияющие глаза оказывали на молодого человека тревожное, едва ли не магнетическое воздействие. — Или вы приберегаете дерзость и смелость для мужчин? Андре-Луи смущённо рассмеялся. Графиня поразила, почти победила его посредством какого-то странного гипноза. Она вздохнула. — Пожалуй, так оно и есть. Ну-ну. Возможно, время наставит вас лучше меня. Я буду поминать вас в своих молитвах, господин Моро. Она протянула ему руку. Он принял её и почтительно поднёс к губам. — Мадам, я сознаю себя вашим должником. — Отплатите мне своей дружбой, сударь. Будьте снисходительны к Анне де Бальби, хотя бы потому что она думает о вас с теплотой. Шелестя юбками, гостья прошествовала к выходу, одарила хозяина, придержавшего перед нею дверь, прощальной улыбкой и укатила. А Андре-Луи погрузился в глубокую, тревожную задумчивость. Он знал, что суждение графини о нём справедливо. Искусный во всём остальном, Андре не был искусен в любовных интригах. Более того, он полагал, что любовь несовместима с какими-либо ухищрениями. Любовь нельзя вызвать искусственно, к ней невозможно принудить насильно. Любовь только тогда чего-то стоит, когда её дарят по своей воле. Рационалист до мозга костей, в любви Андре-Луи был законченным идеалистом. Как мог он допустить хозяйский тон, как мог приказывать той, кого боготворил? Он мог бы просить, умолять, но если Алина пожелает ехать в Турин (а Моро хорошо понимал стремление повидать мир), то на каком основании будет он просить её отказаться от этой поездки? Неужели он так мало доверяет невесте, что боится за её способность противостоять искушению? Да и о каком искушении, в конце концов, идёт речь? Андре-Луи усмехнулся, мысленно представив графа Прованского в роли воздыхателя Алины. В такой роли он в лучшем случае будет ей смешон. Безоговорочное доверие к Алине принесло было душевный покой, но тут Андре-Луи поразила другая мысль. Какую бы твёрдость ни проявила Алина, любовные притязания принца определённо поставят её в унизительное, мучительное положение. Этого Андре-Луи не может допустить. Он должен помешать её поездке в Турин. А раз у него нет надежды добиться успеха просьбами и мольбами, которые показались бы его возлюбленной необоснованными и эгоистичными, он вынужден прибегнуть к оружию Скарамуша — интриге. Андре-Луи отправился к крёстному и встал у его постели. — Вы опасно больны, сударь, — сообщил он ему. Большая голова в ночном колпаке приподнялась над подушками; в глазах де Керкадью промелькнуло беспокойство. — С чего ты взял, Андре? — Так мы оба должны сказать Алине. Я только что узнал о намерении мадам принцессы включить её в свою свиту для поездки в Турин. Я не знаю другого способа помешать вашей племяннице, кроме как вызвать в ней тревогу за вас. Следовательно, вы должны серьёзно заболеть. Седеющие брови крёстного сошлись у переносицы. — В Турин, вот как! А ты не хочешь, чтобы она ехала. — А вы, сударь? Господин де Керкадью задумался. Мысль о разлуке с Алиной его огорчала. Присутствие племянницы скрашивало одиночество изгнания, смягчало тоску жизни среди чужих людей в этом временном пристанище. Но господин де Керкадью всегда угождал желаниям других, забывая о себе. — Если девочка так хочет… Здешняя жизнь так скучна… — Зато гораздо более полезна, сударь. — И Андре-Луи заговорил об опасной фривольности и легкомысленности двора. Если бы госпожа де Плугастель тоже сопровождала Мадам, всё было бы иначе. Но Алина будет совсем одна. Её полная неискушённость сделает её уязвимой для неприятностей, которые поджидают привлекательную юную даму в светском обществе. И потом, какие бы радужные ни питала она сейчас надежды, в Савойе всё может обернуться по-другому. Алина может почувствовать себя одинокой, несчастной, а никого не будет рядом и никто не придёт ей на помощь. Господин де Керкадью сел в постели и, подумав, признал правоту крестника. Вот так и получилось, что возвращение Алины застало двух заговорщиков во всеоружии. Андре-Луи встретил её в гостиной. Они не виделись с той самой не слишком тёплой беседы в Шенборнлусте. — Я так рад вам, Алина. Господин де Керкадью совсем нездоров. Его состояние меня серьёзно беспокоит. Как удачно, что вы вот-вот освободитесь от своих обязанностей при Мадам! Вашему дядюшке требуется гораздо больше заботы, чем можно получить от чужих людей и неумёхи вроде меня. На лице девушки отразился испуг. Андре-Луи сообразил, что его причиной был не только страх за дядюшку, она ведь пока не знала насколько серьёзно тот заболел. В то же время решимость Алины держаться с женихом с надменным достоинством мигом испарилась. — От обязанностей… Нет, я должна была сопровождать Мадам в поездке в Турин, — произнесла она тоном глубочайшего разочарования, больно уколовшим Андре. — Что ж, нет худа без добра, — сказал он спокойно. — Болезнь дяди избавит вас от неудобств скучного путешествия. — Скучного?! О Андре! Он изобразил изумление. — Вы полагаете, оно не будет скучным? Хм, но я уверяю вас: путешествия почти все скучны. И потом, этот туринский двор! Он просто знаменит своей серостью и однообразием. Дорогая, можете считать необходимость остаться чудесным избавлением, если, конечно, с дядюшкой всё будет в порядке. У вас появилась очень веская причина просить Мадам об отставке. Сходите, проведайте господина де Керкадью и скажите потом, не следует ли вызвать врача. Андре-Луи увлёк невесту наверх, и обсуждение таким образом было закрыто. Господин де Керкадью был плохим актёром, к тому же он чувствовал себя виноватым, поэтому свою роль сыграл из рук вон плохо. Он боялся чрезмерно встревожить племянницу, и, если бы не Андре-Луи, она ушла бы от него полностью успокоенной. — Необходимо убедить его, что он совсем на так плох, — сказал Моро, как только они оказались за дверью больного. — Не нужно его волновать. Вы видели, я старался, как мог. Но я уверен, мы должны пригласить доктора. Я очень рад, что вы остаётесь, Алина. И ваш дядюшка, я знаю, тоже обрадуется, когда я ему скажу, хотя, конечно виду не покажет. Больше о Турине не упоминали. В тревоге за господина де Керкадью Алина даже не стала дожидаться отъезда Мадам и сразу же перебралась в «Три короны». Мадам не скрывала досады, но отказать фрейлине в отставке по такой уважительной причине не могла. Андре-Луи поздравил себя с лёгкой победой. Ни он, ни госпожа де Бальби, вдохновительница его замысла, не догадывались, что битва при Вальми и её последствия опрокинут все их расчёты. Глава VIII. ВАЛЬМИ Двадцатипятитысячная армия эмигрантов рвалась в бой. Их подстёгивало быстрое сокращение ограниченных средств, большую часть которых принцы выложили за красивые мундиры, прекрасных лошадей и снаряжение, придававшее воинству такой непревзойдённый парадный блеск. К большому неудовольствию графа Прованского, предпочитавшего сидячий образ жизни и ненавидевший любые формы физических упражнений, принцам пришлось занять подобающее им место во главе блистательных войск. Что поделаешь, выбрал роль — играй её до конца, даже если природа отказала в необходимых дарованиях. В арьергарде великолепных колонн тянулся длинный обоз армейских фургонов, среди которых выделялись два огромных деревянных сооружения на колёсах, представлявших собой печатный двор. Принцы везли с собой печатный пресс для производства ассигнаций, которые уже заполонили Европу и вызвали серьёзное беспокойство правительств. Когда-то его высочество торжественно поклялся, что король Франции примет на себя обязательство по обеспечению этих бумажных «денег». Он также пообещал, что они не будут пущены в обращение до вступления войск во Францию. Но обещание было нарушено, и под давлением иностранных союзников Мосье пришлось отказаться от столь необременительного способа пополнения тающих миллионов. Теперь же он собирался вновь заняться любимым делом. Бок о бок с эмигрантами шагали прусская и австрийская армии. Эмигранты простодушно верили, что легионеры преследуют единственную цель — освободить короля, очистить Францию от скверны и вернуть её законным правителям — словом, как гласил родившийся в Кобленце дворянский клич, «отвоевать Трон и Алтарь». Заблуждение, слишком наивное для людей, считавших себя избранными. Они будто не слышали остроту австрийского императора, отпущенную им в ответ на призыв спасти Марию-Антуанетту: «У меня действительно есть сестра во Франции, но Франция мне не сестра». Австрийская августейшая фамилия произвела на свет слишком много великих княжон, чтобы всерьёз тревожиться о судьбе одной из них, пусть даже и сделавшейся французской королевой. Что действительно интересовало Австрию, так это Лоррен, некогда принадлежавший австрийским князьям. Столь же корыстные цели преследовала и Пруссия, которая намеревалась аннексировать Франш-Конте. Война давала обоим державам прекрасную возможность поправить баланс, некогда нарушенный одержимым манией величия Людовиком XIV. Но об этом пока не было сказано ни слова, и в душе дворян-французов ещё не зародились подозрения относительно целей союзников, не совпадавших с собственными целями эмигрантов. Хотя, заметим, оснований к этому было больше, чем достаточно. Король Пруссии практически отстранил принцев от командования. Их высочества вместе со своими приближёнными оказались скорее в положении наблюдателей, нежели помощников. И наблюдение это могло дать немало пищи для размышлений. Чего стоил один тот факт, что австрийцы по мере продвижения вперёд расставляли свои чёрно-жёлтые пограничные столбы, увенчанные двуглавым орлом! После взятия Лонгви пруссаки двинулись на Верден. Воплощая в жизнь угрозы из манифеста герцога Брауншвейгского, они методично разоряли и сжигали все деревни на своём пути. Надо полагать, они считали такую меру справедливым наказанием наглецам, осмелившимся оказать сопротивление захватчикам. До начала кампании принцы уверяли союзников, что, стоит им только вступить на французскую территорию, как народ, отбросив страх перед революционерами, поспешит примкнуть к освободителям. Однако, если такие настроения и имели место, то поведение пруссаков никак их не поощряло. Тридцатого августа после непродолжительного обстрела пал Верден, и теперь дорога на Париж была открыта. Эта новость, достигнув столицы, вызвала там двумя неделями позже массовые убийства. Лафайет понял, что конституционной монархии пришёл конец и его ждёт обвинение в государственной измене. Оставалось только спасаться бегством, и он бежал. Намереваясь через Голландию отплыть в Соединённые Штаты, Лафайет пересёк границу, но тут попал в руки врагов. Вопреки всем обычаям того времени, его, словно какого-нибудь жалкого воришку, обрекли на тюремное заключение, правда, многолетнее. Революционные власти прислали на его место Дюмурье. Ему предстояло остановить три великолепно обученные и снаряжённые армии, имевшие три тысячи орудий, силами оборванного войска, едва ли насчитывавшего двадцать пять тысяч человек — голодных, необстрелянных, скверно вооружённых простолюдинов при поддержке всего сорока пушек. И тут произошла пустяковая перестрелка, вошедшая в историю под высокопарным названием битвы при Вальми. Потери в ней составили всего около трёхсот человек французов и менее двухсот союзников. Тем не менее стычка ознаменовала начало конца всей кампании. Впоследствии Бонапарт признавал, что эта загадка по-прежнему приводит его в замешательство. Пруссаки, довольствие которых зависело от местных поставок, остались почти совершенно без еды и фуража. Они по колено увязали в грязи, их косила дизентерия, которую приписывали известковой воде. Дождь лил не переставая. Горизонт чернел тучами. Герцог Брауншвейгский советовал союзникам отступить. Король Пруссии не согласился, как и эмигранты, несмотря на то, что они попали в отчаянное положение. Всем хотелось попытать счастья, дать сражение и захватить Шалон. Герцог возражал, утверждая, что на кону в этой игре стоит слишком многое. Он доказывал, что поражение будет означать потерю целой армии, от которой зависит судьба прусской монархии. Его величество дал-таки себя уговорить, и 30 сентября началось бесславное отступление огромного войска, преследуемого голодом, дизентерией, дождём и распутицей. Эмигрантам, как это видно из некоторых мемуаров, внезапное крушение надежд представлялось едва ли не концом света. Казалось бы, победа неминуема, как вдруг, практически без сражений несметное войско спасается бегством. Авторы мемуаров теряются в догадках и почти единодушно объявляют, будто подкупленные союзники предали французское дворянство. Некоторые полагают, что герцог Брауншвейгский был масоном и поход на Париж запретила ему ложа. Если последнее обвинение представляется сомнительным, то первое, возможно, справедливо. Во всяком случае известно, что по возвращении в Германию обложенный кредиторами герцог выплатил им восемь миллионов. Знай об этом Наполеон, победа при Вальми, вероятно, показалась бы ему не такой загадочной. Измождённые солдаты с трудом брели по земле, мстившей им за недавнее опустошение. От истощения люди и лошади падали в дорожную грязь и умирали либо голодной смертью, либо от руки крестьян жаждавших отомстить разорителям своих усадеб. Эмигрантам же, которые, ослабев от голода, тащились по вязкой белой глине Шампани, приходилось опасаться не только крестьян. Пруссаки, терпевшие те же лишения, обратились к грабежам. Они беззастенчиво нападали на недавних союзников, отбирали их поклажу и, как водится у грабителей, уничтожали то, что не могли унести. С эмигрантами были жёны и дети; целые семьи следовали за армией в каретах, поскольку ещё летом никто не сомневался в победе и возвращении домой. Теперь утончённые дамы делили все тяготы, выпавшие на долю побеждённых, и сносили несказанные унижения, которые не кончились даже за Рейном. Те, кто достиг границы, оказывались в плену жадности немцев, что, пользуясь, бедственным положением беглецов, обирали их до нитки, если не насильственным, то мошенническим путём. Страшные вести об этом достигли Кобленца примерно в одно время с новостями из Парижа. Национальный Конвент на одном из первых своих заседаний провозгласил республику. Король был низложен, монархия упразднена. Людовика XVI перевели в Тампль. Теперь уже никто не скрывал, что король находится на положении узника. Ходили даже слухи, будто он должен предстать перед судом по обвинению в государственной измене. Ему вменялось в вину вторжение в страну иностранных армий. После этих известий уныние охватило домик на Грюн-платц, снятый госпожой де Плугастель после отбытия принцев. В отсутствие мужа она пригласила к себе пожить кузена Керкадью вместе с племянницей и Андре-Луи. Тревога, поселившаяся в доме, ощущалась тем острее, что последние пять недель здесь царила атмосфера счастья. Вскоре дошли слухи о прибытии принцев в Намюр. Граф де Плугастель приехал тоже. Госпоже де Плугастель ближайшее будущее не предвещало особых бедствий. Денег у неё было немного, но она захватила из Франции драгоценности, и суммы, вырученной от их продажи, должно было хватить надолго. А вот средства сеньора де Гаврийяка подошли к концу, и благородному господину впервые в жизни пришлось отяготить свой ум такой низменной материей, как добыча хлеба насущного. Моро поспешил ему на выручку. В дни процветания парижской Фехтовальной академии он предусмотрительно вложил свои немалые сбережения в саксонскую ферму. В то время он уплатил за землю пятьдесят тысяч ливров и сейчас предложил снова обратить её в столь необходимое золото. Андре-Луи одолжил у госпожи де Плугастель двадцать луи (половину этой суммы она ему просто навязала) и отправился в Дрезден на переговоры о продаже фермы. О его деятельности в последующие четыре месяца мы можем почерпнуть сведения всего из двух источников — писем к близким, оставшимся в Кобленце. Первое из них отправлено из Дрездена в конце декабря. «Дорогой крёстный! Наконец-то дело сдвинулось с мёртвой точки. Мне предлагают за землю в Хеймтале 6.000 крон, то есть около 30.000 ливров. Если вы помните, два года назад я заплатил за неё свыше 2.000 луидоров, и сделка в то время представлялась мне выгодной. Насколько можно судить по нынешнему состоянию дел, я не ошибался. Предложение исходит от моего арендатора-саксонца, настоящего мошенника. Он одержим духом стяжательства, который обыкновенно и совершенно напрасно приписывают одним иудеям. Я утверждаю так с тем большим чувством, что мой здешний управляющий — еврей по имени Эфраим. Только благодаря честности этого человека я располагаю некоторыми средствами, столь необходимыми в теперешнем моём затруднительном положении. Действуя от моего имени, он регулярно взимал ренту и платил налоги, и в результате в моём распоряжении оказалось около шестисот крон — сумма по нынешним временам немалая. Поэтому у меня есть возможность послать Вам, дорогой отец, чек на двести крон в банке Штоффеля в Кобленце. Эти деньги обеспечат Вам и моей дорогой Алине самое необходимое. Мой добрый Эфраим объяснил, что арендатор, в духе общего отношения немцев к французским эмигрантам, надеется нажиться на моей нужде и получить ферму за полцены. Если я не хочу, чтобы меня ограбили, нужно избавиться от арендатора и фермерствовать самому. Это занятие определённо даёт средства к существованию, хотя бы и скромные. Но я не ощущаю особой склонности к сельскому хозяйству. Принимая во внимание, что положение во Франции неуклонно ухудшается и оставляет мало надежды на скорое возвращение в Гаврийяк, который к тому же наверняка конфискован, нам, чтобы продержаться на плаву, необходимо что-то предпринять. Я всё больше склоняюсь к мысли обратить себе на пользу умение владеть шпагой. Уже поговорил об этом с Эфраимом, и он готов одолжить мне необходимые средства под залог гемотальского имения. Они позволят мне оборудовать и открыть здесь, в Дрездене академию фехтования. Не сомневаюсь, что мои способности позволят добиться её процветания. Дрезден — симпатичный городок, жители славные. Когда местное общество понимает, что человек независим, он встречает здесь самый сердечный приём. Прошу Вас, дорогой крёстный, обдумайте моё предложение и напишите мне. Если решите ко мне присоединиться, я сразу же возьмусь за осуществление своего замысла и начну подыскивать подходящее для всех нас жильё. Я не предлагаю Вам Перу, но по крайней мере скромный достаток и спокойную жизнь обещаю. Прилагаю письмо для Алины». Моро также осведомляется об их здоровье и просит передать поклон госпоже де Плугастель. Второе уцелевшее письмо принадлежит перу сеньора Гаврийяка. Оно тоже даёт нам возможность составить представление о ходе событий. Письмо отправлено из Гамма в Вестфалии 4 февраля следующего года. «Дорогой крестник! Пишу тебе спустя всего несколько часов после нашего прибытия в Гамм, где по приглашению короля Пруссии обосновались Монсеньор Граф де Прованс и Монсеньор Граф д'Артуа. В их весьма ограниченной свите состоит господин де Плугастель, который пожелал, чтобы к нему присоединилась супруга. Его Высочество, необыкновенно растрогавшись, когда узнал, что мы с госпожой де Плугастель держались в Кобленце вместе, предложил и мне гостеприимство своего маленького двора. Несомненно, им двигала любовь к моему покойному брату, поскольку сам я ничем не заслужил подобной милости. И вот мы все вместе приехали сюда и поселились в недорогой гостинице „Медведь“, которую содержат очень милые хозяева. Положение принцев крайне тяжело, а их квартиры в Гамме совершенно не подобают особам такого высокого ранга. Гостеприимство Его Величества Прусского Короля простирается не дальше позволения поселиться в городе. Надежды на улучшение, кажется, с каждым днём тают. И всё же мужество и сила духа принцев невероятны. Они не изменили Их Высочествам даже в чёрную минуту, когда из Парижа пришло известие о чудовищном, немыслимом, святотатственном преступлении черни, предавшей Короля лютой смерти. Принц издал указ, в котором провозгласил Королём Франции дофина и принял на себя регентство. Он с истинным благородством объявил, что его единственное стремление — отомстить за кровь брата, разбить цепи, которыми скована семья несчастного Людовика, короновать дофина и восстановить во Франции освящённый веками закон. Нам с Алиной по-прежнему трудно принять решение относительно будущего. Рабойе, несмотря на грозящую ему опасность, ухитрился прислать мне 50 луи, припрятанные перед конфискацией. Добрая, верная душа! Ещё он пишет, что ему удалось зарыть лучшее серебро, пока оно не попало в руки грабителей. Я начинаю подумывать, что твой план, к которому мы в своё время отнеслись слишком легкомысленно, — единственный разумный выход из затруднительного положения. И всё же, мой дорогой крестник, не хотелось бы становиться тебе обузой, да я и не вправе. Алина здорова и шлёт тебе самый нежный привет. Говорит о тебе постоянно, из чего следует, что её мысли постоянно с тобой и ей тебя недостаёт. Разлука занимает далеко не последнее место среди наших несчастий, но ты поступил мудро, не продав землю себе в убыток в те дни, когда мы не знали, где раздобыть средств на жизнь». Глава IX. ПРЕДЛОЖЕНИЕ На третий день после получения этого письма и спустя неделю после его написания Андре-Луи неожиданно, не объявив о своём приезде, появился в Гамме. Городок в ту пору лежал под пеленой снега, рассекаемой чернильным потоком Липпе. Внезапный приезд был вызван двумя фразами крёстного — во-первых: «…не хотелось бы становиться тебе обузой», — и во-вторых, намёком на страдание от разлуки. Андре-Луи не стал отвечать, а явился сам, желая показать, что по крайней мере этому несчастью можно положить конец. Кроме того, он надеялся победить щепетильность крёстного, не желающего принимать помощь крестника — щепетильность, с его точки зрения, нелепую. На первый взгляд городишко на Липпе, величиной едва превосходящий деревню, показался Андре-Луи убогим. Но гостиница «Медведь», как выяснилось чуть позже, и впрямь была весьма приличным заведением. Лестница полированной сосны вела из общего зала на галерею, на три стороны которой выходили двери номеров для постояльцев. Несмотря на стеснённые средства и неопределённые виды на будущее, сеньор де Гаврийяк потребовал для себя с племянницей три лучшие комнаты. Господин и госпожа де Плугастель занимали покои на первом этаже, позади общего зала. Кроме них, в «Медведе» обитали ещё двое-трое господ, принадлежавших к подобию двора при французском регенте. День уже клонился к закату, когда Андре-Луи, натянув поводья, остановил лошадь и спрыгнул в мокрое, подмерзающее снежное месиво. Выскочивший из дверей гостиницы хозяин, увидев, измождённую почтовую клячу приезжего, его неказистый саквояж, притороченный к седлу, счёл уместным поздороваться, не вынимая фарфоровой трубки изо рта. Но отрывистый, властный тон путешественника, пожелавшего увидеть сеньора Гаврийяка, строгий взгляд тёмных глаз, шпага на боку и кобура при седле вывели незадачливого пруссака из апатии. Алина и господин де Керкадью сидели в верхней комнате, куда и проводил приезжего хозяин. Андре-Луи застал их врасплох. Они хором вскрикнули — сначала изумлённо, потом радостно, в одно мгновение оказались рядом и, завладев обеими его руками, стали требовать объяснений. Андре, не отвечая, приложился к руке крёстного и припал к губам Алины, которые никогда раньше не отвечали ему с такой готовностью. Глаза девушки восторженно сияли, хотя где-то в их глубине светилась тревога. Но что там тревога, когда столько любви, столько нежности читалось в её взгляде, вбиравшем каждую чёрточку дорогого лица. Горячая встреча согрела Андре-Луи, словно вино. Он буквально расцвёл в этой атмосфере любви. Всё было прекрасно, и он был рад, что приехал. Его привечали, как блудного сына. Роль упитанного тельца за ужином, почти немедленно устроенном в честь этого приезда, исполняли гусь и окорок шварцвальдского кабана. Золотистый руперстбергер, казалось, вобрал в себя весь букет рейнского лета. «Совсем недурно для людей, стоящих на краю нищеты», — подумал Моро. Он поднял бокал к свечам, безмолвно показывая, что пьёт за Алину. В ответ на его молчаливый тост её влажные глаза засветились нежностью. После ужина Андре-Луи объяснил, зачем именно приехал. Он должен сломить сопротивление крёстного, не желающего принять его помощь, тогда как это единственный доступный ему способ обеспечения близких. Он предложил крёстному взглянуть фактам в лицо и дать надлежащую оценку событиям во Франции. Король обезглавлен, монархия упразднена, дворянские поместья конфискованы и земли распределены «среди тех, кто не имел земли». Как будто владение землёй в прошлом — это преступление, требующее наказания, а безземельность — добродетель, заслуживающая награды! — Подобно тому, как третье сословие вырвало власть из рук аристократии, намереваясь распределить её среди всего народа, теперь чернь отобрала власть у третьего сословия, с тем чтобы монополизировать её. Привилегии перешли из рук в руки. Если раньше ими пользовались дворяне, то есть люди, призванные править по рождению и воспитанию (пускай даже они и злоупотребляли властью), то теперь привилегии завоевал всякий сброд. Землю отняли у собственников и транжирят, движимое имущество всё разграблено. Своими мерами шайка алчных негодяев подкупает население, укрепляя свою власть. Они склоняют невежественный люд на свою сторону лестью и обманом, добиваются неслыханных полномочий и используют их в корыстных целях. Рано или поздно они приведут страну к полному хаосу и разорению. Потом, силой ли оружия или иным способом, на руинах создадут новое государство, и порядок, равенство и безопасность снова восторжествуют, но на это может уйти жизнь целого поколения. Что вы собираетесь делать? Ждать? А как прожить до наступления лучших времён? — Но по какому праву я должен рассчитывать на тебя, Андре? — воскликнул крёстный, не поддаваясь на уговоры. — Хотя бы по праву родства, раз мы с Алиной собираемся пожениться. Подумайте о нас, отец: неужели мы должны впустую растрачивать нашу молодость в ожидании событий, которые могут и не произойти на нашем веку? — Он повернулся к Алине. — Ты, конечно, согласна со мной, дорогая? Ты ведь не видишь смысла в этой отсрочке? Она улыбнулась ему искренне и ласково. Воспоминание о нежности, которой она одарила его этим вечером, надолго стало счастливейшим воспоминанием в его жизни. — Мой дорогой, наши желания полностью совпадают. Господин де Керкадью вздохнул и поднялся со стула. Возможно, в тот вечер источник блаженства Андре-Луи был для него источником печали. Кротость и уступчивость Алины в отношении Андре, сквозившие в каждом её слове, каждом жесте, внезапно вызвали в господине де Керкадью чувство одиночества. Долгие годы племянница, которая была ему дорога, словно дочь, составляла всю его семью. И вот он осознал, что теряет её. Он в задумчивости постоял на месте. Большая голова, всегда казавшаяся чересчур тяжёлой для этого хилого тела, свесилась, подбородок утонул в кружевном жабо. — Ладно, ладно! — вдруг заспешил он. — Поговорим на эту тему завтра, а сейчас давайте-ка укладываться. Но утром господин де Керкадью снова отложил обсуждение на потом. Он объяснил, что не может остаться дома, поскольку обязанности, исполняемые им в канцелярии регента, требуют его ежедневного присутствия и задерживают до середины дня. — Нас осталось так немного при его высочестве, — сказал он грустно. — Нужно помогать кто чем может. В дверях господин де Керкадью задержался. — Поговорим обо всём за обедом. А я пока упомяну о нашем разговоре его высочеству. О, я же ещё должен известить госпожу де Плугастель, что ты здесь! Зайду к ней. Стоял ясный морозный день, и снег под ногами хрустел, словно соль. После короткого визита госпожи де Плугастель, вполне одобрившей намерение молодых людей поскорее пожениться и всё такое прочее, Алина и Андре-Луи вышли подышать свежим воздухом. Беззаботные, словно дети, они побрели по главной улице, достигли моста и там свернули на утоптанную тропинку, петлявшую вдоль реки. По воде бегали золотистые блики, тонкий слой прибрежного льда медленно таял на солнце. Они говорили о будущем. Андре-Луи описал приглянувшийся ему дом в предместье Дрездена. Дом сдавался внаём, и Эфраим вызвался помочь с арендой. — По правде говоря, Алина, он совсем маленький, но очень симпатичный. Конечно, мне хотелось бы предложить что-нибудь более достойное тебя… Она сжала его локоть и прижалась на ходу. — Мой дорогой, но он же будет нашим домом, — ответила она проникновенно, и тем покончила с сомнениями. Её уступчивость, нежность, нескрываемая любовь напомнили Андре-Луи то августовское утро, когда, бежав от ужасов Парижа, они впервые открылись друг другу. С тех пор в их отношениях сквозила некоторая сдержанность, и, как мы знаем, желания Алины зачастую расходились с его желаниями. Но сейчас она отбросила всю свою осторожность и так явно стремилась угодить, доставить Андре удовольствие, что повторение прежних недоразумений казалось невозможным. Вероятно, благодаря затянувшейся разлуке она осознала истинную глубину своего чувства, поняла, насколько необходим он ей для счастья. Подошли к изгороди, которая тянулась вдоль журчащей воды. За изгородью в Липпе миниатюрным водопадом вливался ручеёк, с обоих берегов которого свисали длинные, переливавшиеся всеми цветами радуги сосульки. Алина попросила Андре-Луи подсадить её на изгородь — ей захотелось немного отдохнуть, прежде чем отправиться дальше. Он помог ей устроиться, а сам остался стоять перед нею. Она положила руки ему на плечи и улыбнулась, глядя ему в глаза своими синими глазами. — Я так рада, Андре, так рада, что мы вместе, что нам не нужно больше расставаться. Опьянённый нежностью, с которой были произнесены эти слова, он не заметил слабую нотку страха, прозвучавшую в её голосе словно из глубины души. А возможно, именно этот страх, неясное дурное предчувствие побудили Алину обратиться к нему с такими словами. Андре-Луи поцеловал её. Она снова заглянула ему в глаза. — Это навсегда, Андре? — Навсегда, любимая. Навсегда, — ответил он с торжественностью, превратившей его слова в клятву. Глава X. ПРЕПЯТСТВИЕ Граф де Прованс, ставший после казни Людовика XVI регентом Франции, сидел за письменным столом у окна большой комнаты с низким потолком. Это помещение служило ему одновременно кабинетом, приёмным залом и salon d'honneur. Деревянное шале в Гамме, которое по милости короля Пруссии было разрешено занять принцу, не отличалось обилием комнат. Его высочество на собственном горьком опыте познавал истину, что друзья — привилегия богатых. С ним остались очень немногие. Но и эти люди, mutatis mutandis[7], находились в таком же бедственном положении. Они служили его высочеству и продолжали видеть в нём августейшую особу, потому что их судьба прямо зависела от его будущего. Но не смотря ни на что самоуверенность принца оставалась прежней, равно как и его дородность. Он сохранил веру в сея и своё предназначение. Опираясь на самые скудные средства, в окружении чуть ли не простолюдинов, его высочество основал подобие государства. Он назначил четырёх министров, которые вели его дела и, вместе с двумя секретарями и четырьмя слугами, составляли его двор. Он направил своих послов ко дворам всех монархов Европы и, желая подстегнуть неизбежное, ежедневно проводил долгие часы за написанием писем собратьям-правителям, в том числе русской императрице Екатерине, в отношении которой питал большие надежды. Один или два корреспондента его высочества милостиво одолжили ему немного денег. Недавно к Мосье присоединился брат, граф д'Артуа, до последнего времени находившийся под арестом за долги в Маастрихте. Что же до дам, то их при этом мини-дворе было только две — госпожа де Плугастель и мадемуазель де Керкадью. Муж первой и дядюшка последней в настоящее время исполняли обязанности секретарей при его высочестве. Графиня де Прованс и её сестра, графиня д'Артуа, остались в Турине, при дворе своего отца. Госпожа де Бальби, чья жизнерадостная натура не нашла никакого простора при скучном дворе его Сардинского величества, основалась в Брюсселе в ожидании лучших времён, которые, казалось, и не думали приближаться. Сибаритские вкусы сей достойной дамы не позволили бы ей ни дня вынести спартанский образ жизни в Гамме. Из искренней привязанности к ней его высочество не мог заставить себя послать за ней и обречь возлюбленную на Вестфальские тяготы. Кроме того, не исключено ведь, что она могла и отказаться. Судя по бедной непритязательной обстановке, комнату, которую занимал Мосье, можно было принять за монашескую келью. Ушли в прошлое бело-золотые стены, высокие зеркала, мягкие ковры, богатая парча, хрустальные люстры и раззолоченная мебель Шенборнлуста. Его высочество восседал на единственном в комнате кресле с простой саржевой подушкой. Остальную мебель составляли прямые дубовые стулья, расставленные вокруг стола из полированной сосны, ореховый шкафчик у стены да письменный стол без всяких финтифлюшек. Ковра на полу не было. Окно, у которого стоял письменный стол его высочества выходило на голый неухоженный сад. В настоящий момент в комнате принца находились молодой и изящный д'Аварэ, который по существу являлся первым министром его высочества; долговязый и сухопарый барон де Флашланден, министр иностранных дел; неутомимый смуглокожий д'Антраг, активнейший тайный агент и законченный распутник; овеянный романтической славой донжуана граф де Жокур, который до сих пор ухитрялся ежедневно творить маленькое чудо безупречно элегантного облачения; приземистый, неизменно самодовольный граф де Плугастель, и, наконец, господин де Керкадью. К последнему, в частности и обращался сейчас Мосье, хотя в действительности он говорил для всех присутствующих. Господин де Керкадью не без колебаний предупредил принца о возможной скорой перемене в своей жизни и попросил его высочество освободить его от немногочисленных обязанностей, которые были столь милостиво на него возложены. Его племянница собирается выйти замуж за господина Моро, который, дабы содержать семью, намерен открыть в Дрездене академию фехтования. Молодые люди предложили господину де Керкадью поселиться с ними, и, поскольку его средства иссякают, а перспектива возвращения во Францию представляется очень отдалённой, благоразумие и чувство справедливости подсказывают ему, что он не вправе чинить препятствия влюблённым. Мясистое лицо принца мрачнело с каждой фразой господина де Керкадью. Красивые глаза на выкате смотрели на бретонского дворянина с удивлением и неудовольствием. — Вы говорите о благоразумии и справедливости? — Улыбка графа выразила то ли печаль, то ли презрение. — Честно говоря, сударь, я не вижу здесь ни того, ни другого. — Его высочество многозначительно помолчал, потом внезапно спросил: — Кто такой этот Моро? — Мой крестник, монсеньор. Мосье нетерпеливо прищёлкнул языком. — Да, да. Это нам известно, как и то, что он революционер, один из тех господ, что ответственны за нынешний развал. Но что он из себя представляет? — Э-э, по профессии он адвокат… Закончил коллеж Людовика Великого. Мосье кивнул. — Понимаю. Вы хотите уклониться от ответа. А ответ на самом деле заключается в том, что он — ничей сын. И всё же вы без колебаний позволяете своей племяннице, особе благородного происхождения, вступить в этот мезальянс. — Да, верно, — сказал господин де Керкадью сухо. На самом деле, для передачи его состояния лучше всего подошло бы слово «негодование», но он старательно скрывал свои чувства, поскольку выказывать их по отношению к королевской особе считал непозволительным. — Верно? — Густые чёрные брови графа поползли вверх. Светлые глаза немного расширились в изумлении. Его высочество обвёл взглядом пятерых приближённых. Господин д'Аварэ прислонился рядышком к оконному простенку, остальные собрались у стола посредине комнаты. Его высочество явно приглашал их разделить своё изумление. Господин де Плугастель тихонько усмехнулся. — Ваше высочество забывает, в каком долгу я перед господином Моро, — сказал сеньор де Гаврийяк, пытаясь защитить себя и своего крестника. Он стоял перед письменным столом регента, и рябое его лицо покрывал густой румянец, а светлые глаза смотрели с тревогой. Мосье взял менторский тон. — Никакой долг не стоит подобной жертвы. — Но молодые люди любят друг друга, — возразил господин де Керкадью. Принц раздражённо нахмурился и снова прибегнул к нравоучению: — Воображение молодой девушки легко пленить. Долг опекунов — оградить её от последствий мимолётного увлечения. — Я не вправе оценивать глубину её чувств, монсеньор. Граф задумался, потом решил подступиться с точки зрения здравого смысла. Он высоко ценил своё искусство убеждать. — Понимаю. Но ваши оценки чересчур зависят от несчастливых обстоятельств, которые, если вы не будете бдительны, могут привести вас к потере мерила ценностей. По-моему, мой дорогой Гаврийяк, вам угрожает очевидная опасность. Всеобщие беды действуют, как нивелир, и заставляют вас закрывать глаза на пропасть, неодолимую пропасть, лежащую между благородными господами вроде вас и вашей племянницы и такими, как господин Моро. Обстоятельства побуждают вас признавать в людях более низкого круга почти ровню. Вы вынуждены принимать их помощь и потому склонны забывать об их весьма скромном общественном положении. В данном случае, дорогой Гаврийяк, я не вправе указывать вам, как поступить. Но позвольте мне горячо, чисто по-дружески призвать вас отложить решение до той поры, когда вы благополучно вернётесь домой и этот мир восстановит в ваших глазах свои истинные пропорции. Красноречие принца обволакивало, затопляло сознание де Керкадью, его гипнотизировали собственные верноподданнические чувства, заставлявшие не одно поколение простых, бесхитростных дворян принимать слова из королевских уст за пророчества. Он испытывал неподдельные муки безысходности. На лбу де Керкадью выступила испарина. Но он всё-таки нашёл в себе силы отстаивать свою позицию. — Монсеньор, — возразил он с отчаянием, — именно по той причине, что возвращение в Гаврийяк представляется сейчас таким нескорым, а наши средства подходят к концу, я и хочу защитить и обеспечить племянницу посредством этого брака. Регент нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. — Вы говорите о своём возвращении в Гаврийяк, то есть о нашем возвращении во Францию как о событии отдалённом. Неужели ваша вера столь слаба? — Увы, монсеньор! Как же мне верить во что-то иное? — Как верить? — И снова принц посмотрел на придворных, словно приглашая их разделить его недоумение подобной слепотой. — Очевидно, вы не способны видеть очевидное. Теперь его высочество пустился в политические рассуждения, которые представляли положение в Европе так, как он его понимал. Он отметил, что, как бы безразлично до недавнего времени ни относились европейские монархи к событиям во Франции, их апатию наконец рассеяло чудовищное преступление, каковым является казнь короля. Ранее эти правители, возможно, думали о собственной выгоде, которую приносил им революционный паралич французских ремёсел, земледелия и торговли. Они, вероятно, воображали, что устранение такого сильного государства с международной сцены укрепит их собственные позиции. Но теперь всё изменилось. Франция в её нынешнем состоянии справедливо воспринимается как рассадник анархии, как опасность для цивилизации. Узурпаторы уже дали понять, что их цель — преобразование всего мира в соответствии с революционными идеалами. А идеалы эти неизбежно найдут отклик в среде отбросов любого общества, ибо дают недостойным возможности, которых те по справедливости лишены в любом цивилизованном обществе. Во Франции самые низкие негодяи, подлинные подонки нации оказались «на коне», а их заграничные последователи уже распространяют яд анархической доктрины в Швейцарии, в Бельгии, в Италии, в Англии. Первое шипение ядовитой гадины уже услышано. Как может здравомыслящий человек думать, что великие державы Европы останутся в стороне? Разве не очевидно, что ради собственной безопасности, ради самосохранения они должны без промедления подняться, объединиться и истребить эту нечисть, освободить Францию от нового рабства, исцелить её язвы, пока зараза не перекинулась на остальные страны? Агенты его высочества пишут из Англии, из России, из Австрии, отовсюду, сообщая, что дело уже сдвинулось с мёртвой точки. Д'Антраг подтвердит, насколько обширно, насколько решительно это движение, которое вскоре поставит революционеров на колени. Как раз сегодня утром д'Антраг получил донесение, что Англия присоединилась к антифранцузской коалиции. Это великая новость, если должным понять её значение. До недавнего времени Питт считал, что может что-то выгадать на французской революции, подобно тому, как Ришелье выгадал на английской в 1640 году, использовав кризис соперничающей державы для возвеличения своей. И вот теперь из Лондона пришло известие, что Шовелену, республиканскому министру-посланнику отказано в приёме. То есть Сент-Джеймский двор объявил республиканской Франции войну. — Итак, оживите свою веру, мой дорогой Гаврийяк, — призвал в заключение регент. — Отложите решение, диктуемое преходящей нуждой. Если бы я только знал, насколько вы стеснены в средствах, я ни за что не согласился бы принимать вашу ценную помощь как секретаря без вознаграждения. Д'Аварэ учтёт это на будущее. Займитесь этим делом немедленно, д'Аварэ, чтобы финансовые трудности впредь не беспокоили нашего доброго Гаврийяка. Смущённый, пристыженный господин де Керкадью всё-таки не сразу отказался от дальнейшего сопротивления и дрогнувшим голосом запротестовал: — Но, монсеньор, зная о недостатке средств у вас самого, я не могу принять… Принц перебил его едва ли не сурово: — Ни слова больше, сударь. Я только выполнил свой долг, лишив ревностного слугу серьёзного предлога идти против моей воли. Поражённому господину де Керкадью оставалось лишь поклониться и признать себя побеждённым. Стук в дверь окончательно поставил точку на дискуссии, которую его высочество и так считал исчерпанной. Господин де Керкадью, отирая лоб, отошёл в сторонку. Плугастель открыл дверь. Вошедший слуга в простой ливрее тихонько что-то сказал графу. Тот повернулся к регенту и объявил неестественно торжественным голосом: — Монсеньор, прибыл господин де Бац. — Господин де Бац! — В восклицании принца прозвучало удивление. Мясистое его лицо застыло, и он поджал полные чувственные губы. — Де Бац, — повторил он уже с ноткой презрения в голосе. — Стало быть, вернулся. И чего ради он вернулся? — Может быть, лучше пусть он сам ответит на этот вопрос, монсеньор? — осмелился предложить д'Антраг. Прозрачные глаза регента уставились на него из-под сдвинутых бровей. Потом его высочество пожал круглыми плечами и обратился к Плугастелю: — Ладно. Раз уж он имел дерзость явиться, позвольте ему войти. Глава XI. БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ ПРОВАЛ На господина де Баца достаточно было бросить единственный взгляд, чтобы убедиться: дерзости ему не занимать. Об этом говорило всё — его походка, манера держаться, вся его наружность. Хотя полковник прибыл в Гамм менее часа назад, ничто в его облике не наводило на мысль о недавнем путешествии. Человек аккуратный и чистоплотный, он в гостинице сразу тщательно привёл себя в порядок, надел бархатный камзол, короткие атласные панталоны в обтяжку, чёрные шёлковые чулки и туфли с серебряными пряжками. Треугольную шляпу, украшенную белой кокардой, он нёс в руке, обнажив голову, чтобы не смять тщательно сделанную завивку. Окинув присутствующих мимолётным взглядом проницательных глаз, полковник де Бац быстро прошёл вперёд и остановился перед регентом. Мгновение он стоял в неподвижности, ожидая, что принц подаст ему руку; когда же этого не произошло, нимало не смутился. С самым серьёзным видом поклонился и, как предписывал этикет, начал молча ждать, пока его высочество соблаговолит к нему обратиться. Регент сидел в кресле, повернувшись к полковнику вполоборота, и разглядывал де Баца безо всякого дружелюбия. — Итак, вы вернулись, господин де Бац. Мы вас не ждали. — Он выдержал паузу и холодно добавил: — Мы вами недовольны, господин де Бац. — Честно говоря, я и сам собою недоволен, — сказал барон, которого ничто не могло привести в замешательство. — Мы удивлены, зачем вы взяли на себя труд вернуться к нашему двору? — Я обязан представить отчёт о своих действиях, монсеньор. — Не стоило беспокоиться. Недавние события говорят сами за себя. Они представили исчерпывающий отчёт о вашем провале. Гасконец сдвинул брови. — Покорно прошу меня простить, монсеньор, но я не в силах остановить рок. Я не могу сказать судьбе: «Halte-l`a! Идёт де Бац!» — А! Так вы вините судьбу? Что ж, она известный козёл отпущения для каждого недотёпы. — Я не из их числа, монсеньор, иначе меня бы здесь не было. К этой минуте я уже просунул бы голову под раму парижской гильотины. — Похоже, провал не умерил вашего самомнения. — Не считаю, что провал в данном случае — подходящее слово, монсеньор. Я пытался сотворить чудо, но оно оказалось не по силам обыкновенному человеку. — Однако, вынуждая нас поручить вам это задание, вы были уверены, что способны его выполнить. — Высказывание вашего высочества подразумевает вопрос? Но разве среди двадцати тысяч изгнанников, последовавших за вами, нашёлся другой, кто просил вас поручить это задание ему? — Нашёлся бы. Я несомненно искал бы его, если бы не ваша самонадеянная уверенность. Даже перед лицом такой чудовищной неблагодарности и несправедливости де Бац сохранил самообладание. Но, вопреки всем усилиям, его ответ прозвучал, пожалуй, излишне сухо. — Намерение вашего высочества поискать такого человека свидетельствует лишь о том, что вы считали задание выполнимым. Но это не означает, что монсеньор нашёл бы добровольца. А если бы таковой и нашёлся, он непременно потерпел бы неудачу. — Непременно?! Позвольте спросить почему? — Потому что её потерпел я. Уверяю ваше высочество, никто не мог бы преуспеть там, где я терплю неудачу. Кто-то в группе у стола рассмеялся. Барон де Бац вздрогнул, словно ему дали пощёчину, но больше ничем не выдал своего состояния. Мосье разглядывал его с холодным скептицизмом. — Что бы ни случилось, хвастун-гасконец остаётся хвастуном-гасконцем! Это было уже слишком даже для самообладания де Баца. Он не дал себе труда прикрыть почтительностью бесконечную горечь своего тона. — Вашему высочеству доставляет удовольствие бранить меня. Неявное обвинение в несправедливости вызвало раздражение принца. — А разве вы не заслужили упрёков? Разве вы не обманули нашего доверия своими настойчивыми заверениями, своими хвастливыми замечаниями? Не вы ли дали мне слово, что вывезете короля из Парижа целым и невредимым, если я снабжу вас необходимыми средствами? Я великодушно дал вам всё, что вы требовали. Я выделил золото из казны, хотя нам так отчаянно его не хватало. Это золото мы могли бы сегодня использовать на поддержку французских дворян, умирающих в изгнании от голода. На что вы его потратили? Все просто услышали, как у барона перехватило дыхание. На отважном лице проступила, несмотря на загар, заметная бледность. — Могу заверить ваше высочество, что я не потратил ни луи на свои собственные нужды. — Я не спрашиваю вас, на что вы денег не тратили. Я желаю знать, на что вы их потратили! — Ваше высочество требует отчёта? — А разве не с этой целью вы вернулись? Барон сделал полуоборот и теперь, чуть повернувшись, мог видеть всех присутствующих. Его взгляд остановился на мертвенно-бледном лице д'Аварэ. Фаворит по-прежнему стоял, опершись на подоконник, и лицо его походило на маску. Взгляд гасконца двинулся дальше. Флашланден и Плугастель излучали угрюмую суровость. Лицо Керкадью выражало умеренное сочувствие. Д'Антраг ухмылялся, и барон вспомнил, как с самого начала этот господин — ревностный противник любой секретной деятельности, если только сам не был её вдохновителем и руководителем, противился дерзкому плану, называя его безрассудной авантюрой, и возражал против выделения средств. После минутного молчания барон заговорил подчёркнуто спокойно. — Я не предполагал отчитываться в мелких подробностях. Не думал, что это потребуется. Я не торговец и не веду гроссбухов, монсеньор, да и дело это — не торговая сделка. Но я постараюсь, как сумею, подготовить отчёт по памяти. А пока могу заверить вас, монсеньор, что потраченная сумма более чем вдвое превосходит ту, что я получил от вашего высочества. — Что вы такое говорите, сударь? Опять гасконада? Откуда вы могли достать такие деньги? — Если я утверждаю, что они у меня были, значит, я их достал. Хотя я и гасконец, никто до сих пор не усомнился опрометчиво в моей честности и не допустил, что я могу запятнать себя ложью. Я потратил золото на подкуп нескольких продажных каналий. На них, кстати, сегодня лежит ответственность за управление Францией. Я давал взятку любому чиновнику, который мог мне пригодиться, кто мог помочь воплощению моего замысла. А что до остального, монсеньор, то мой провал обусловлен двумя факторами, которые я не принял в расчёт, когда пускался в это трудное и, смею заверить, опасное предприятие. Во-первых, когда я прибыл в Париж, король находился уже под усиленной охраной на положении узника. Я опоздал всего на несколько дней, но их оказалось достаточно, чтобы задуманный мною план стал неосуществимым. И если вы, ваше высочество, желаете проявить справедливость, перенеситесь мысленно в Кобленц, где я впервые изложил свой план, и вы поймёте, что вина за промедление, стоившее успеха, лежит на господине д'Антраге. Д'Антраг вздрогнул и вскричал возмущённо: — На мне, сударь? Как это?.. — На вас, сударь, — отрезал де Бац, обрадованный, наконец, возможностью запустить зубы в противника, не защищённого титулом. — Не вы ли отнеслись к моему плану с пренебрежением? Не вы ли оспаривали его перед монсеньором и называли безрассудной тратой денег? Если бы не вы, я выехал бы тремя неделями раньше. Я оказался бы в Париже в то время, когда король пользовался относительной свободой в Люксембурге. В моём распоряжении осталось бы ещё целых две недели на подготовку побега, который стал невозможен после заключения его величества в Тампль. — Об этом нам известно только с ваших слов, — сказал д'Антраг, кривя губы и искоса поглядывая на принца. — Вот именно, и надеюсь, вам достанет мудрости не подвергать их сомнению, — ответил барон резко — так резко, что регенту пришлось постучать чем-то по столу, чтобы напомнить обоим о своём присутствии и о надлежащем почтении к своему титулу. — Ну а вторая причина вашего провала, господин де Бац? — осведомился он, возвращая барона в основное русло обсуждаемой темы. — Предательство, опасность которого я всегда сознавал. Но у меня не было выбора, и пришлось пойти на риск. Обнаружив, что заключение его величества разрушило мой первоначальный замысел, я встал перед необходимостью составить новый план кампании. Правильно или ошибочно, но я решил, что спасение в последнюю минуту даёт наилучшие шансы. Я до сих пор убеждён, что сделал верный выбор, и, если бы не предательство, добился бы успеха. Осуществление побега требовало сугубой осторожности, безграничного терпения и кропотливой подготовки. Всё это я сумел обеспечить. Я собрал небольшой отряд роялистов и поручил каждому из них завербовать нескольких других. Скоро в моём распоряжении оказалось пятьсот человек, и все мы постоянно поддерживали связь друг с другом. Я проинструктировал, снарядил и вооружил их под самым носом у Конвента и его Комитета безопасности. Я не жалел денег. Когда стало ясно, что его величество предстанет перед «судом» и приговор предрешён, мой план действий был уже разработан окончательно. Ни у кого не вызывало сомнений, что только самый отъявленный сброд приветствует казнь короля, тогда как основная масса народа охвачена страхом и отвращением к палачам. Но это большинство не могло оказать сопротивления агрессивному крикливому меньшинству. Только прозвучавший в нужную минуту смелый призыв мог вывести его из оцепенения. Особа миропомазанника окружена неким ореолом. Короля воспринимают не столько как личность, сколько как символ, воплощение идеи. Любому, хоть сколько-нибудь наделённому воображением или чувствами человеку насилие над королём отвратительно. На это и возлагал я надежды: я собирался расставить свои пять сотен в удобном месте, мимо которого короля должны были везти на казнь, и, когда карета поравнялась бы с нами, подать сигнал. Мои люди с криком «Жизнь королю!» бросились бы на охрану… Барон перевёл дыхание. Семеро, зачарованные рассказом, казалось, старались не дышать. Все глаза были устремлены на гасконца. — Может ли ваше высочество сомневаться, может ли сомневаться кто-нибудь вообще, в том, что должно было последовать вслед за тем? Мои пятьсот человек составили бы ядро массового бунта противников казни его величества. Они стали бы режущей кромкой топора, который обрушился бы на палачей. Парижане стряхнули бы с себя оцепенение. — Полковник вздохнул. — H'elas! Если бы любой из вас был там, стоял вместе со мной в назначенном месте на углу улицы Луны у бастиона Бон-Нувель, если бы вы видели благоговейный ужас толпы, собравшейся посмотреть на королевскую карету, направлявшуюся на площадь Революции (как теперь называется площадь Людовика XV), если бы вы слышали гробовое молчание тысяч людей, вы не усомнились бы в моей правоте. Когда я стоял там и ждал, я не только не сомневался в успехе плана — я был почти что уверен в нём, почти уверен, что вызову пожар, который калёным железом выжжет семя революции. Наш лозунг мог поднять тысячи людей, не доверяющих новому режиму. Ведь сколько французов с ужасом смотрят на распространение анархии и хаоса! Им не хватает только решительного руководства. Мы могли бы поднять такую бурю, которая навсегда смела бы Конвент вместе с поддерживающей его чернью и вновь вознесла бы короля на трон. Де Бац снова остановился и криво улыбнулся, видя всеобщее внимание. — Но я, как вы, монсеньор, изволили заметить, гасконец. Что пользы продолжать? Я потерпел неудачу. Вот о чём надлежит помнить. Умно составленный план искусство комбинации, энергия и мужество исполнителей — какое значение имеют они, если цель не достигнута? Если тонкую черту, что отделяет иногда успех от провала, так и не удалось перешагнуть. Сарказм барона уязвил слушателей. Однако его высочество, захваченный рассказом, попросту не заметил насмешки. — Но как вышло, что вы потерпели неудачу? Как? По лицу де Баца пробежала тень. — Я уже сказал. Нас предал один из тех — кто именно, мне неизвестно, — кому я вынужден был довериться. — Это было неизбежно, раз вы посвятили в план стольких человек, — проскрипел д'Антраг. — Следовало бы предвидеть такую возможность. — Я её предвидел. Не такой уж я законченный глупец, как вам, господин д'Антраг, видимо, представляется. Но иногда предвидение не позволяет избежать опасности. Человек в горящем доме несомненно предвидит, что, прыгнув из окна, может сломать шею. И тем не менее он прыгает, поскольку не хочет сгореть заживо. Я понимал опасность и сделал всё возможное, чтобы оградить нас от неё. Но я вынужден был рисковать. Иного выхода не было. — И что произошло потом? — нетерпеливо спросил принц. — Вы не рассказали до конца. — Вас интересуют подробности, монсеньор? — Де Бац пожал плечами и возобновил рассказ. — Так вот, повторюсь: в целом Париж не желал смерти короля. Парижан напугал приговор, граничивший со святотатством, их мучил неосознанный страх перед ужасными последствиями этого злодеяния. Как я уже сказал, ни один человек, побывавший в то январское утро на улице в толпе, не испытывает на этот счёт никаких сомнений. Знал об этом и Конвент, и комитеты. От Тампля до площади Революции выставили двойную цепь солдат, движение карет и повозок было там запрещено. Короля конвоировали не только полк Национальной жандармерии и полк гренадер Национальной гвардии, но и артиллерийский дивизион. Охранники окружали королевскую карету тесным кольцом. Закрытые окна, из страха, что мимолётный взгляд простого люда на лицо его величества может привести к взрыву, замазали мыльной пеной. Власти прекрасно понимали, какое настроение царит в толпе. Топот печатающих шаг конвоиров, грохот и дребезжание лафетов да барабанная дробь — вот единственные звуки, оглашавшие улицы. Гробовое молчание тысяч людей, в последний раз видевших своего короля, было настолько впечатляющим, настолько неестественным, что только свидетели этого зрелища способны понять всю его невыразимую и мрачную торжественность. Монсеньор, я так подробно останавливаюсь на этом, чтобы показать вам, сколь далёк я от ошибки в оценке общественного настроения, от которого мы зависели. Власти сознавали, что само их существование в этот день поставлено на карту. — Барон возвысил голос и произнёс с неожиданной горячностью: — Я не колеблясь утверждаю, что, посылая короля на казнь, они рисковали куда сильнее меня, человека, пытавшегося его спасти. Он швырнул эту фразу, словно перчатку, и мгновение выжидал, не примет ли кто его вызов. Откровенно неприязненный взгляд де Баца был при этом обращён на д'Антрага. Но никто не возразил, и, вернувшись к прежнему, довольно печальному тону, барон возобновил своё повествование. — Не было ещё и семи часов, когда я пришёл на условленное место на углу улицы Луны. Я забрался на бастион и начал ждать. Время шло. Толпа позади солдатских рядов росла и уплотнялась. Люди стояли в безмолвном оцепенении, не столько из-за стужи ненастного зимнего утра, сколько скованные ужасом. Я с возрастающей тревогой вглядывался в толпу, но не мог обнаружить никого из своих. Наконец, когда в отдалении раздалась барабанная дробь, ко мне присоединились два участника нашего заговора — маркиз де Ла Гиш и Дево. Узнав, что других ещё по непонятной причине нет, они тоже пришли в отчаяние. Впоследствии, когда всё было кончено, я выяснил, что произошло. Ночью Комитет общественной безопасности, снабжённый — без сомнения, тут постарался наш предатель — списком имён и адресами пятисот заговорщиков, принял меры. Каждого роялиста дома поджидали два жандарма. Они взяли моих помощников под домашний арест, который продлился до полудня, то есть до того часа, когда ничто уже не могло помешать исполнению приговора. Других мер против заговорщиков принимать не стали. Пятьсот человек нельзя обвинить на основании показаний одного предателя, а других улик против них не нашлось. Мы были слишком осторожны. Возможно, и момент для судебного преследования людей, пытавшихся предотвратить преступление, потрясшее всю нацию, был не слишком подходящим. Вот и весь мой рассказ. Когда королевский экипаж поравнялся с нами, я потерял голову. Такое, хоть я и гасконец, случается со мной нечасто. Я спрыгнул с бастиона. Дево и де Ла Гиш последовали за мной. Я пытался прорваться сквозь толпу, махал шляпой, кричал. Вопреки всему, я продолжал надеяться, что мы втроём сумеем расшевелить толпу и выполнить свою задачу. Я кричал что было мочи: «Свободу королю!» Наверное, мой одинокий голос потонул в грохоте барабанов. Меня услышали лишь те, кто стоял рядом. Они в ужасе отпрянули от меня, но всё же никто не предпринял попытки схватить смутьяна. Это ещё раз доказывает, монсеньор, насколько прав я был в своих расчётах, на которых строил весь замысел. Не пытались мне помешать и когда я уходил с двумя товарищами, которые, как и я провели предыдущую ночь не под своей крышей. Вот, монсеньор, полный отчёт о моём провале, о моей гасконаде. А что до денег, которые я потратил… — Оставим это, — сварливо перебил его регент. — Не будем о деньгах. — И, погрузившись в свои мысли, надолго замолчал. Его грузное тело обмякло, двойной подбородок уткнулся в грудь, глаза опустели. Рассказ барона устыдил графа. Он испытывал неловкость за огульное осуждение гасконца. Даже критически и враждебно настроенный д'Антраг смущённо молчал, понимая, что перегнул палку. Но в недалёких, тщеславных людях стыд зачастую сменяется негодованием против тех, кого они стыдятся. Вскоре его высочество оправился от смущения. Он распрямился, уселся в кресле поудобнее и, высокомерно подняв голову, сказал напыщенно-официально: — Мы благодарны вам, господин де Бац, за объяснения, равно как и за вашу деятельность, которая, к нашему сожалению, не увенчалась успехом, которого она заслуживала. Пожалуй, это всё, если только… — Он вопросительно посмотрел на д'Аварэ, потом на д'Антрага. Господин д'Аварэ в ответ молча покачал головой и сопроводил своё качание слабым протестующим жестом. Рука у него была изящная, едва ли не прозрачная. Д'Антраг чопорно поклонился. — Мне нечего сказать господину де Бацу, монсеньор. Барон посмотрел на них с искренним изумлением. Им нечего сказать! — Я, конечно, сознаю, что не заслуживаю похвалы, — заметил он таким ровным тоном, что они могли лишь подозревать насмешку. — Судить должно лишь по результату. — Движимый мстительным желанием уязвить совесть регента, ответить добром на зло, он продолжал: — Но моя служба делу восстановления французской монархии далека от завершения. Моя маленькая армия верных людей пока на свободе. Мне не следовало покидать Францию, но я счёл своим долгом лично предстать перед вашим высочеством. Теперь же я покорнейше прошу разрешения вашего высочества вернуться и ждать приказаний, которые, возможно, последуют от вас. — Вы намерены вернуться? В Париж? — Как я уже сказал, монсеньор, я бы не покинул его, если бы не сознание долга перед вами. — И что вы собираетесь там делать? — Возможно, если я не полностью потерял доверие вашего высочества, вы дадите мне какое-нибудь новое задание. Регент растерялся. Он повернулся к д'Антрагу. Но на хитроумного графа внезапно тоже нашло затмение, и он с излишней многословностью признался в отсутствии каких-либо идей. — Мы подумаем, господин де Бац, — изрёк регент. — Подумаем и известим вас. Сейчас же не смеем вас задерживать. И, словно желая смягчить сухость последних слов, Мосье протянул ему пухлую белую руку. Барон низко склонился и поднёс её к сложившимся в лёгкую усмешку губам. Выпрямившись, он круто повернулся на каблуках и, не замечая придворных, чеканным шагом вышел из невысокого, тесного и убого обставленного приёмного зала. Глава XII. УЯЗВИМОЕ МЕСТО На следующее утро, спускаясь по гостиничной лестнице, барон де Бац лицом к лицу столкнулся с господином Моро. Оба удивлённо застыли. — А! — сказал барон. — Наш друг Паладин! — А! — в тон ему ответил Андре-Луи. — Наш гасконский любитель опасностей! Барон рассмеялся и протянул руку. — Честное слово, не всегда. Недавно я подвергся худшей опасности из всех, что только могут угрожать человеку — опасности потерять самообладание. Вам такая когда-нибудь угрожала? — Бог миловал. Я не питаю иллюзий по поводу отношения ко мне других людей. — Вы не верите в справедливость? А в благодарность принцев? — Вера в справедливость — это всё, что мне остаётся, — последовал мрачный ответ. Андре-Луи пребывал в унынии. Оказалось, что приехал из Дрездена он напрасно. Сопротивление регента отъезду господина де Керкадью покончило с неопределённостью. Заверенный в скором возвращении на родину, крёстный приободрился и стал настаивать на том, чтобы подождать со свадьбой до возвращения в Гаврийяк. Андре-Луи пытался спорить, но тщетно: господин де Керкадью считал себя связанным словом и отказывался слушать крестника. Правда, Алина была на стороне жениха, и её дядюшка согласился на компромисс. — Если в течение года дорога домой не будет открыта, я подчинюсь любому вашему решению, — пообещал он и, желая их приободрить, добавил: — Но, вот увидите, вам не придётся ждать и полгода. Однако Андре-Луи его слова не убедили. — Не обманывайте себя, сударь. Через год мы только станем на год старше и печальнее, потому что надежды останется ещё меньше. Как ни странно, благодаря унынию встреча с бароном принесла Андре-Луи неожиданные плоды. Когда оба перешли в гостиную и заказали графин знаменитого старого рупертсбергера с сухими колбасками, де Бац повторил (на сей раз не скупясь на подробности) свою парижскую историю. — Просто чудо, как вам удалось спастись, — выразив восхищение хладнокровием и героизмом рассказчика, заключил Моро. Полковник пожал плечами. — Клянусь честью, никакого чуда. Всё, что требуется человеку на моём месте, — это здравый смысл, осмотрительность и немного мужества. Вы, живущие здесь, за границей, судите об обстановке в стране по донесениям да отчётам. А поскольку они пестрят сообщениями о насилии и произволе, вы считаете, будто насилие и произвол стали единственным занятием парижан. Так люди, читая исторические хроники, воображают, будто прошлое — сплошная цепь сражений и битв, ведь периоды мира и порядка, куда более длительные, чем войны, не привлекают внимания хронистов. Рассказали вам случай с каким-нибудь аристократом, которого, загнав на улице, повесили на фонарном столбе, услышали вы о нескольких других, отвезённых в телеге на площадь Революции и там гильотинированных, — и, пожалуйста — все думают, что каждого аристократа, высунувшего нос из дома, непременно либо повесят, либо обезглавят. Я сам слышал подобные утверждения. Но это чепуха. Сегодня в Париже, должно быть, сорок или пятьдесят тысяч роялистов разного толка, то есть пятая часть населения. Ещё одна пятая, если не больше, не выражает никаких политических пристрастий, хотя готова подчиниться любой власти. Естественно, они, чтобы не привлекать к себе внимания, не совершают безрассудных поступков. Не размахивают шляпами и не кричат на каждом углу: «Жизнь королю!» Они спокойно занимаются своими делами, ибо жизнь идёт своим чередом и на обывателях перемены почти не сказались. Правда, сейчас в Париже действительно неспокойно. Общую тревогу усугубляют взрывы народного негодования, сопровождаемые насилием и кровопролитием. Но тут же, рядом течёт нормальная жизнь большого города. Жители ходят за покупками и торгуют, развлекаются, женятся, рожают детей и умирают в собственных постелях. Всё, как обычно. Многие церкви закрыты, и служить позволено только священникам-конституционалистам, зато театры процветают, и политические взгляды актёров никого не заботят. Если бы дело обстояло иначе, если бы положение хотя бы напоминало то, как его представляют себе за границей, революция закончилась бы очень быстро. Она пожрала бы самое себя. Несколько дней полного хаоса, и перестали бы циркулировать жизненные соки города, а парижане начали бы умирать голодной смертью. Андре-Луи кивнул. — Ясно. Вы правы. Должно быть, все эти слухи — недоразумение. — Нет, они намеренно поддерживаются. Контрреволюционные слухи призваны соответственно настроить общественное мнение за границей. А фабрикуются они в деревянном шале, где у Мосье резиденция и канцелярия. Агенты регента под руководством изобретательного господина д'Антрага, главного кляузника и склочника, старательно разносят слухи по всему свету. Андре-Луи воззрился на собеседника с некоторым удивлением. — Что я слышу? Уж не сделались ли вы республиканцем? — Пусть мои слова вас не обманывают. Судите по моим поступкам. Я всего лишь позволил себе роскошь высказать презрение к господину д'Антрагу и его методам. Не нравится он мне, и сам оказывает мне честь, отвечая взаимностью. Подлый и завистливый человек и с непомерными амбициями. Он метит на первое место в государстве, когда монархия будет восстановлена, и потому боится и ненавидит любого, кто способен приобрести влияние на регента. Особую же ненависть и страх вызывает в нём д'Аварэ, и, если сей фаворит как следует не обезопасится, то скоро при помощи д'Антрага уронит себя в глазах принца. Д'Антраг подкрадывается осторожно и следов оставляет мало. Хитёр и коварен как змея. — Но мы уклонились от темы, — заметил Моро, не слишком озабоченный происками господина д'Антрага. — Я всё-таки считаю ваше спасение чудом. Как вам удалось после всех приключений вернуться к тому, что вы называете нормальной жизнью? — Конечно, я был осмотрителен и не часто допускал ошибки. — Не часто! Но и единственная ошибка могла стоить вам головы. Де Бац улыбнулся. — У меня было чудодейственное средство, охраняющее жизнь. Его высочество перед моим отъездом снабдил меня тысячью луи на расходы. Я сумел добавить к ним столько же, и в случае необходимости мог бы добавить больше. Так что, как видите, я был хорошо обеспечен деньгами. — Как же деньги помогли бы вам в таких чрезвычайных обстоятельствах? — Я не знаю ни одного чрезвычайного обстоятельства, в котором деньги не могли бы помочь. И как оружие защиты, и как оружие нападения сталь не выдерживает никакого сравнения с золотом. Золотом я затыкал рты тем, кто иначе донёс бы на меня. При помощи золота я притуплял чувство долга тех, кто обязан был мне помешать. — Барон рассмеялся, увидев округлившиеся глаза Андре-Луи. — Aura sacra fames! Жадность вообще присуща человеку, но более алчных мздоимцев, чем санкюлоты, я не встречал. Полагаю, алчность и есть источник их революционной лихорадки. Кажется, я вас удивил. — Признаюсь, да. — Ага. — Де Бац поднял свой бокал к свету и задумчиво всмотрелся в слабое опаловое мерцание. — Вы когда-нибудь размышляли о стремлении к равенству, о его главной движущей силе и истинном значении? — Никогда. Ведь это химера. Равенство невозможно, и его не существует. Люди не рождаются равными. Они рождаются благородными или низкими, умными или глупыми, сильными или слабыми в зависимости от того, как сочетаются черты тех, кто произвёл их на свет. А сочетаются они случайно. Барон выпил вино, поставил бокал на стол и вытер губы носовым платком. — Это метафизика, а я человек практики. Условия равенства можно постулировать. Они и были постулированы апостолами другой любопытной химеры — свободы. Идея равенства — это побочный продукт чувства зависти. А поскольку никому не по силам поднять низшие слои до высших, апостолами равенства неизбежно становятся завистники из низов, которые пытаются низвести вышестоящих до своего уровня. Отсюда следует, что нация, признавшая доктрину равенства, будет низведена до морального, интеллектуального и политического уровня самого убогого её класса. Вот это в границах осуществимого. Но такие качества, как ум, благородство, благодетель и сила, нельзя отобрать у обладателей, бросить в общий котёл и поделить на всех, словно похлёбку. Единственное, чего можно лишить людей, — материальных благ. Ваши революционеры — бесчестные мошенники, обманывающие невежественные массы химерами свободы, равенства, братства и обещаниями золотого века, который, как им известно, никогда не наступит, и сами прекрасно это понимают. Они отлично знают, что нет власти на Земле, которая смогла бы поднять со дна всех его обитателей. Единственный достижимый способ уравнять всех заключается в том, чтобы отправить на дно остальную часть нации. Правда, тем, кто там обитал и раньше, легче от этого не станет, зато те, кто обманывает ложными идеями, будут процветать. В этом и состоит их истинная цель — стяжать богатство, которое позволит им достичь независимости и праздности, то есть всего того, чему они завидовали. И своей цели они добиваются всеми доступными средствами. — Неужели сегодня во Франции такое возможно? Неужели революционеры действительно извлекают из всего этого выгоду? — Что вас удивляет? Разве Национальное собрание набиралось не из представителей низов, не из полуголодных неудачников-адвокатов вроде Демулена и Дантона, не из нищих журналистов вроде Марата и Эбера, не из монахов-расстриг вроде Шабо? Зачем этим людям, будучи на коне, подавлять вдохновившую их зависть или сдерживать алчность, идущую рука об руку с завистью? Все они бесчестны и продажны, а раз это относится к главарям, то что говорить об их подручных? — Гасконец усмехнулся. — Сомневаюсь, что в Национальном конвенте есть хотя бы один человек, которого нельзя купить. Андре-Луи глубоко задумался. — Вы открываете мне глаза. Подобные мысли как-то не приходили мне в голову, — признался он. — Когда борьба за конституцию только начиналась, когда я сам в ней участвовал, она была борьбой идеалистов против злоупотреблений, борьбой за равенство возможностей и равенство перед законом. — Почти всех ваших идеалистов смёл поток со дна, когда они открыли шлюзы. Осталась жалкая горстка жирондистов. Адвокаты не без способностей, они единственные представители Конвента, которые вправе хвастать своими республиканскими добродетелями. Но и они запятнали себя бесчестьем, проголосовав за убийство короля и пойдя против своих же принципов. Только так они могли остаться у власти. О, поверьте, я не совершил никакого чуда, выбравшись из Парижа невредимым. И не понадобится никакого чуда, чтобы снова благополучно вернуться туда. — Вы возвращаетесь? — Разумеется. Неужто я стану ржаветь в изгнании, когда на родине столько дел? Пускай мне не посчастливилось спасти короля. Д'Антраг по своей глупой ревности задержал меня в Кобленце, когда мне надлежало мчаться в Париж. Но с королевой, я надеюсь, мне повезёт больше. — То есть вы попытаетесь её спасти? — Не думаю, что эта задача настолько трудна, что с ней не справятся золото и сталь. — И де Бац беззаботно улыбнулся. Вино кончилось. Андре-Луи встал. Его тёмные глаза задумчиво смотрели на решительное лицо барона. — Господин де Бац, если вам угодно, можете преуменьшать свои заслуги, но, кажется, вы самый храбрый из людей, которых я знаю. — Вы мне льстите, господин Моро. Лучше скажите, имеете ли вы влияние на регента? — Я?! Конечно же нет. — Жаль. Вы могли бы убедить его в существовании добродетели, которую во мне усмотрели. Он-то не слишком высокого мнения о моей персоне. Впрочем, я надеюсь поправить дело. В тот день они больше не говорили, но на следующий встретились снова. Их словно тянуло друг к другу. На этот раз больше говорил Андре-Луи, а барон слушал. — Господин де Бац, я долго размышлял над тем, о чём вы меня вчера просветили. Если вы точно описали положение, то революционная твердыня, по-моему, имеет несколько уязвимых мест. Признаюсь, мой интерес к данному вопросу коренится в личных делах. Обычно так и бывает, только люди редко в этом признаются. Я искренен с вами, господин барон. Все мои надежды в жизни связаны с восстановлением монархии, а оснований верить, что возвращение власти Бурбонам произойдёт в результате европейского вмешательства, я не вижу. Если монархия во Франции и будет восстановлена, то только в результате внутреннего переворота. А благодаря вашему вчерашнему рассказу я, кажется, понял, как придать ему необходимый импульс. — О! И как же? — встрепенулся барон. Андре-Луи ответил не сразу. Он сидел в задумчивом молчании, словно хотел ещё раз мысленно убедиться в логичности своих выводов, прежде чем высказать их вслух. Наконец он очнулся, огляделся и поднял глаза к галерее над гостиной. Собеседники были совершенно одни. Обитатели Гамма в этот час занимались своими делами и лишь под вечер приходили выпить пива и сыграть в карты, в кости или в трик-трак. Андре-Луи подался вперёд, приблизившись к барону через разделявший их стол. Его тёмные глаза блестели, на скулах проступил румянец. — Вы назовёте мою идею безумной. — У меня у самого таких полным-полно. Смелее. — На эту мысль меня натолкнули два ваших вчерашних утверждения. Во-первых, о корыстолюбии и продажности облечённых властью и, во-вторых, о том, что, если бы во Франции царил такой хаос, как думают за границей, то огонь революции пожрал бы её самое за несколько дней. — Вы сомневаетесь в моих утверждениях? — Нет, господин барон. Я понимаю, что власть в стране перебрасывали, словно мяч, из рук в руки, пока она не оказалась в руках последних ничтожеств. Дальше, ниже перебрасывать некому. — Вы забыли, что отчасти ещё сохранили власть жирондисты, — медленно произнёс де Бац. — Едва ли они соответствуют вашему отзыву. — Согласно вашим же словам, они будут сметены естественным ходом революции. — Да. Мне это представляется неизбежным. — Национальный конвент держится у власти благодаря доверию населения. Население доверяет им безоговорочно, оно свято уверено в абсолютной честности депутатов. Прежние правительства пали, когда открылось истинное лицо входивших в них продажных карьеристов и грабителей нации. Народ верил, что его собственное нищенское существование вызвано исключительно этой продажностью и грабительской политикой. Но вот всё изменилось. Люди верят, что всех мошенников разоблачили, изгнали, гильотинировали, уничтожили; они верят, что вместо негодяев пришли, неподкупные борцы за справедливость, которые скорее вскроют себе вены, чтобы напоить страждущих, чем незаконно присвоят хоть лиард из национальной казны. — Прекрасно сказано и свидетельствует о правильном понимании толпы. Андре-Луи пропустил замечание барона мимо ушей. — Если бы народу открылось, что те, кто составляет их последнюю надежду, ещё более продажны, чем предшественники, если бы народ убедился, что эти революционеры навязали ему себя хитростью, лицемерием и ложью только для того, чтобы жиреть на развалинах нации, — что бы тогда случилось? — Если бы это удалось доказать, произошёл бы взрыв. Но как доказать? — Правда всегда легко доказуема. — Теоретически — да. Но мерзавцы слишком прочно сидят на своих стульях. С наскоку их не взять. Андре-Луи не согласился. — Не может бесчестный человек прочно сидеть, когда окружающие верят в его честность. По вашим словам регент сидит в своём деревянном шале и сочиняет манифесты, призванные расшевелить Европу. А не лучше ли было бы расшевелить население Франции? Разве так уж трудно возбудить подозрение к власть имущим, даже если их считают честными? Барон просветлел. — Во имя всего святого! Вы совершенно правы, mon petit! Репутация власть имущих куда уязвимее репутации женщины! — Вот именно. Спровоцируйте вокруг мошенников скандал, представьте доказательства их продажности и корыстолюбия, и произойдёт одно из двух: либо бунт и переворот с возвратом к власти прежнего правящего класса; либо воцарятся хаос и полная анархия, государственная машина рухнет, неизбежно начнутся голод и разруха и революция пожрёт себя сама. — Господи, да будет так! — воскликнул де Бац. Он обхватил голову руками, закрыл глаза и задумался. Моро изнывал от нетерпения, но молчал. Когда полковник поднял голову, его гасконские глаза горели. — Безумная, говорите, идея? И всё-таки она осуществима. — Дарю её вам. Барон покачал головой. — Чтобы разработать детали и наблюдать за их исполнением, нужен ум человека, способного родить такую идею. Это задача по зубам только вам, господин Моро. — Точнее сказать, Скарамушу. Нужен его особый талант. — Называйте себя как угодно. Вообразите, чего вы достигнете, если ваши усилия увенчаются успехом. А ведь это, если взяться за дело с умом, весьма вероятно. Вы окажетесь в положении спасителя монархии. — Скарамуш — спаситель монархии! Де Бац не обратил внимания на его сарказм. — И подумайте о великой награде, ждущей такого человека. — Стало быть, вы всё-таки верите в благодарность принцев. — Я верю в способность такого человека добиться оплаты своих услуг. Андре-Луи промолчал. Он грезил наяву. Мысль о том, что люди, обращавшиеся с ним с подчёркнутым высокомерием, будут обязаны его гению восстановлением своего могущества, была удивительно приятна. Не менее приятной была мечта о величии, достигнутом собственными стараниями, величии, которое он с радостью разделит с Алиной. Голос барона вернул его к действительности. — Ну так как? — спросил де Бац хрипло, нетерпеливо и даже тревожно. Андре-Луи улыбнулся. — Пожалуй, рискну. Глава XIII. ОТЪЕЗД Господин де Бац снова предстал перед регентом в той же простой комнате того же шале в Гамме. Он стоял перед письменным столом его высочества в ромбе света, падавшего через окно на крашеный пол. Плотно закрытые окна и дверь не пропускали свежего воздуха, и в комнате стоял тяжёлый земляной дух горящего в глиняной печи торфа. Утром началась оттепель, и с карнизов частыми каплями падала талая вода. Помимо барона на встрече присутствовали ещё трое. Изящный граф д'Аварэ, английскую внешность которого подчёркивал простой синий сюртук для верховой езды и высокие сапоги с отворотами, сидел в центре комнаты, слева от барона. Рядом с ним с самым кислым видом восседал мрачный граф д'Антраг. Брат регента, граф д'Артуа, беспокойно мерил шагами комнату. Его пригласили сразу же, как только стало понятно, куда клонит барон со своими предложениями. Де Бац закончил свою речь, и в комнате повисла тишина. Регент в задумчивости покусывал кончик гусиного пера. Наконец, он пригласил господина д'Антрага высказать мнение по поводу только что прозвучавших предложений. Д'Антраг не потрудился скрыть своё презрение. — Дикая затея. Совершенно безнадёжная. Замысел азартного игрока. Господин д'Артуа остановился. Он умел напустить на себя умный вид, хотя в действительности умом не отличался. Вот и сейчас он благоразумно хранил многозначительное молчание. Регент поднял глаза на де Баца. — Согласен, — невозмутимо сказал барон. — Совершенно справедливо. Но смертельную болезнь нельзя вылечить обычными средствами. — Неверно называть эту болезнь смертельной, — угрюмо поправил его граф д'Артуа. — До этого ещё далеко. — Я имею в виду положение августейших узников, монсеньор. Оно, я думаю, вы согласитесь, отчаянное, и время работает против них. Нельзя терять ни дня, если мы хотим спасти её величество от ужасной участи, которая выпала покойному королю. Господин д'Антраг называет мой замысел диким. Допустим. Но что может предложить господин д'Антраг взамен? Господин д'Антраг брезгливо пожал плечами и закинул ногу за ногу. — Думаю, вам следовало бы ответить, — сказал граф д'Артуа холодным ровным тоном. Д'Антрагу пришлось подчиниться. — Что касается попытки спасения её величества, я не вижу оснований, почему бы её не предпринять. Я бы даже сказал, что господин де Бац совершает героический поступок, если он готов рискнуть своей головой. Но что до других, более широких вопросов, которые затронул господин де Бац, то тут я должен сказать честно — его вмешательство серьёзно осложнит работу моих агентов в Париже. — Другими словами, — задумчиво произнёс Мосье, — вы советуете нам санкционировать действия барона, направленные на спасение королевы, и не давать ему полномочий на деятельность в более широких масштабах? — Именно так, монсеньор. На этом обсуждение, возможно, и закончилось бы, если бы не тихое замечание д'Аварэ. Он редко позволял себе высказывать собственное мнение, но регент никогда не оставлял его слова без внимания. — Но что, если возможность для смелого удара представится сама? Неужели ею следует пренебречь? Д'Антраг подавил раздражение, вызванное вмешательством фаворита, которого он ненавидел, хотя и не осмеливался высказывать открыто свою неприязнь. Он заговорил самым сдержанным тоном, на который был способен. — Если такая возможность представится, мои люди будут начеку. Могу заверить вас, господа, я дал им самые подробные указания. Но неожиданная поддержка д'Аварэ воодушевила барона. — А что, если они не увидят возможности, которая представится мне? И в этом случае я всё-таки должен пренебречь ею? Мне кажется неразумно упускать благоприятный случай, монсеньор. И потом, я не понимаю, как может повредить агентам господина д'Антрага моя деятельность, пусть даже неудачная. — Меры, которые они предпринимают, могут быть аналогичны вашим, — вскричал д'Антраг, не дожидаясь приглашения говорить. — Ваши неуклюжие действия вызовут настороженность властей, направят их внимание в самую нежелательную для нас сторону, и в итоге мы можем потерпеть поражение. Так начался спор, который тянулся битый час. Господин де Бац оставался внешне спокойным, в то время как господин д'Антраг всё больше горячился, и несколько раз его опрометчивость в выборе аргументов позволила противнику нанести ему довольно чувствительные удары. В конце концов их высочества крайне неохотно согласились выслушать в подробностях план низвержения революционного правительства. Весь их вид говорил, что они оказывают господину де Бацу высочайшую милость, снисходя до его объяснений. И тут барон едва не лишил себя счастья рискнуть своей шеей на службе у неблагодарных принцев. Он заявил, что предпочёл бы раскрыть свои планы в присутствии человека, который в большой степени является их автором и будет ближайшим помощником барона в их претворении в жизнь. Мосье властно потребовал, чтобы барон назвал имя этой личности. Когда господин де Бац удовлетворил его любопытство, принцы и два их советника недоуменно переглянулись. Господин д'Артуа выразил мнение, что им следовало бы побольше узнать об этом господине Моро, прежде чем наделять его полномочиями действовать в их интересах. Господин де Бац по-прежнему не выказал никаких признаков нетерпения, что достаточно красноречиво свидетельствует о его самообладании. Он сходил за Андре-Луи, который ждал приглашения неподалёку. Их высочества разглядывали опрятную подтянутую фигуру молодого человека без всякого энтузиазма. Господин д'Артуа, который не помнил Андре-Луи по имени, но узнал его в лицо, нахмурился. Первым заговорил регент. — Господин де Бац рассказал нам, сударь, о вашем желании содействовать ему в выполнении миссии, которая по его расчётам послужит нашим интересам во Франции. Он сообщил нам, что вы приняли участие в составлении плана, на основе которого он предлагает действовать. Но мы пока ещё не знаем подробностей. — Он повернулся к господину де Бацу. — Ну-с, господин барон, мы вас слушаем. Барон был краток. — Наш план призван не столько очистить Авгиевы конюшни, сколько показать их зловоние народу Франции с тем, чтобы он восстал и сам выполнил необходимую работу. — Он вкратце изложил основные принципы, которыми они руководствовались при составлении плана, и некоторые предлагаемые ими меры. — Если всё пойдёт, как задумано, — заключил он, — мы добьёмся, чтобы продажность нынешних правителей больше невозможно было скрывать. Господин д'Артуа заинтересовался. Тонкое лицо д'Аварэ вспыхнуло энтузиазмом. Д'Антраг продолжал держаться с холодной враждебностью. Мосье переводил серьёзный взгляд с одного на другого, словно искал подсказку в выражении лиц ближайших помощников. Господи д'Артуа пересёк комнату и встал у кресла брата. Мосье вопросительно поднял на него глаза. — Замысел подкупает своей смелостью, — сказал младший принц. — Иногда смелость приводит к успеху. Что ещё тут скажешь? — Насколько я понимаю, — заговорил регент, — не существует причин, в силу которых такую попытку не следовало бы предпринимать. Что скажете, д'Антраг? Граф пожал плечами. — Разве что те, о которых я уже имел честь сообщить вашему высочеству. Но, если бы я послал с господином бароном своего человека, я получил бы какую-то гарантию, что деятельность господина де Баца не вступит в противоречие с работой моих агентов в Париже. Мосье важно кивнул. — Что скажет на это господин де Бац? Барон улыбнулся. — Я буду рад любому помощнику, при условии, конечно, что он обладает мужеством и умом, необходимыми для такой работы. — Других я не привлекаю, сударь, — высокомерно заявил д'Антраг. — Разве я мог допустить такую нелепую мысль, сударь? Но тут вмешался господин д'Артуа, который до сих пор хранил хмурое молчание. — Это задание требует ещё одного качества. Не знаю, обладает ли им господин Моро. Регент, на губах которого заиграла было задумчивая улыбка, вскинул глаза, словно во внезапном испуге. Но его брат ничего не заметил — он не отводил холодного неприязненного взгляда от Андре-Луи. — Господин Моро, я припоминаю один разговор, который мы с вами вели в Шенборнлусте. Тогда вы назвали себя конституционалистом. До сих пор я неукоснительно требовал от наших сторонников большей чистоты идеалов. Мы не ставим перед собой цели восстановить монархию во Франции, если это будет конституционная монархия. Мы выступаем за монархию в той форме, которая освящена веками. Мы убеждены, что если бы наш несчастный брат не отступил от неё, нынешнее плачевное положение вещей никогда не возникло бы. Вы должны понять, господин Моро, что, поскольку таковы наши идеалы, мы вправе сомневаться в потенциальном союзнике, который их не разделяет. Вы улыбаетесь, господин Моро? «Кто не улыбнулся бы, — подумал про себя Андре-Луи, — услышав такое напыщенное обращение из уст принца Безземельного к человеку, который предлагает сложить голову на службе его августейшим интересам». Но, понимая неуместность своего веселья, молодой человек мгновенно напустил на себя серьёзность. — Монсеньор, — ответил он, — даже если допустить, что это безнадёжное предприятие увенчается успехом, мы всего лишь уничтожим существующий режим и откроем путь к реставрации. В какой форме будет реставрирована монархия, едва ли от нас зависит… — Возможно, возможно, — холодно перебил его принц. — Но мы всё же должны проявлять разборчивость, даже привередливость при вербовке агентов. Это наш долг перед самими собой, перед достоинством нашего положения. — Понимаю, — отозвался Андре-Луи ледяным тоном. — Чистота ваших идеалов требует чистоты оружия, которое вы используете. — Вы очень удачно выразили мою мысль, господин Моро. Благодарю вас. Вы должны понять, что у нас нет иной гарантии искренности наших агентов. — Осмелюсь думать, монсеньор, что я в состоянии представить такую гарантию. Такой ответ, казалось, удивил господина д'Артуа. — Сделайте милость, — сказал он. — Лучшая гарантия искренности агента — его личная заинтересованность в деле, которому он служит. Реставрация монархии означает возвращение дворянам конфискованных владений. Среди них — и мой крёстный, господин де Керкадью, который получит обратно Гаврийяк. По его настоянию я вынужден ждать, когда это свершится, чтобы выполнить свою самую заветную мечту — жениться на мадемуазель де Керкадью. Теперь вы понимаете, монсеньор, насколько я заинтересован в способствовании делу монархии. Послужив ему, я послужу собственным интересам, которые являются главным предметом моей заботы. Подобные речи не принято обращать принцам, а ни один принц не придавал своему высокому происхождению большего значения, чем граф д'Артуа. Когда он отвечал, его голос дрожал от холодной ярости. — Я прекрасно понял вас, сударь. Ваши слова объяснили всё то, что я до сих пор считал неясным в побуждениях человека с вашей биографией и взглядами, которые сами по себе не заслуживают доверия. Андре-Луи отвесил чопорный поклон. — Полагаю мне отказано. Могу ли я уйти? Господин д'Артуа надменно кивнул. Де Бац в ярости прищёлкнул языком. Но не успел он дать выход своему негодованию — что несомненно ещё усугубило бы положение — как регент, ко всеобщему удивлению, соблаговолил вмешаться. Его обычно багровое лицо слегка побледнело. Мясистая рука, которую он вскинул, призывая присутствующих к вниманию, заметно дрожала. — Ах, подождите! Подождите, господин Моро! Одну минуту, прошу вас. Брат воззрился на его высочество в гневном изумлении. Он не мог поверить, что это говорит регент Франции. Мосье, обыкновенно столь корректный, столь официальный, исполненный такого величия, настолько щепетильный в вопросах этикета, что даже здесь, в этой бревенчатой избе, надевал для аудиенций орденскую ленту Св. Духа и шпагу, казалось, совершенно забылся. Иначе, как мог бы он обращаться так просительно к человеку, который позволил себе держаться оскорбительно и вызывающе. Для господина д'Артуа это было концом света. Нет, тут речь идёт не о троне. Ради трона брат не стал бы так унижаться. — Монсеньор! — воскликнул он с ужасом. Но всё величие, казалось, оставило регента. Он заговорил вкрадчивым, примирительным тоном. — Мы должны быть великодушны. Мы должны иметь в виду, что услуги, которые предлагает нам господин Моро, потребуют от него исключительного мужества. — Похоже, принц только сейчас начал осознавать это обстоятельство. — С нашей стороны было бы невеликодушно отвергать их или слишком пристально вглядываться в… э… соображения, которыми господин Моро… э… руководствуется. — Вы так полагаете? — язвительно поинтересовался господин д'Артуа. Его брови сошлись у основания крупного бурбоновского носа. — Я так полагаю, — последовал отрывистый ответ, причём категоричный тон ответа явно подразумевал желание говорившего напомнить, кто занимает трон, и чья воля, стало быть, является священной. — Я лично очень благодарен господину Моро за готовность служить нам, невзирая на опасность, которую невозможно недооценить. Если, как все мы надеемся, предприятие окажется успешным, я щедро выражу ему свою признательность. Степень моей щедрости будет зависеть только от политических взглядов, которых господин Моро будет придерживаться к тому времени. Он должен понимать, что это неизбежно. Но до тех пор его прошлые взгляды или деятельность не должны нас беспокоить. Повторяю, с нашей стороны было бы невеликодушно принять другое решение. Изумление присутствующих достигло апогея. Это беспрецедентное и неожиданное великодушие поразило всех, за исключением, возможно, хитроумного и проницательного господина д'Антрага, который решил, что ему понятна причина беспокойства его высочества. Лицо господина д'Артуа стало пунцовым. Его самолюбие было болезненно уязвлено этим публичным, хотя и неявным выговором. — В повторении нет никакой необходимости, — надменно заявил он. — Едва ли я способен забыть такое сильное слово как «невеликодушный». Я не стану сейчас подробно останавливаться на этом. Поскольку наши взгляды по этому вопросу так разительно несхожи, я не могу принять дальнейшего участия в обсуждении. — И он резко развернулся на каблуках и шагнул к двери. Регент нахмурился. — Монсеньор! — вскричал он, — Вы не должны забывать, что я занимаю место короля. — Ваше высочество не оставляет мне никакой возможности забыть об этом, — с горечью ответил младший принц, выказав тем самым непочтительность и к представителю нынешнего короля, и к покойному соверену. С этими словами он вышел, хлопнув за собой дверью. Регент предпринял неуклюжую попытку сгладить впечатление, которое произвёл уход господина д'Артуа. — Мой брат, господа, занимает в подобных вопросах бескомпромиссную позицию, которую нам надлежит уважать, даже если мы её не разделяем. — Он вздохнул. — Господин д'Артуа всегда проявлял твёрдость во всём, что касается его идеалов, очень возвышенных, очень благородных. — Принц сделал паузу, а потом заговорил другим тоном. — Думаю, остаётся сказать немногое. Я уже выразил, господин де Бац, свою высокую оценку замыслу, который вы и господин Моро попытаетесь осуществить. Если вам что-нибудь понадобится, господин д'Антраг — к вашим услугам. Я рад, что у вас с ним достигнуто полное понимание. — Остаётся один вопрос, монсеньор, — сказал де Бац. — Фонды. Его высочество испуганно всплеснул руками. — Во имя Неба, господин де Бац! Вы просите у нас денег? — Нет, монсеньор. Только полномочий раздобыть их. — И барон многозначительно улыбнулся в ответ на озадаченный взгляд регента. — Обычным способом, монсеньор. Было ясно, что его высочество понял, о чём идёт речь. Но он по-прежнему чувствовал себя неуютно. Он посмотрел на д'Антрага, словно надеялся получить у него подсказку. Д'Антраг важно выпятил губу. — Вы же знаете, монсеньор, у нас уже были сложности. И, потом, вы взяли определённые обязательства… — Но они действительны только за границей, — осмелился вставить господин де Бац. — Не во Франции. Регент поразмыслил, потом кивнул. — Вы даёте мне слово, господин барон, что будете использовать эти ассигнации только во Франции? — Охотно, монсеньор. У меня осталось довольно золота, чтобы добраться до Рейна. — Что ж, замечательно. Делайте, как сочтёте нужным. Но вы осознаёте, насколько это опасно? — Это самая несущественная опасность из всех, с которыми нам предстоит столкнуться. Кроме того, у моего художника очень лёгкая рука, монсеньор. На этом Мосье закончил аудиенцию. Он произнёс на прощание несколько напутственных слов и милостиво протянул двум смельчакам руку для поцелуя. Когда они вышли на солнышко и тяжело зашагали по чавкающей жиже и рыхлому подтаявшему снегу, гасконец, наконец-то дал выход своему раздражению. Он разразился целым потоком богохульств. — Эх, если бы я не ценил игру превыше всяких ставок, послал бы без церемоний к дьяволу его высочество вместе с этим проклятым сводником д'Антрагом. Боже милосердный! На коленях умолять о чести рискнуть своей шеей ради этих ничтожеств! Его ярость вызвала у Андре-Луи улыбку. — Вы не понимаете, какая это честь — погибнуть за их дело. Будьте к ним снисходительны. Они всего-навсего играют свои роли. А Судьба предназначила им слишком великие роли для их немощных мозгов. К счастью для нас, Мосье под конец сменил гнев на милость. — Да, и это самое удивительное событие за сегодняшнее утро. До сих пор я считал его самым непримиримым и самодовольным в парочке августейших братцев. Андре-Луи отмахнулся от этой загадки. — А, ладно! Я доволен, что он не подтвердил отказ господина д'Артуа. У меня свои интересы в этом деле. Ведь я — Скарамуш, помните? Скарамуш, а не странствующий рыцарь. Но, когда господин де Керкадью и Алина услышали, какое отчаянное предприятие ему поручено, они сочли Андре-Луи именно странствующим рыцарем. Алина могла думать только об опасности, угрожающей её возлюбленному, и вечером, после ужина, когда они ненадолго остались вдвоём, она дала выход своему страху. Андре-Луи согрело это новое доказательство её любви, хотя он и расстроился при виде её горя. Он принялся успокаивать девушку, объяснять, что осмотрительному человеку в Париже нечего опасаться. При этом он вольно цитировал де Баца, который не раз однозначно высказывался на данную тему. Но имя барона лишь подстегнуло страхи Алины. — Этот человек! — воскликнула она с нескрываемым осуждением в голосе. — О, он очень храбрый господин, — вступился за гасконца Андре-Луи. — Безрассудный сорвиголова, представляющий опасность для всех, кто с ним сотрудничает. Он пугает меня, Андре. Он не принесёт тебе удачи. Я чувствую это. Я знаю. — Интуиция? — шутливо спросил Андре-Луи, глядя в её запрокинутое к нему лицо. — О, не насмехайся, Андре. — Алина, которая вообще-то редко плакала, едва сдерживала слёзы. — Если ты любишь меня, Андре, пожалуйста, не уезжай. — Я еду именно потому, что люблю тебя. Я еду, чтобы наконец назвать тебя своей женой. Почести, несомненно, тоже будут, как и более существенные блага. Но они ничего для меня не значат. Я еду завоёвывать тебя. — Какая в этом необходимость? Разве ты уже меня не завоевал? А с прочим мы могли бы подождать. Как мучительно было Андре-Луи отвечать отказом на мольбу этих милых глаз. Он мог лишь напомнить невесте, что связан словом, данным регенту и барону. Он просил её быть мужественной и разделить, хотя бы отчасти, его веру в себя. В конце концов она обещала, что попытается, но тут же добавила: — А всё-таки, Андре, я знаю, если ты уедешь, я никогда больше тебя не увижу. У меня какое-то дурное предчувствие. — Милое дитя! Это только фантазия, порождённая твоей тревогой. — Нет. Ты нужен мне. Нужен здесь, рядом. Чтобы защитить меня. — Защитить тебя? Но от чего? — Не знаю. Я чувствую какую-то опасность. Она угрожает мне — нам, если мы расстанемся. — Но, дорогая, когда я уезжал в Дрезден, у тебя не было таких предчувствий. — Но Дрезден рядом. В случае нужды я могла бы вызвать тебя запиской или сама приехала бы к тебе. Но, если ты уедешь во Францию, ты будешь отрезан от всего мира, словно в клетке. Андре! Андре! Неужели действительно уже слишком поздно? — Слишком поздно для чего? — поинтересовался господин де Керкадью, который в этот момент вошёл в комнату. Алина ответила ему прямо. Её ответ потряс и разгневал господина де Керкадью. Неужели её лояльность, её чувство долга так невелики, что она способна в эти страшные времена ослаблять героическую решимость Андре всякой сентиментальной чепухой? Впервые господин де Керкадью по-настоящему разгневался. Он обрушился на племянницу с таким негодованием, какого она ещё ни разу не видела в нём за все годы, что находилась на его попечении. Она ушла к себе пристыженная и напуганная, а на следующее утро Андре-Луи выехал верхом из Гамма и взял курс на Францию. С ним рядом скакали господин де Бац и господин Арман де Ланжеак, молодой дворянин из лангедокского рода, которого прикрепил к ним господин д'Антраг. Все трое старались поддерживать в себе приподнятое настроение. Но в ушах Андре-Луи звенел тревожный крик Алины: «Я знаю, Андре, если ты уедешь, я больше никогда тебя не увижу». Глава XIV. МОЛОХ Молох стоял перед дворцом Тюильри в сияющем солнце июньского утра и, возвысив страшный свой голос, требовал крови. Воплощением чудовищного божества стала заполонившая Карусельную Площадь толпа. Около восьмидесяти тысяч вооружённых людей — национальных гвардейцев от секций Парижа, волонтёров, которые должны были спешить к границам и в Вандею, оборванных патриотов, размахивающих пиками, мушкетами или саблями — рыскали по улицам, одержимые жаждой крови. Точно такую же толпу Андре-Луи видел на этом же месте в памятный и ужасный день десятого августа предыдущего года. В тот раз она пришла штурмовать дворец, приютивший короля, чтобы навязать его величеству свою мятежную волю, направляемую подстрекателями, которые пользовались этими людьми как орудием. Нынешний бунт тоже был результатом коварной провокации. Сегодня тысячи людей пришли штурмовать тот же самый дворец, но теперь его занимал Национальный Конвент, выбранный самим народом на место свергнутого монарха. Тогда население Парижа вдохновил и повёл Дантон, великий трибун, обладающий могучим интеллектом, телом и голосом исполина. Сегодня в роли вожака выступало жалкое создание хилого телосложения в неопрятном, поношенном платье. Из-под красной косынки его, повязанной на голову на манер буканьерской, свисали пряди жирных волос, обрамляя пепельно-серое семитское лицо. Таков портрет гражданина Жана-Поля Марата, президента могущественного Якобинского Клуба, хирурга, филантропа и реформатора, величаемого также Другом Народа, по названию скандального журнала, которым он отравлял разум общества. А Дантон был сегодня среди тех, на кого Марат вёл толпу. Эта ситуация была не лишена мрачного юмора: и господин де Бац, взобравшийся вместе с Андре-Луи на подставку для посадки на лошадь у стены внутреннего двора, угрюмо улыбался, глядя сверху на волнующееся людское море. Очевидно, он был доволен результатом их совместных усилий и интриг, которые привели к такой кульминации. Нельзя сказать, что крах партии жирондистов, против которых велась сейчас осада, был целиком делом рук де Баца и Андре-Луи. Но не подлежит сомнению, что они сыграли тут важную роль. Без песчинок, которые они время от времени подсыпали на одну чашу весов, балансировавших на грани между победой и поражением, жирондисты, возможно, сумели бы удержаться в седле. Эти люди обладали достаточным умом и мужеством, чтобы сбросить своих противников и, руководствуясь умеренностью, за которую они выступали, установить порядок, необходимый для спасения государства. Но с того момента, когда они впервые обнаружили свою уязвимость, настояв на аресте кумира черни Марата, де Бац с помощью Андре-Луи и своих агентов усердно раздувал обиду в ярость, перед лицом которой ни один не посмел бы обвинить воинствующего журналиста. Оправдание Марата стало его триумфом. Толпа надела на него лавровый венок и на руках внесла в Конвент, где он мог излить свою злобу на людей, которые, руководствуясь соображениями порядочности, пытались его сокрушить. Потом жирондисты предприняли похвальную попытку обуздать наглость Коммуны Парижа, которая навязывала свою волю избранным представителям народа Франции и, тем самым, делала из правительства посмешище. Они учредили Комиссию Двенадцати, чтобы следить за поведением муниципалитетов и контролировать их. Атмосфера в столице накалилась. Партия Горы во главе с Робеспьером боялась, как бы жирондисты не получили в Конвенте влияние, которое имели в Законодательном Собрании. Эта группа адвокатов и интеллектуалов определённо обладала недюжинными талантами. Взять хотя бы лидера Жиронды, грозного и красноречивого Верньо, сияющее солнце адвокатуры Бордо, которого кое-кто называет Цицероном из Аквитании. Бесцветный Робеспьер в дебатах не мог привлечь на свою сторону достаточного количества голосов, чтобы проводить свои предложения. Для человека с характером Робеспьера уже одно это служило достаточной причиной, чтобы затаить на жирондистов злобу, не говоря уже о враждебности, которую он питал к ним за прошлые обиды. Но на общественное мнение жирондисты не имели слишком большого влияния. Тут их можно было переиграть. И началась борьба за общественное мнение, и никто не проявлял в ней такой активности, как господин де Бац, который пользовался помощью и советами Андре-Луи. Именно Андре-Луи, прибегнув к своему писательскому дару, сочинял памфлеты, которые печатались в типографии «Ami du Peuple»[8] и широко циркулировали по Парижу. Они обвиняли жирондистов в контрреволюционном заговоре. Умеренность этих депутатов представлялась предательством; учреждение комиссии Двенадцати называлось попыткой стреножить Коммуну, единственная цель которой — уничтожение деспотии. В статьях проскальзывали тонкие намёки на то, что роялистские победы в Вандее, реакционные мятежи в Марселе и Бордо, поражение республиканской армии в Бельгии, окончившееся дезертирством генерала Дюмурье, явились результатом умеренности и слабости жирондистов в то время, когда национальная необходимость требовала самых жёстких, самых суровых мер. Таков был яд, старательно накачиваемый в Парижские вены, который и привёл в конце концов к восстанию парижан. Восемьдесят тысяч человек под командованием генерала Анрио, сидевшего на лошади с очевидной неловкостью, вышли поддержать требования Марата о выдаче двадцати двух предателей. Внезапно толпа пришла в движение, послышались крики: «Идут!» В дверях дворца показалась группа людей. Они вышли вперёд, за ними толпились другие. Общее число их составляло человек двести — значительная часть всего состава представителей. Во главе этих людей шёл высокий грациозный Эро де Сешель, нынешний президент Конвента. По своему обычаю он водрузил на голову украшенную пером шляпу, как всегда делал в зале, если ход заседаний нарушался беспорядками. Анрио на лошади выехал вперёд. Сешель остановился и поднял руку, призывая к молчанию. Он нёс в руке какую-то бумагу и, возвысив свой зычный голос, приступил к чтению. Это был декрет, только что принятый растерявшимися и ошеломлёнными законодателями. Он приказывал вооружённым мятежным силам немедленно покинуть площадь перед дворцом. Но как сказал Робеспьер (или Шабо?), «там, где нет страха, нет и добродетели». А правительство не располагало средствами, способными пробудить страх, который вселил бы в парижан добродетель. — Я приказываю вам подчиниться! — опуская бумагу, решительно потребовал Сешель. — Здесь приказываю я, Эро, — грубо ответил ему генерал. — Вы! — Сешель осёкся. За его спиной в рядах представителей послышался ропот негодования. — Чего хотят эти люди? У Конвента нет других мыслей и забот, кроме забот о народном благе. — Чего они хотят, Эро? Вы хорошо знаете, чего они хотят. — Генерал заговорил примирительным тоном. — Нам известно, что вы — хороший патриот, Эро, что вы принадлежите Горе. Вы готовы поручиться головой, что двадцать два предателя из Конвента будут выданы в течение двадцати четырёх часов? Президент остался непоколебимым. — Не дело народа, — начал он, — диктовать таким образом… Его голос потонул в рёве, внезапном, словно удар грома, и как слабеют и стихают вдали затяжные грозовые раскаты, так медленно стихала сейчас ярость толпы. Над морем голов взметнулись руки с оружием. Эро де Сешель не дрогнул. Из-за его спины испуганно выглядывали возбуждённые коллеги-депутаты. Они понимали, что оказались заложниками в том самом дворце, у которого десять месяцев назад выпустили на свободу ярость тех же самых толп. Анрио, который чувствовал себя в седле всё более неуютно, поскольку его боевой конь от шума стал проявлять норов, всё-таки ухитрился утихомирить Молоха. — Суверенный народ здесь не для того, чтобы слушать речи, — заявил он, — но для того, чтобы отдавать приказы. Сешель разыграл свою последнюю карту. Он выступил вперёд, выпрямился и властным жестом выбросил перед собой руку. Его голос прозвучал, словно боевая труба. — Солдаты! Именем Нации и закона я приказываю вам арестовать этого мятежника. Молох обуздал своё веселье и затаил дыхание, чтобы услышать ответ. Анрио выхватил саблю. — Мы не подчиняемся вашим приказам. Возвращайтесь во дворец и передайте депутатам требование народа. — Клинок над его головой вспыхнул молнией в ярком солнечном свете. — Канониры, по местам! Солдаты послушно засуетились около направленных на дворец пушек. Задымились запальные фитили. Эро де Сешель и кучка депутатов поспешно и неловко отступили и исчезли в здании дворца. Де Бац торжествующе рассмеялся, ему вторил хохот близстоящих. Ухмыляющиеся оборванцы с одобрением поглядывали на барона. Тут и там сыпались непристойные шутки. Барон ждал окончания этой трагикомедии. Вскоре его терпение было вознаграждено. Марат в окружении нескольких негодяев последовал за депутатами в зал Конвента, чтобы назвать двадцати двух представителей, исключения которых он требовал. Сопротивляться такой силе было бы бесполезно. Робеспьер и маленькая группка депутатов из партии Горы приняли декрет об аресте жирондистов. Основная часть собрания сидела в оцепенении, униженная и напуганная диктатом, которому они вынуждены были подчиниться. На этом Молох снял осаду, и членам Конвента, которые до тех пор фактически были узниками, разрешили разойтись. Они гуськом выходили из дворца под иронические приветствия и насмешки толпы. Барон де Бац покинул своё зрительское место и взял Андре-Луи под руку. — Первый акт окончен. Занавес. Пойдём, здесь больше нечего делать. Их подхватило людским потоком и понесло в прохладную тень сада, где они смогли, наконец, обрести свободу передвижений. Они прошли по террасе Фельянтинцев, улице Сен-Тома-дю-Лувр, и направились к улице Менар. Здесь, в самом сердце секции Лепельтье, барон арендовал на имя своего слуги, Бире-Тиссо, первый этаж дома номер семь. Учитывая сомнительное положение барона и Андре-Луи, место было выбрано очень удачно. Из всех секций Парижа секция Лепельтье отличалась наименьшей революционностью. Следовательно, её представители, продавая себя, испытывали мало угрызений совести. Андре-Луи уже имел представление, насколько широко раскинул свои сети де Бац. Он платил всем чиновникам, занимающим хоть сколько-нибудь значительную должность — от Потье де Лилля, секретаря Революционного Комитета секции, до капитана Корти, который командовал её Национальной Гвардией. По пути домой друзья, естественно, заговорили об утренних событиях. Андре-Луи довольно долго отмалчивался. — Вы не испытываете никаких сомнений? — мрачно спросил он наконец. — Никаких угрызений совести? — Угрызений совести?! — Ведь речь идёт о людях, самых чистых, самых лучших и праведных на этой галере. — Они уже не на галере. Они за бортом, а без них судно гораздо вернее налетит на скалы. Не это ли наша цель? — Да, верно. И всё же жестоко жертвовать такими достойными людьми… — Разве они проявили меньшую жестокость, когда пожертвовали королём? — Они не собирались посылать его на гильотину. Они не желали его смерти. Они надеялись спасти его, отсрочив приговор. Тем более бесчестно с их стороны было голосовать за его смерть. Трусливое деяние, призванное спасти их убывающую популярность. Фу! Приберегите свою жалость для более достойных объектов. Эта жалкая команда болтунов тем или иным путём всё равно бы пришла бы к тому же концу. Мы только укоротили их путешествие. — Но каков этот конец? — Мы его видели. Остальное неважно. Довольно странно осознавать, что они, все до единого, были создателями республики, на алтарь которой их теперь принесли в жертву. Ланжюине, основатель Якобинского клуба; Барбару, который поднял Марсель на подмогу революции; Сент-Этьен, автор гражданской конституции; Бриссо, который отравлял народ своими революционными сочинениями; Фоше, апостол революционной церкви. Все они объединились, чтобы опрокинуть трон. И вы, роялист, испытываете к этим людям сострадание? С ними покончено, как и со всякой возможностью установить в государстве законность и порядок. Сам способ их устранения говорит о крахе Конвента. С сегодняшнего дня великие законодатели стали рабами суверенной черни. Её величество толпа сегодня вкусила власти. Теперь она будет упражняться, в демонстрации силы, что неизбежно приведёт к гибели, ибо анархия всегда разрушительна. — После паузы гасконец схватил Андре-Луи за руку и добавил с ликованием в голосе. — Сегодня — величайший для монархии день с тех пор, как четыре года назад пала Бастилия. Оставшихся с лёгкостью сметут те же силы, которые устранили жирондистов. Он хлопнул угрюмого Андре-Луи по плечу. Во имя Господне, возрадуйтесь хотя бы собственной проницательности. Сегодня мы получили доказательства теории, которой вы поразили меня в Гамме. Глава XV. ПРЕЛЮДИЯ В тот день Андре-Луи и барон обедали с Бенуа, процветающим банкиром из Анже. В великолепно обставленном доме Бенуа на улице Дезорти, также как и в его добродушной упитанной физиономии, мало что свидетельствовало о приверженности их хозяина к уравнивающим доктринам демократии, хотя ему доставляла немалое удовольствие репутация её столпа. Если движения, жесты, произношение и обороты речи выдавали его плебейское происхождение, то держался он с благодушной барственностью. Богатство принесло Бенуа уверенность в себе и уравновешенность, которую даёт чувство собственной безопасности. Безопасность и надёжность его положения нисколько не пострадала от следующих друг за другом потрясений, которые будоражили страну. А ведь сколько достойных людей благородного происхождения были погребены под обломками! Но господин Бенуа помимо миллионов в сейфах обладал куда более ценным по тем неспокойным и опасным временам сокровищем. Его бухгалтерские книги содержали немало записей о сделках, заключённых от имени некоторых апостолов революции. Ни одна партия в государстве не могла похвастаться тем, что никто из её членов не прибегал к посредничеству Бенуа в различных деловых операциях; и выгода, которую они извлекали для себя — стань она достоянием гласности — могла бы навлечь смертельную опасность на их головы. Видные деятели революции рекомендовали друг другу банкира, характеризуя его как человека «надёжного». А Бенуа, со своей стороны, считал надёжным своё положение, поскольку держал этих патриотов заложниками своей безопасности. Он мог бы поведать миру истинную причину радения Дантона о принятии закона о неприкосновенности частной собственности; он мог бы во всех подробностях объяснить, как великий трибун и апостол равенства стал крупным землевладельцем в округе Арси. Он мог бы рассказать, как неразборчивый в средствах депутат Филипп Фабр, называющий себя д'Аглантеном, заработал тридцать шесть тысяч ливров на правительственном заказе на армейские сапоги, картонные подмётки которых мгновенно изорвались в клочья. Он мог бы раскрыть секрет Лакруа и по меньшей мере дюжины других народных представителей, которые пару лет назад были умирающими от голода стряпчими, а теперь вовсю наслаждались жизнью и держали собственных лошадей. Но Бенуа не зря считали надёжным человеком. Он никогда не упускал шанса укрепить свои гарантии, увеличив число драгоценных заложников. Словно жирный паук он плёл на улице Дезорти свою прочную паутину и опутывал ею мотыльков — казнокрадов, которых было немало среди голодных и алчных политиков. Впрочем, опутать их не составляло особого труда. По мнению де Баца, они только и ждали возможности поддаться соблазну. Из всех своих помощников по проведению подрывной кампании, которую задумал Андре-Луи, барон никого не ценил так высоко, как Бенуа из Анже. И, поскольку де Бац доказал банкиру, что их сотрудничество может оказаться взаимовыгодным, Бенуа, в свою очередь, тоже высоко ценил барона. Возможно также, что, будучи человеком проницательным, банкир не верил в долговечность существующего режима. И, избегая политики, он благоразумно обзавёлся друзьями в обоих лагерях. Сегодняшнее приглашение к обеду не было обычной светской любезностью. Земляк Бенуа Делонэ, представитель Анже в Национальном Конвенте, тоже получил приглашение банкира. Делонэ отчаянно нуждался в деньгах. Он имел несчастье поддаться чарам актрисы мадемуазель Декуан. Но Декуан стоила недёшево даже народному представителю. В недавнем прошлом очаровательная дива получила на этот счёт хороший урок. В течение нескольких месяцев она была любовницей вульгарного мерзавца Франсуа Шабо, ослеплённая по началу его выдающимся положением в партии Горы. Близкое знакомство с этим господином открыло ей, что блеск его политических талантов далеко не искупает неприглядность его привычек и убогости существования, к которому вынуждала Шабо нехватка денег. Поэтому мадемуазель Декуан решила, что их пути должны разойтись, и теперь Делонэ к своему отчаянию обнаружил, что связь с Шабо научила её требовательности и взыскательности. И депутат Делонэ, очень внушительного вида представительный сорокалетний мужчина, оказался достаточно прозорливым, чтобы разглядеть возможности, которые открывало перед ним его положение. Если его и мучили опасения, вправе ли народный представитель воспользоваться ими, то страсть к Декуан быстро заглушила его совесть. Но, чтобы делать деньги на операциях, возможность которых он углядел, требовался начальный капитал, а у Делонэ не было ничего. Поэтому он разыскал своего земляка Бенуа и попросил того о необходимой финансовой помощи. Бенуа такое партнёрство не привлекало. Но он сообразил, что Делонэ, возможно, отвечает требованиям барона, о которых тот как-то осторожно намекнул банкиру. — Я знаком с одним человеком, — сказал он Делонэ, — который располагает значительными средствами. Он всегда проявлял интерес именно к такого рода операциям. Думаю, вы с ним окажете друг другу услугу. Приходите ко мне пообедать на следующей неделе, я вас познакомлю. Делонэ с готовностью принял приглашение, и, когда де Бац и Андре-Луи вошли в богато обставленную гостиную банкира, они обнаружили, что депутат уже дожидается их. Одного взгляда на Делонэ было достаточно, чтобы понять — этот человек обладает огромной физической силой и энергией. Ростом немного выше среднего, он был необъятно широк в плечах и вообще отличался массивностью телосложения. При всём том, черты его лица были довольно тонкими, а рот — настолько маленьким, что гладкое круглое лицо со здоровым румянцем казалось почти детским, несмотря на седину в густых напудренных волосах. Но проницательность внимательных голубых глаз и высокий могучий лоб исключали всякую мысль о его инфантильности. Банкир, невысокий, цветущий, склонный к полноте крепыш, весь — от макушки напудренной головы до пряжек на туфлях — воплощение опрятности, весело повёл гостей к столу. Тут ничто не говорило о скудости запасов продовольствия, которая начала вызывать тревогу в Париже. За тушёной в красном вине форелью последовал сочный гусь по-ланжевински с трюфелями из Перигора в сопровождении выдержанного, пропитанного солнцем бордо. Ему и воздал сейчас должное Делонэ, намекнув на утренние события. — Можно почти всё простить парням из Жиронды ради винограда, который они выращивают. — Он поднял бокал к свету, с нежностью посмотрел на багрово-красную жидкость и вздохнул. — Бедолаги! Барон удивлённо приподнял брови. Он знал, что Делонэ считается стойким приверженцем Горы. — Вы их жалеете? — Можно позволить себе роскошь пожалеть тех, кто больше не способен навредить или помешать нам. — Голос представителя звучал мягко, но, как и всё остальное, наводил на мысль о недюжинной скрытой силе. — Сострадание в наши времена — удовольствие, особенно когда оно сопровождается чувством облегчения. Теперь, когда жирондисты повержены, я могу пожалеть их, прекрасно отдавая себе отчёт, что это гораздо лучше, чем если бы они жалели нас. Обед подошёл к концу, на смену бордо пришёл арманьяк, и только тогда банкир перешёл к делу. Он взял на себя роль адвоката своего земляка. — Я уже рассказал гражданину представителю о том, что вы, дорогой де Бац, видный делец и, в частности, заинтересованы в покупке крупных конфискованных поместий с тем, чтобы разбить их на участки и продавать порознь. Мне нет нужды говорить вам, что гражданин Делонэ мог бы оказать вам существенную помощь в этом предприятии, предоставив в ваше распоряжение сведения, которыми он располагает благодаря своему представительству. — О, нет, нет! Тут я вынужден вас поправить! — воскликнул депутат со всем пылом добродетели. — Такая формулировка может легко завести вас в заблуждение. Я не хочу сказать… В действительности я не думаю, что использование знаний, которые даёт мне положение в правительстве, можно назвать злоупотреблением доверия. В конце концов это распространённая практика, не только во Франции, но и повсюду. Но я предлагаю вам знания иного рода. Наш мир пропитан злобой, и поступки человека, особенно человека государственного, так легко неверно понять или истолковать. Сведения, которые я предлагаю, касаются исключительно ценности земель. Я вырос в деревне, и земля всю жизнь была особым объектом моего изучения. Эти знания я и готов предложить вам, гражданин де Бац. Вы меня понимаете? — О, вполне, — заверил барон. — Вполне. Не трудитесь продолжать объяснения. А что касается предлагаемых вами знаний, знаний, несомненно, исключительных, то я в них не нуждаюсь. Видите ли, я и сам неплохо разбираюсь в этом вопросе; в противном случае мне никогда бы не пришло в голову взяться за подобные операции. Мне безусловно жаль, что та область, где наше сотрудничество представляло бы для меня интерес, закрыта для вас по соображениям, которые я не вправе критиковать. — Вы хотите сказать, что считаете мои опасения безосновательными? — осторожно спросил Делонэ, словно хотел, чтобы его убедили, что это именно так. Но де Бац не собирался его ни в чём убеждать. Его ответ прозвучал крайне безучастно. — Не понимаю, кто пострадал бы, если бы я воспользовался сведениями, которые вы в состоянии мне предоставить. А с моей точки зрения там, где нет пострадавшей стороны, не может быть и угрызений совести. Но человеческая совесть — такой деликатный предмет! Я далёк от желания спорить с чувствами, которые, безусловно, заслуживают уважения. Делонэ впал в мрачную задумчивость. — Знаете, — сказал он, — вы представили мне точку зрения, которая никогда не приходила мне на ум. — Охотно верю, — ответил барон тоном человека, который считает тему скучной и желает поскорее её оставить. И они её оставили бы, если бы Андре-Луи не счёл, что ему пришло время вмешаться. — Извините за вмешательство, гражданин представитель, но, возможно, я помогу вам принять решение, если сообщу, что эти сделки в действительности выгодны государству. Таким образом оно получит готового покупателя на поместья, которые стремится ликвидировать. — Ах, да! — теперь Делонэ выказывал столько же рвения, сколько раньше неохоты. — Это верно, очень верно. Такой аспект дела я ещё не рассматривал. Бенуа незаметно подмигнул барону. — Позвольте мне всё обдумать, гражданин де Бац, и, возможно, впоследствии мы обсудим этот вопрос ещё раз. — Как вам будет угодно, — сказал барон совершенно безразличным тоном, который кого угодно мог довести до исступления. Когда друзья в тот вечер возвращались домой, на улицу Менар, Андре-Луи пребывал в превосходном расположении духа. — Эта рыбка клюнет, — заверил он барона, — Можете подсечь её, когда угодно, Жан. — Я понимаю. Но он в конечном счёте — мелкая сошка, Андре. Я метил в кого-нибудь покрупнее. — Не всё сразу, Жан. Нетерпение к добру не приводит. Согласен, Делонэ — мелкая рыбёшка. Но он послужит нам наживкой для добычи покрупнее. Не пренебрегайте им. Если воспользоваться другой метафорой, считайте его первой ступенькой лестницы, по которой мы доберёмся до вершин Горы. Или, если угодно, первой овцой, которая покажет нам брешь в стене. — К дьяволу ваши метафоры! — Тем не менее, держите их на уме. Они дошли до дома номер семь по улице Менар. Де Бац открыл калитку в воротах для экипажей, и они вошли во внутренний дворик скромного дома. Внутри, на ступеньке сидел плотный неопрятный тип в слишком большой для него треуголке с трёхцветной кокардой. При виде барона, он встал и выбил о каблук пепел из глиняной трубки. — Гражданин Жан де Бац, ci-devant[9] барон де Бац? — окликнул он грубо гасконца. — Я — Жан де Бац. А вы кто такой? — Меня зовут Бурландо. Офицер муниципальной полиции. Это заявление прозвучало весьма зловеще, но на барона оно не произвело ровно никакого впечатления. — И какое же у вас ко мне дело, гражданин муниципал? Грязноватая физиономия офицера помрачнела. — У меня есть к вам несколько вопросов. Лучше бы нам войти в дом. Но как пожелаете… — Заходите, если угодно, — безразлично сказал барон. — Надеюсь, вы не станете тратить моё время впустую, гражданин. — Это мы вскоре увидим. Они поднялись по лестнице и остановились у двери. Несмотря на тревогу, Андре-Луи не мог не восхищаться безупречным самообладанием барона. Де Бац постучал, и дверь мгновенно открылась. Их встретил Бире-Тиссо, слуга барона, невзрачный человечек с худым зеленоватым лицом, проницательными тёмными глазами и широким ртом клоуна. Де Бац прошёл в небольшой салон, следом за ним шёл Бурландо, и Андре-Луи замыкал шествие. Муниципал хотел было помешать Андре войти, но барон осадил чиновника. — Это мой друг, гражданин Моро. Можете свободно говорить при нём. Хвала Господу, у меня нет секретов. Закрой дверь, Андре. Итак, гражданин муниципал, я к вашим услугам. Бурландо неспешно прошёлся по изысканному маленькому салону, обвёл взглядом позолоченную мебель, пушистый ковёр, севрский фарфор и остановился перед овальным зеркалом, висящим над камином, спиной к окну. — А, Моро. Что ж, ладно. Мне сказали, что он ваш помощник. — Совершенно верно, — подтвердил де Бац. — Итак? Ввиду такой напористости Бурландо сразу перешёл к делу. — Мне сообщили, что вы, гражданин ci-devant, ведёте антигражданский образ жизни. Я узнал, что вы встречаетесь с личностями, не пользующимися доверием нации. — С какой же целью, по вашим сведениям, я с ними встречаюсь? — Как раз это я и надеялся выяснить у вас. Когда вы мне ответите, я буду знать следует ли мне передать сведения о вас комитету общественной безопасности. Позвольте взглянуть на вашу карточку, гражданин. Де Бац немедленно протянул ему карточку — удостоверение личности, выданную секцией, на территории которой он проживал. Недавний указ предписывал каждому гражданину получить такое удостоверение. — И вашу, гражданин, — с начальственной бесцеремонностью обратился чиновник к Андре-Луи. Обе карточки были в полном порядке. Их выдал владельцам Потье де Лилль, секретарь секции, которому барон платил. Бурландо вернул их без комментариев. Но подлинность документов не сбила с него спеси. — Итак, граждане, что вы имеете сказать? Вы ведь не станете прикидываться патриотами здесь, в этой роскошной квартирке? Андре-Луи рассмеялся ему в лицо. — Вы находитесь под властью распространённого заблуждения, мой друг, будто грязь — доказательство патриотизма. Если бы это было так, вы стали бы великим патриотом. Бурландо опешил. — Вот как! Вы смеете брать со мной подобный тон! Но мы ещё разберёмся в ваших… делах. Мне донесли, что вы — агенты… иностранной державы. — Ага! Несомненно, члены Австрийского комитета, — холодно ответил де Бац. Он намекал на мнимую организацию, о существовании которой несколько месяцев назад заявил представитель Шабо и стал всеобщим посмешищем. — Ей-богу, если вы хотите посмеяться надо мной, то лучше сначала вспомните: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Можете продолжать. И всё-таки, должен ли я донести на вас, или вы представите мне причину, по которой не следует этого делать? — А какая причина вас удовлетворила бы? — поинтересовался де Бац. — Эти… встречи. Зачем, если не в целях заговора, вы их устраиваете? — Я что, единственный в Париже принимаю гостей? — Гостей! Значит, гостей. Но они не простые гости. Они приходят слишком часто и всегда в одно и то же время. Это одни и те же люди. Таковы мои сведения, отрицать их бесполезно, и не трудитесь мне лгать. Барон резко сменил тон. — Вы воспользуетесь дверью, или мне вышвырнуть вас в окно? На чиновника словно вылили ушат ледяной воды. Он отшатнулся, но, едва оправившись, снова воинственно выпятил грудь. — Чёрт побери! Проклятый аристократишка… Барон широко распахнул дверь салона. — Прочь отсюда, слизняк! Убирайся в свою навозную кучу! Марш! — Святая гильотина! Посмотрим, что вы запоёте, когда предстанете перед комитетом, — произнёс побагровевший муниципал, направляясь к выходу. Он шёл нарочито медленно, как будто спасая свою честь и гордость. — Мы ещё преподадим вам урок, проклятые изменники! Вы ещё поплатитесь за свои аристократические замашки. Меня зовут Бурландо! Вы ещё вспомните это имя. — И он убрался восвояси. Хлопнула дверь на улицу. Андре-Луи улыбнулся, но во взгляде его читалось неодобрение. — Я бы предпочёл обойтись с ним по-другому. — Он заслужил куда большего. Следовало вышвырнуть его без предупреждения. Беспардонный мерзавец! Пусть себе идёт в комитет — Сенар сделает своё дело. — Не поспеши вы, я дал бы Сенару веский повод разделаться с этим невежей. Ну да ладно, думаю, случай ещё представится. Он непременно вернётся, чтобы отомстить. Но вам, Жан, следовало обуздывать свой горячий нрав. — Обуздывать свой нрав перед ничтожеством! — Барон фыркнул. — Ладно, довольно о нём. Где там Ланжеак? Он вызвал Тиссо. Господин де Ланжеак, оказывается, ещё не приходил. Барон бросил взгляд на севрские часы и выругался. — Ничего удивительного, — сказал Андре-Луи. — Этот молодой человек совершенно не пунктуален. И совершенно нам не подходит. Если это типичный агент д'Антрага, то неудивительно, почему регент пользуется столь ничтожным влиянием при дворах Европы. Лично мне такой не нужен даже в качестве лакея. Наконец в комнату ворвался запыхавшийся Ланжеак. Мало того, что он опоздал, он ещё с беспримерной отвагой вырядился в сюртук с чёрными полосами на жёлтом фоне и обвязался шарфом, который Андре-Луи язвительно уподобил снежной лавине. — Кажется, вам нравится привлекать к себе внимание. Что ж, одобрение Национальной вдовы вы заработали. Она питает слабость к чрезмерно кокетливым молодым господам. Ланжеак разозлился. Он давно проникся к Андре-Луи неприязнью — Моро неизменно награждал его насмешками всякий раз, когда Ланжеак того заслуживал. А случалось это нередко. — Можно подумать, будто сами вы похожи на санкюлота. — Упаси Бог. Но и зебре не подражаю. В девственном лесу такое сходство было бы уместно, но в Париже чересчур бросается в глаза. Полагаю, человека вашего рода занятий могли бы обучить держаться в тени. Вы слышали о том, что в стране революция? Неудивительно, что муниципальные чиновники, глядя на посетителей экс-барона де Баца, начали относиться к нему с подозрением. Ланжеак ответил невразумительным ругательством, за что тут же заработал выговор ещё и от барона. — Моро прав. Своим платьем вы афишируете ваши антиреспубликанские взгляды. А заговорщику следует во всём проявлять осмотрительность. — Для благородных заговорщиков даже осмотрительность должна оставаться в рамках благородства, — заявил недалёкий дворянин. — Только не для дураков, — бросил Андре-Луи. — Нет, вы переходите всякие границы! Я возмущён, Моро! Вы нестерпимы! Нестерпимы, понимаете? — Может быть, вы ждали одобрения своего исключительно дурацкого заявления, которым оправдываете исключительно дурацкий поступок? Жаль, но придётся вам всё-таки меня терпеть. — Не пора ли нам перейти к делу? — вмешался де Бац. — Полагаю, вам есть о чём сообщить, Ланжеак. Вы виделись с Кортеем? Вопрос отвлёк обиженного в лучших чувствах благородного заговорщика от выяснения отношений. — Я только что от него. Дело назначено в ночь на пятницу. Де Бац и Моро подались вперёд, жадно внимая Ланжеаку, который перешёл к изложению подробностей. — Кортей заступит в караул у Тампля в полночь. Он отобрал двадцать человек и клянётся, что каждому из них можно доверять. Мишони будет дежурить в тюрьме и ждать нас. Кортей уже с ним виделся. Мишони устранит с дороги других муниципалов. Он за это отвечает. Кортей хотел бы как можно скорее обсудить с вами последние приготовления. — Естественно, — сказал де Бац. — Я увижусь с ним завтра. У нас будет два дня, а мы при необходимости можем приготовиться за два часа. — Есть для меня ещё какие-нибудь поручения? — спросил Ланжеак несколько обиженно. — Пока нет. Вы вместе с отрядом Моро прикроете отступление. Сбор на улице Шарло в одиннадцать часов. Смотрите, не опоздайте. Мы будем сопровождать августейших дам и дофина до дома Русселя на улице Гельвеция. Надеюсь, через пару дней удастся вывезти их из Парижа. Но об этом я позабочусь позже. А сейчас вы свободны, Ланжеак, до одиннадцати часов ночи с четверга на пятницу. Глава XVI. УЛИЦА ШАРЛО Когда капитан Корти, командир национальной гвардии от секции Лепельтье, снимал форму, он возвращался в свою бакалейную лавочку на улице Закона. Добропорядочный гражданин и монархист в душе, он записался в гвардию секции, когда та была ещё целиком монархической. Когда же на смену монархистам пришли республиканцы, он не оставил службу из благоразумия. Поскольку в рядах гвардии оставалось ещё порядочно людей, разделявших его взгляды, Корти сумел набрать маленький отряд для назначенного на пятницу предприятия. Секции Парижа по очереди обеспечивали охрану Тампля, куда были заключены августейшие узники, и в пятницу наступала очередь секции Лепельтье. В полномочия капитана гвардии входил отбор людей для дежурства, и Корти назначил двадцать человек — участников заговора во спасение королевы. Они должны были взаимодействовать с бароном де Бацем и сержантом Мишони, муниципальным офицером, ответственным за охрану внутри тюрьмы. План, разработанный в мельчайших подробностях, был крайне прост. Охранники в Тампле не имели привычки обременять себя чрезмерной бдительностью, поскольку замки, засовы и патрули Национальной гвардии за стенами делали её излишней формальностью. Поэтому лишь один из них, подчиняясь приказу Комитета общественной безопасности, нёс караул в комнате, отведённой узникам из королевской семьи. Другие же обычно отправлялись в Зал Совета, откуда часовой в случае необходимости мог вызвать их окликом, и там до утра играли в карты. В пятницу ночью Мишони сам должен был заступить на дежурство по охране узников. Он взялся обеспечить, чтобы восемь его муниципалитетских сотоварищей не приближались к покоям. Он должен был передать трём царственным дамам мундиры Национальной гвардии, которая в полночь приступала к несению караула. В этот час отряд из двенадцати человек постучится в ворота Тампля. Привратник примет их за патруль, совершающий обход с проверкой внутри тюрьмы, и не станет чинить препятствий. Они поднимутся в башню, где расположена комната королевы, свяжут Мишони и, чтобы всё выглядело так, будто он подвергся нападению, заткнут ему рот кляпом. Потом, окружив трёх переодетых дам и малолетнего дофина, они спустятся по лестнице и выведут их из тюрьмы. Навряд ли сонный привратник заметит, что патрульных стало больше. А если и заметит, тем хуже для него. На этот случай приказ де Баца был категоричен: если кто-нибудь окликнет заговорщиков до выхода за ворота Тампля, любопытного надлежит как можно тише успокоить холодной сталью. Миновав ворота, патруль свернёт за угол на улицу Шарло. Тут их будет ждать маленький отряд Андре-Луи. Он проводит королевскую семью во внутренний дворик, где Бальтазар Руссель будет держать наготове карету, дабы отвезти беглецов в свой дом на улице Гельвеция на окраине Парижа. Там бывшие узники укроются, пока не утихнет суматоха и не представится возможность вывезти их в сельский дом Русселя в Бри-Конт-Робер. Задача Корти и его людей — держаться подальше от лже-патруля, который их заменит. Впоследствии их могут наказать за недостаток бдительности, но едва ли обвинение будет более тяжким. На другой вечер после визита Ланжеака де Бац и Андре-Луи посетили лавку Корти, чтобы окончательно обо всём договориться с капитаном-бакалейщиком. Сержант Мишони уже ждал их в лавке вместе с Корти. Во время разговора Андре-Луи, случайно взглянув в окно, заметил на улице широкий силуэт в огромной треуголке. Обладатель шляпы пристально всматривался в тускло освещённую витрину, словно обследовал выставленные товары. Андре-Луи отошёл от остальных и неспешно прошёлся до двери. Он достиг её как раз вовремя, чтобы увидеть, как обрюзгшая фигура поспешно удирает по улице Сыновей Сен-Тома. Де Бац закончил разговор и присоединился к другу. Андре-Луи сообщил ему неутешительную новость: — Мы под наблюдением нашего приятеля Бурландо. Должно быть, он следил за нами от улицы Менар. Де Бац отнёсся к сообщению легкомысленно. — Ну что ж, значит он видел, как мы делали покупки. — А потом может связать увиденное с Корти и, не исключено, с Мишони. — В таком случае придётся уделить ему некоторое внимание. А пока его дело может потерпеть, у нас есть более неотложные. Более неотложные дела были улажены в течение следующих 24 часов, и в пятницу ночью Андре-Луи мерил шагами улицу Шарло неподалёку от Тампля. За компанию с ним прохаживались Ланжеак и маркиз де Ла Гиш — тот самый человек, что вместе с Бацем пытался спасти короля. Вся троица время от времени оказывалась напротив пещерообразных ворот дома номер двенадцать, за которыми в запряжённой карете ждал своего часа юный Бальтазар Руссель. В сиреневом июньском небе взошла почти полная луна. Уличных фонарей в тот вечер не зажигали. Андре-Луи и его спутники выбрали теневую сторону улицы. В этот полночный час они были не единственными нарушителями сонного спокойствия. Их путь то и дело пересекал маршрут другой прогуливающейся троицы в составе Дево, Марбо и шевалье де Ларнаша. Один раз, услышав тяжёлую поступь приближающегося патруля, все шестеро с едва ли не сверхъестественным проворством исчезли в тени подъездов, чтобы вновь возникнуть, когда шаги солдат заглохли в отдалении. Полночь миновала; вся шестёрка сошлась на углу улицы Тампля и приготовилась к неминуемо надвигавшимся событиям, участниками которых им предстояло стать. И события не замедлили произойти, только вот не совсем те, которых ожидали наши смельчаки. В тот день Бурландо был очень занят. Он предстал с донесением перед Революционным комитетом своей секции. По случайности на территории той же секции находился Тампль. Сообщение Бурландо привлекло внимание одного из членов комитета, сапожника по имени Симон. Этот напыщенный и жадный до славы фанатик отправился с полученными сведениями в Комитет общественной безопасности при Тюильри. Там он заявил, что пришёл сообщить комитету о контрреволюционном заговоре, организованном бывшим бароном де Бацем. По имеющимся сведениям де Бац подозрительно часто общается с бакалейщиком по имени Корти, который, между прочим, командует Национальной гвардией секции Лепельтье. Замечено также, что другой частый посетитель Корти — муниципальный офицер Мишони, который несёт охрану в Тампле. Как раз вчера вечером Корти, Мишони, де Бац и человек по имени Моро проводили какое-то совещание в лавке бакалейщика. — Вот всё, о чём сообщил нам наш информатор, — заключил гражданин Симон. — Но я не дурак, граждане. У меня, благодарение Господу, есть мозги, и они немедленно подсказали, что за всем этим кроется подозрительная и опасная комбинация. Полдесятка членов Комитета общественной безопасности, спешно собравшихся, чтобы выслушать срочное, по утверждению сапожника, заявление, не были склонны принимать его всерьёз. В отсутствие президента комитета его кресло занимал представитель Лавиконтри, и случилось так, что этот человек был одним из помощников де Баца, а Сенар, секретарь и фактотум комитета, голос которого тоже имел немалый вес, получал от барона деньги. При упоминании барона оба насторожились. Когда приземистый, неопрятный, вызывающий неприязнь Симон закончил своё выступление, Лавиконтри, желая повлиять на мнение коллег по комитету, рассмеялся. — Честное слово, гражданин, если это всё, что ты имел сообщить, лучше бы ты сначала убедился, что эти люди не покупали в лавке товар. Симон насупился. Его маленькие крысиные глазки-бусинки вспыхнули злобой. — Это не тот вопрос, к которому можно отнестись легкомысленно. Я прошу вас всех не забывать, граждане, что названный бакалейщик время от времени патрулирует Тампль, а Мишони несёт там охрану регулярно. Неужели вам в связи с этим ничего не приходит на ум? — Тогда их знакомство естественно, — осторожно заметил Сенар. — Ага! А с де Бацем? С этим иностранным агентом? Что они делали в закрытой лавке вместе с де Бацем и вторым субъектом — его постоянным компаньоном? — Откуда ты знаешь, что де Бац — иностранный агент? — спросил кто-то из членов комитета. — Таковы сведения, которые я получил. Лавиконтри развил вопрос коллеги. — А какими доказательствами ты можешь подкрепить столь серьёзное обвинение? — Разве можно предположить, что ci-devant аристократ, ci-devant барон приехал в Париж по другому делу? — В Париже довольно порядочное число ci-devants, гражданин Симон, — вмешался Сенар. — Ты считаешь, что все они — иностранные агенты? Если нет, то почему же ты выделил именно гражданина Баца? У Симона чуть пена изо рта не пошла от злости. — Потому что он стакнулся с сержантом, который отвечает за охрану Тампля, и с капитаном Национальной гвардии, который должен нести там сегодня караул! Пресвятой Боже! Вы до сих пор в этом ничего подозрительного не находите? Вероятно, Лавиконтри в конце концов отмахнулся бы от назойливого доносчика и отослал бы его прочь. Но один из членов комитета занял другую позицию. Он решил, что следует немедленно послать за Мишони и задать ему несколько вопросов. Другие согласились, и Лавиконтри не осмелился возражать. В результате в начале двенадцатого ночи раздувшийся от важности гражданин Симон в сопровождении полудюжины сотоварищей из своей секции постучал в ворота Тампля. Он показал ордер, выданный ему Комитетом общественной безопасности, и сразу же поднялся в башню, в комнату королевы, дабы убедиться, что там всё в порядке. Он молча оглядел трёх дам в чёрном, занимавших это безрадостное помещение, и спящего на низкой кроватке мальчика — по прежнему закону нынешнего короля Франции. Потом сапожник перенёс внимание на Мишони. Он показал ему приказ, предписывающий сержанту временно передать свои обязанности предъявителю этой бумаги, а самому безотлагательно предстать перед Комитетом общественной безопасности, собравшимся специально, чтобы его выслушать. Мишони, долговязый нескладный парень, не сумел скрыть испуга. На его открытом добродушном лице отразилась мучительная тревога. Он немедленно пришёл к заключению, что заговорщиков предали. Но опасность, нависшая над собственной жизнью, беспокоила его меньше, чем мысль о жестоком разочаровании, постигшем высокородных дам, на долю которых и так выпало столько тяжких испытаний. Крах надежды на их освобождение, казавшееся таким близким, Мишони воспринял как утончённую жестокость судьбы. Тревожила его и участь де Баца, который, возможно, в эту самую минуту направлялся прямо в ловушку. Сержант гадал, как бы ему предупредить барона, но Симон, пристально всматривавшийся в Мишони своими близко посаженными бусинками, положил конец мучительным поискам выхода. Он сообщил Мишони, что отправит его в комитет под стражей. — Значит, это арест? — вскричал испуганный сержант. — В вашем приказе ничего такого не сказано! — Пока не арест, — ответил Симон, улыбаясь одними губами. — Простая предосторожность. Мишони позволил себе выказать гнев. — И на каком же основании? — На основании моего здравого смысла. Можешь потребовать, чтобы я отчитался в своих действиях перед комитетом. И вот Мишони, подавляя ярость и страх, сопровождаемый двумя полицейскими, покинул Тампль, а Симон остался исполнять его обязанности по охране узников. Прочим охранникам, уже предвкушавшим приятную ночь за карточной игрой, было велено занять свои посты на лестнице и у дверей заключённых, что давно уже никто не делал, поскольку такая предосторожность казалась излишней. Когда за несколько минут до полуночи прибыл лже-патруль, старательный Симон находился снаружи в тюремном дворе. Двенадцать солдат во главе с лейтенантом вступила в ворота тюрьмы. За ними по пятам быстрым шагом вошёл человек в неприметном штатском платье. Его лицо скрывала тень широкополой шляпы. Часовой окликнул штатского, и тот предъявил ему какой-то документ. Читать часовой не умел, но официальное происхождение бумаги не вызывало сомнений, да и круглая печать Конвента была ему знакома. Неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы вперёд не вылез Симон в сопровождении своих подручных из патриотов, которым он на случай предполагаемой измены Корти приказал держаться поближе. — Ты кто, гражданин? — вопросил упивавшийся своей значительностью сапожник. Незнакомец с ладной сухощавой фигурой стоял перед ним неподвижно и, судя по всему, отвечать не собирался. Часовой вручил Симону бумагу и поднял фонарь. Документ оказался приказом Комитета национальной безопасности, предписывающий гражданину Дюмо — практикующему врачу посетить в Тампле дофина и немедленно доложить Комитету о состоянии здоровья узника. Симон внимательно перечитал приказ и убедился, что в нём всё в порядке — печать и подпись стояли в надлежащих местах. Но сапожника это никоим образом не удовлетворило. Подобно всем ничтожествам, внезапно дорвавшимся до власти, он склонен был проявлять чрезмерную дотошность там, где простой чиновник ограничился бы соблюдением формальностей. — Странное время для подобного визита, — прорычал он недоверчиво, возвращая бумагу владельцу. — Я должен был прийти несколько часов назад, — последовал быстрый ответ человека в штатском, — но у меня и других, не менее важных, чем отродье Капета, хватает пациентов. А доклад должен быть представлен завтра к утру. — Странно! Чертовски странно, — пробормотал Симон, который никак не мог взять в толк, почему комитетчики ничего не сообщили ему о существовании такого приказа. Он взял из рук часового фонарь и поднёс к лицу незнакомца, скрытому тенью полей чёрной шляпы. Увидев лицо врача, сапожник отпрянул. — Де Бац! — вскричал он и, грязно выругавшись, приказал: — Арестовать этого человека! — И сам бросился вперёд на псевдодоктора. Удар ноги в живот отбросил патриота назад, и Симон упал спиной на булыжную мостовую. Фонарь разлетелся вдребезги, и, прежде чем Симон, у которого перехватило дыхание, успел подняться, барон исчез. Солдаты патруля помогли сапожнику встать, заботливо поддерживали его под руки и расспрашивали обеспокоенно, не ранен ли гражданин. Проклиная их на чём свет стоит, Симон рвался из рук солдат и наконец освободился. — За ним! — завопил он. — За мной! — И нырнул в ворота, а за ним по пятам свора подручных. Лже-лейтенант, рослый парень по имени Буассанкур решил, что он дал барону приличную фору на старте, и тот успел добежать до спасительного крова в доме номер двенадцать по улице Шарло. Поскольку тревога, поднятая Симоном, подняла охранников, высыпавших в тюремный двор, Буассанкур почёл за лучшее удалиться и спокойно увёл за собой патруль, предоставив привратнику объясняться что да как. Он не мог последовать за Симоном, потому что у того могли возникнуть к нему вопросы. Если бы Буассанкуру и его людям пришлось объясняться, неизвестно, к каким это привело бы последствиям и для них, и, возможно, для Корти. «Лейтенант» рассудил, что при любых обстоятельствах лучше всего увести «патруль» в противоположную сторону, а потом разбежаться поодиночке. Ясно, что операция, запланированная на сегодняшнюю ночь, провалилась. Что касается де Баца, предположение Буассанкура частично оказалось верным. Барон бросился бежать к улице Шарло. Он руководствовался скорее инстинктом, нежели здравым смыслом. Слишком велико было его замешательство, чтобы он мог рассуждать трезво. Барон понимал только, что по случайности или из-за предательства его тщательно подготовленный план не сработал, а у него самого земля горит под ногами. Никогда, даже в роковое утро казни короля барон не чувствовал себя так скверно. Если его схватят (фактически на месте преступления), ему определённо придёт конец. Никакие попытки влиятельных знакомых не избавят его от необходимости объяснить, зачем он пытался получить доступ к августейшим узникам. Следовательно, единственное спасение — в скорости. Де Бац бежал так, как никогда в жизни ещё не бегал, и всё-таки погоня приближалась. Для шестерых помощников полковника, собравшихся на перекрёстке улицы Тампля, топот бегущих ног был первым указанием на то, что настало время действовать и действия будут совсем иного рода, нежели ожидалось. Их беспокойство быстро переросло в тревогу. Следом за топотом раздался крик, отборная брань и быстро нарастающий шум, свидетельствовавший о погоне. Прежде чем Андре-Луи успел сообразить, что ему следует предпринять, преследуемый, в котором он узнал барона, поравнялся с ними, в нескольких крепких выражениях объявил о провале и приказал спасаться. Произнеся почти на бегу свою короткую речь, полковник первым нырнул в тёмную пасть улицы Шарло. Остальные в бездумном порыве последовали было за ним, но Андре-Луи их остановил. — Назад! Надо задержать погоню! — сдавленно крикнул он. — Прикроем его отступление. Заговорщики опомнились и сообразили, что таков, действительно, их долг. Чем бы это им ни грозило, жизнь барона необходимо спасти. Минутой позже показались преследователи — полдесятка нескладных вояк под предводительством колченогого Симона. Андре-Луи с облегчением увидел, что ему с товарищами предстоит иметь дело со штатскими, поскольку в глубине души опасался, что против штыков долго не продержаться. Симон принял заговорщиков за случайных полуночников и воззвал к ним властно и уверенно: — Ко мне, граждане! Хватайте мерзавца! Это гнусный изменник! Со своими приспешниками сапожник снова ринулся вперёд — видимо, рассчитывая на безоговорочное повиновение. Но к его удивлению шестеро, преградившие ему путь, не двинулись с места. Отлетев от них как от стены, гражданин Симон разразился яростными воплями: — Именем закона! Прочь с дороги! Мы агенты Комитета общественной безопасности! Андре-Луи смерил агентов насмешливым взглядом. — Вот как! Агенты Комитета общественной безопасности. Так может назваться кто угодно, любая шайка разбойников. — Он выступил вперёд и повелительно обратился к Симону. — Твой мандат, гражданин! Да будет тебе известно, я сам агент Комитета. Уловка, призванная выиграть время, сработала как нельзя лучше. Несколько драгоценных мгновений оцепеневший Симон таращился на Андре-Луи в полном изумлении. Потом спохватился и понял, что если не поспешит, барону удастся скрыться. — Помогите мне в поимке этого негодяя, а потом можно будет познакомиться поближе. Вперёд! — И он снова попытался протиснуться между товарищами Моро, но его опять грубо отпихнули назад. — Ну-ну! Не так резво! Я бы предпочёл познакомиться с тобой сейчас, если не возражаешь. Где твой мандат, гражданин? Предъяви, или мы отведём тебя на пост секции. Симон грязно выругался. В нём уже просыпалось подозрение. — Боже! Да вы же, наверно, из той же шайки изменников! Твой-то мандат где? — Вот он. Моро сунул руку в карман сюртука. Он покопался в кармане, продолжая тянуть время, а когда наконец это стало опасно, вынул руку со стиснутым в ней за ствол пистолетом. Рукоятка пистолета мгновенно обрушилась на голову гражданина Симона, который сразу словно куль осел на мостовую и затих. — Держи их! — крикнул Андре-Луи и ринулся на врагов. В то же мгновение одиннадцать человек сцепились в общий мельтешащий клубок тел. Они боролись, извивались, наносили удары и размахивали ножами. Хриплые голоса слились в единый задыхающийся крик ярости. Раздался выстрел. Улица проснулась. Распахнулись окна, кое-где даже пооткрывались двери. Андре-Луи, отчаянно отбивавший атаку, которая, казалось, сосредоточилась на нём, внезапно краем глаза уловил свет фонарей и стальной блеск штыков, показавшихся из-за угла на перекрёстке с Бретонской улицей. Патруль бегом устремился к месту потасовки. В первую секунду Моро подумал, а вдруг это Корти со своими людьми или даже Буассанкур. Любой из двух вариантов означал спасение. Но, ещё быстрее сообразив, что патруль появился не с той стороны и для надежды нет оснований, велел своим помощникам бежать врассыпную. — Спасайтесь! Вперёд! И каждый за себя! Он повернулся было, чтобы показать пример, но тут один из молодцев Симона исхитрился прыгнуть ему на спину и повалил наземь. Андре-Луи в падении извернулся, выхватил левой рукой второй пистолет и выстрелил. Пуля не задела напавшего, но попала в ногу другому противнику и вывела его из строя. Теперь на ногах осталось только два патриота, и оба они вцепились в Андре-Луи. К ним вяло присоединился едва очухавшийся Симон. Из троих оставшихся один сидел, прислонившись к стене и держась за проломленную голову, другой валялся ничком посреди улицы, а третий, покалеченный пулей, завывал где-то неподалёку. У роялистов погиб шевалье де Ларнаш, сражённый ударом ножа в сердце, четверо к моменту подхода патруля словно испарились, а Андре-Луи наконец угомонили дубинкой по голове, и теперь он лежал без движения. Побегу основной группы немало способствовало то обстоятельство, что сержант патруля, не успев разобраться что к чему, приказал своим солдатам окружить нарушителей спокойствия, а гражданин Симон, представший перед ним, ещё не вполне оправился от контузии и соображал весьма туго. В первую минуту вся его умственная деятельность сосредоточилась на ответе сержанту, который потребовал удостоверения личности. Сапожник протянул ему свой мандат. Сержант принялся внимательно изучать документ. — Что ты здесь делал, гражданин Симон? — Что я здесь делал? Ах да! Что я делал здесь, к чертям собачьим! — Он едва не задохнулся от ярости. — Я сокрушал роялистский заговор, вот что! Заговор с целью спасти вдову Капет и её щенка! Если б не я, её… дружки-аристократы уже вытащили бы их из тюрьмы. И ты ещё спрашиваешь, что я здесь делаю! А тем временем проклятые мерзавцы скрылись! Все, кроме этой падали и этого негодяя, которого мы оглушили. Сержант воспринял его слова с недоверием. — Заговор? Освободить из тюрьмы королеву! Да как бы им это удалось? — Как? Как?! — Недоверие вконец разъярило гражданина Симона. — Отведите меня в штаб-квартиру секции. Я буду объясняться там, разрази меня гром! И пусть твои люди отнесут туда проклятых аристократов. Не дай Бог ему ускользнуть! Я имею в виду живого. Пусть хоть один из паразитов да попадёт на гильотину. Глава XVII. В ШАРОННЕ На окраине деревушки Шаронна, в пяти милях от Парижа, почти сразу за парком Баньоле барон де Бац приобрёл себе симпатичный домик, который некогда, в дни Регентства служил охотничьим павильоном. В 1793 году здесь поселилась талантливая Бабетта де Гранмезон, в недавнем прошлом певица итальянского театра. Формально дом принадлежал её брату Бюретту, почтмейстеру из Бове. Бюретт служил барону де Бацу прикрытием. Проницательность барона подсказала ему, что собственность дворян, эмигрировали они или остались во Франции, обречена на конфискацию. Полагаясь на свой дар предвидения, который как правило его не подводил, де Бац устроил фиктивную продажу имения Бюретту, справедливо полагая, что тот не станет досаждать ему своими притязаниями. В этом сельском уголке и собрались на следующий день после неудачной попытки спасти королеву все уцелевшие в драке на улице Шарло. В ту ночь барону удалось беспрепятственно добраться до убежища в доме номер двенадцать. Туда же, спустя несколько часов, когда тревога улеглась, добрались один за другим и остальные четверо заговорщиков. Они оставались там до утра. Барон счёл за лучшее на несколько дней исчезнуть из города и отправился в Шаронну. Покинул он его через ворота Барье, поскольку опасался ехать через ворота Бастилии, откуда вела прямая дорога. Следуя приказу де Баца, его помощники добирались туда по отдельности. Ланжеак прибыл уже ближе к вечеру, на несколько часов позже остальных. Этот верный долгу молодой человек решил известить о ночных событиях главного агента д'Антрага в Париже де Помелля. Ланжеак вошёл и увидел де Баца, Дево, Буассанкура, Ла Гиша и Русселя сидящими за столом в обществе Бабетты де Гранмезон — красивой смуглокожей молодой дамы, преданной барону душой и телом. Вся компания пребывала в унынии, но тяжелее всех было де Бацу. Его детище — тщательно подготовленный побег провалился, судя по всему, из-за какой-то нелепой случайности. Но едва ли не больше барона мучила мысль о судьбе Андре-Луи, которого он успел полюбить и храбрости которого был обязан своим спасением. Увидев Ланжеака, все встрепенулись в надежде услышать последние новости. Де Бац устремил на молодого человека нетерпеливый взгляд. Ланжеак в ответ на немой вопрос пожал плечами. — Я не выяснил ничего определённого. Но оснований для надежды никаких. Де Бац выказывал признаки сильнейшего нетерпения. Лицо его побледнело, глаза покраснели. — Он хотя бы жив? Ответ Ланжеака прозвучал довольно апатично: — А это так важно? Ради него же самого надеюсь, что нет. А если выжил, то его ждёт гильотина. Это неизбежно. Де Бац отбросил последнюю сдержанность. — К дьяволу ваши надежды! Они меня не интересуют! Меня интересуют факты. Если вы не в состоянии их собрать, так и скажите, и я пошлю за ними другого или отправлюсь сам. Ланжеак обиженно поджал губы. — Я уже сказал, что новостей не привёз. — Мне следовало бы сообразить, что вы их не привезёте. Вы чересчур озабочены сохранностью своей драгоценной шкуры, Ланжеак. Может, вы соизволите поведать, какого дьявола делали так долго в городе? Их взгляды скрестились над столом. — Во всяком случае, сударь, не заботился о своей шкуре. Ваши слова возмутительны. Вы не имеете права разговаривать со мной в подобном тоне. — Мне нет дела до вашего возмущения! — Барон ударил по столу костяшками пальцев. — Я спрашиваю: что вы делали в Париже? Единственное, что для меня важно — это знать, жив ли Моро. Буассанкур, флегматичный гигант, подле стула которого стоял Ланжеак, перегнулся через стол и прикрыл ладонью руку барона. — Терпение, дружище де Бац, — прогудел он мощным басом. — Вы уже получили ответ. В конце концов Ланжеак не способен творить чудеса. — Вот уж истинная правда! — с желчным сарказмом воскликнул маркиз де Ла Гиш, порывистый молодой человек с тонкими чертами лица и ястребиным носом. Дево попытался восстановить мир. — Не держите на нас зла, Ланжеак. Просто мы все немного не в себе. Де Бац раздражённо пожал плечами и принялся вышагивать по комнате вдоль стены с тремя высокими окнами, распахнутыми на лужайку. Бабетта следила за ним красивыми тёмными глазами, в глубине которых светилась тревога и боль. Помолчав, она обратила взор на разобиженного Ланжеака и печально улыбнулась. — Что же вы стоите, господин де Ланжеак? Садитесь и поешьте чего-нибудь. Должно быть, вы устали и проголодались. — Устал, ещё бы. Бог знает, как я устал. Но у меня слишком тяжело на сердце, чтобы я мог испытывать голод. Благодарю вас, мадемуазель. — Он плюхнулся в кресло и вытянул под столом длинные ноги, обутые в пыльные сапоги. Лицо его выглядело осунувшимся, каштановые волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. — Дайте мне немного вина, Дево. Дево протянул ему бутылку. Де Бац продолжал бегать по комнате, словно зверь в клетке. — Я должен знать, — прорычал он наконец. — Я больше не могу выносить этой неопределённости. — К несчастью, Ланжеак прав, — сказал Дево. — Здесь нет никакой неопределённости. О, избавьте меня от ваших свирепых взглядов, де Бац. Видит Бог, душа у меня болит не меньше, чем у вас. Но фактам нужно смотреть в лицо. Не следует обманывать себя, приходится считаться с потерями. Ларнаш убит, а Моро либо погиб, либо скоро погибнет. Он потерян для нас безвозвратно. Де Бац яростно выругался и заявил: — Если он жив, я вырву его из лап палачей! — Если вы предпримете такую попытку, — возразил Дево, — вы просто сунете голову под ту же гильотину. Мы не можем этого допустить. У вас есть долг перед нами, перед нашим делом. Образумьтесь, друг мой. Это не тот случай, когда мы в состоянии вмешаться. Будь ваше влияние даже в двадцать раз больше, всё равно вы ничего не сможете сделать. Кроме того, ваша деятельность выдаст вашу причастность к событиям прошлой ночи. Пока свидетелем против вас может выступить лишь один человек, который мог легко ошибиться в темноте. Смиритесь, мой друг. Битв без потерь не бывает. Де Бац сел и закрыл лицо руками. В комнате повисло мрачное молчание. Дево был членом правительственного департамента и пользовался у своих единомышленников заслуженным авторитетом. Его спокойные трезвые суждения снискали ему известность человека, который никогда не теряет головы. Буассанкур и Руссель поддержали его. На стороне барона остался только импульсивный маркиз де Ла Гиш. — Знать бы хотя бы, как всё произошло! — воскликнул он. — Что это было — вмешательство слепого рока или предательство? — Он обратился к Ланжеаку. — Вам не пришло в голову разузнать, как там Мишони? К нему вы не сходили? — Можете назвать меня трусом, — ответил молодой человек, — но, честно говоря, я не осмелился. Если нас предали, то дом Мишони теперь ловушка. Лицо барона стало суровым и непроницаемым. — Вы ещё не рассказали нам, чем же всё-таки занимались в городе. — Я ходил на улицу де Менар и виделся с Тиссо. Обыска там не проводили. Это обнадёживает. В случае предательства власти должны были бы явиться туда в первую очередь. Барон кивнул. — Так. А ещё? — Потом я разыскал Помелля. Ла Гиш метнул в него новую насмешку: — О конечно, вам ведь надлежало отчитаться о нашем провале перед д'Антрагом! — Вот именно, господин маркиз. Если вы не забыли, я, в конце концов, у него на службе. — Вы нравились бы мне куда больше, Ланжеак, если бы я сумел об этом забыть, — заметил де Бац. — И что сказал Помелль? — Он потребовал, чтобы я немедленно отправился в Гамм с докладом о событиях. Тут едва сдерживаемая ярость барона вновь прорвалась наружу. — Вот как! Немедленно! И для чего же такая спешка, позвольте спросить? Он предвкушает, как д'Антраг будет потирать руки, радуясь моей неудаче? Ладно. И когда вы намерены выехать? — Сегодня вечером, если вы не возражаете. — Я? Возражаю? Против вашего отъезда? Мой славный Ланжеак, я до сих пор не видел от вас никакой помощи. Надеялся, что получу её прошлой ночью, но вы показали, насколько смехотворна была моя надежда. Отправляйтесь в Гамм, или к дьяволу, или куда вам будет угодно. Ланжеак встал. — Де Бац, вы несносны. — Присовокупите это к вашему докладу. Ланжеака уже трясло от негодования. — Вы вынуждаете меня радоваться, что наше сотрудничество кончилось. — Стало быть, у нас обоих есть повод для радости. Счастливого пути. Глава XVIII. ДОКЛАД ЛАНЖЕАКА Неделю спустя Ланжеак предстал в Гамме перед д'Антрагом. Молодой человек не простил барону де Бацу обиду, нанесённую ему при расставании, и, возможно, по этой причине не сделал никакой попытки смягчить свой доклад или хотя бы проявить беспристрастность. И д'Антраг, как и предсказывал де Бац, действительно потирал руки. — Я предвидел провал этого хвастливого гасконца, — прокомментировал он, криво улыбнувшись. — Ничего другого от его родомонад ждать не приходится. Хороши бы мы были, если бы понадеялись на его успех. К счастью, освобождение её величества обеспечено мерами, предпринятыми мной в Вене. Маршал де Кобург получил от нас указание выдвинуть предложение об обмене узниками. Мы хотим поменять господ из Конвента, которых выдал Австрии Дюмурье, на членов королевской семьи. Я слышал от господина де Траутмансдорфа, что предложение восприняли благосклонно, и теперь у нас почти нет сомнений, что обмен состоится. Так что неудача господина де Баца не вызывает у меня слёз. — Он помолчал. — Как, вы сказали, имена господ, которых мы потеряли из-за его безрассудства? — Шевалье де Ларнаш и Андре-Луи Моро. — Моро? — д'Антраг покопался в памяти. — А, да! Ещё один родомон, которого де Бац завербовал здесь. Что ж… — Он умолк, поражённый внезапной мыслью. Выражение его смуглого худого лица показалось господину де Ланжеаку очень странным. — Так говорите, господин Моро убит? — спросил граф резко. — Если его не убили на месте, что весьма вероятно, то определённо казнили в самый короткий срок. Едва ли революционный трибунал пощадит человека, которому предъявлено такое обвинение. Д'Антраг погрузился в раздумье. — Ну, вот что, — сказал он наконец. Будет лучше, если вы повторите свой рассказ его высочеству. Думаю, ему будет интересно вас послушать. Спустя час или два после того, как граф де Прованс выслушал доклад господина де Ланжеака, его высочество отправился в гостиницу «Медведь» с визитом к сеньору де Гаврийяку. Если учесть, что принц жёстко придерживался всех правил и предписаний этикета, этот визит был неслыханной милостью. Но, когда дело касалось господина де Керкадью и его племянницы, его высочество предпочитал забывать о формальностях. У него вошло в привычку заглядывать к ним запросто, без церемоний, и подолгу сиживать в их обществе. В таких случаях принц, если и не сбрасывал вовсе мантию величия, то по крайней мере настолько распахивал её, что беседовал с дядюшкой и племянницей почти на равных. Он частенько обсуждал с ними новости, делился своими страхами и надеждами. Алине, воспитанной в почтении к принцам крови, добрые отношения с Мосье очень льстили. Настойчивость, с которой он выспрашивал её мнение, внимание, с которым он её выслушивал, уважение, которое он неизменно выказывал по отношению к ней, поднимали в её глазах их обоих. Терпение принца в стеснённых обстоятельствах, его стойкость перед лицом несчастий и невзгод укрепляли в девушке веру в его личное благородство и придавали романтический ореол его неказистой, почти плебейской внешности. Истинно королевские качества, которые разглядела в Мосье мадемуазель де Керкадью, особенно выигрывали в сравнении со своекорыстием врождённого интригана д'Антрага. Как мы знаем, граф д'Антраг метил высоко. Всеми правдами и неправдами он сумел добиться того, что Мосье считал его незаменимым. Д'Антраг стремился укрепиться в этом положении, которое с приходом реставрации должно было сделать его первым человеком в государстве. Единственным препятствием к полному воплощению его честолюбивых замыслов было расположение Мосье к господину д'Аварэ. Последний своим положением был обязан главным образом госпоже де Бальби. Именно она приблизила д'Аварэ к его высочеству, и влияние этой парочки на Мосье стало поистине безграничным. Если бы госпожа де Бальби утратила привилегии maitress-en-titre, положение д'Аварэ тут же пошатнулось бы. Понимая это, д'Антраг прилежно плёл интригу против фаворитки. Несколько раз уже случалось, что какая-нибудь дама из окружения его высочества пробуждала в д'Антраге надежду. Но любовные похождения принца объяснялись не столько его нежными чувствами, сколько пустым и тщеславным желанием покрасоваться перед придворными. Если бы не разговоры, которые вызывала очередная интрижка Мосье, он вряд ли обременил бы себя ухаживаниями. Несмотря на все свои измены, принц на свой лад хранил верность госпоже де Бальби. Но сейчас, как подсказывало д'Антрагу чутьё, дело обстояло иначе. От проницательных глаз графа не укрылась нежность, которая появлялась во взгляде его высочества всякий раз, когда принц смотрел на очаровательную мадемуазель де Керкадью. Более близкое знакомство с самой Алиной укрепило надежду д'Антрага. Насколько он разбирался в людях, в данном случае победа его высочеству легко не достанется, но уж если девушка уступит, то её власть над принцем будет абсолютной. И д'Антраг решил, что нашёл наконец-то особу, способную полностью и навсегда затмить госпожу де Бальби. Но как все удачливые и опасные интриганы, граф никогда не торопил события. Пока они развивались в нужном направлении, д'Антраг хранил терпение, сколько бы ему ни приходилось ждать. Он понимал, что привязанность мадемуазель де Керкадью к Андре-Луи Моро служит серьёзным препятствием для его целей. Вот почему, как ни раздражало д'Антрага вторжение де Баца в область, которую граф считал своей, он смирился с авантюристическим планом барона и Андре-Луи ради того, чтобы де Бац на время увёз Моро подальше от мадемуазель де Керкадью. Радость д'Антрага по этому поводу перешла в ликование, когда он понял, что сам принц приветствует отъезд Моро. Этим и только этим д'Антраг объяснял внезапную volte-face, неожиданную любезность по отношению к двум искателям приключений, высказанную регентом несмотря на явное недовольство господина д'Артуа. Так что можно легко представить себе, с каким тайным удовлетворением д'Антраг препроводил господина де Ланжеака к его высочеству, с тем чтобы курьер повторил рассказ о внезапном конце Моро. Графу показалось, что взгляд Мосье оживился, хотя вслух принц выразил сожаление по поводу безвременной гибели, постигшей молодого смельчака на службе Дому Бурбонов. Однако, когда регент пришёл в тот день с визитом к господину де Керкадью, в его взгляде не было ни малейшего намёка на оживление. Напротив, Мосье выглядел столь мрачно, что, когда дядя и племянница встали, приветствуя его высочество, Алина сразу же воскликнула с искренней тревогой: — Монсеньор! У вас плохие новости? Принц печально воззрился на них с порога. Он тяжело вздохнул, поднял правую руку и снова позволил ей безвольно повиснуть вдоль тела. — Как остро вы всё подмечаете, мадемуазель! Просто поразительно. — Ах, монсеньор, кто же не подметит признаков расстройства в тех, кого любит и почитает? Мосье тяжёлым шагом приблизился к стулу, который поспешил подставить ему господин де Керкадью. Граф д'Антраг остался стоять у закрытой двери. На столе в вазе зелёного стекла стояло несколько роз, которые Алина срезала сегодня утром. Букет заметно украсил скромную комнату и наполнил её сладковатым ароматом. Его высочество взгромоздился на стул и, повинуясь привычке, стал тыкать наконечником трости в одну из своих туфель. Его взгляд упёрся в пол. — И в самом деле, на душе у меня тяжело, — печально произнёс он. — Попытка спасти её величество потерпела неудачу, причём при таких обстоятельствах, что повторная попытка представляется нам невозможной. В комнате воцарилось молчание. Регент вертел в руках трость. Лицо Алины выдавало искреннее огорчение. Наконец, господин де Керкадью нарушил молчание. — А господин де Бац? Что с господином де Бацем и теми, кто был с ним? Мосье избегал напряжённого взгляда Алины. — Господин де Бац жив, — ответил он уклончиво, но слегка охрипший голос выдал его волнение. От д'Антрага не укрылась дрожь, охватившая мадемуазель, и внезапная бледность, на фоне которой её глаза стали казаться чёрными. — А… остальные? — спросила с запинкой — Остальные? Господин Моро? Что с господином Моро, монсеньор? Ответом ей было молчание. Мосье упорно продолжал изучать вощёный пол. Он явно не мог заставить себя посмотреть на девушку. Тяжёлый вздох, опущенные плечи и безнадёжный жест пухлой руки говорили красноречивее всяких слов. Наконец, тягостную тишину нарушил д'Антраг. — У нас есть основания бояться худшего, мадемуазель, — осторожно произнёс он. — У вас есть основания… Какие основания? Скажите же мне, сударь! — Ради Бога, сударь! — вскричал Керкадью. Господин д'Антраг осознал, что ему легче обращаться к сеньору де Гаврийяку. — У нас нет никакой надежды увидеть господина Моро снова. — Вы хотите сказать, что он… погиб? — Увы, сударь. Керкадью издал нечленораздельное восклицание и вскинул руки, словно защищаясь от удара. Мадемуазель де Керкадью с посеревшим лицом качнулась назад, к стулу и упала на него, как подкошенная. Она безвольно уронила руки на колени и уставилась невидящим взором в пространство. Комната и люди в ней исчезли. Перед глазами Алины возник ноздреватый снег в пятнах солнечного света и тени, обледеневшие голые ветки над чернильным потоком реки; Андре-Луи, примеряющий шаг к её шагам, такой проворный, подвижный, такой живой. Та утренняя прогулка с Андре, состоявшаяся полгода назад, была последним и самым ярким воспоминанием девушки о возлюбленном. Спустя какое-то время её сознание снова вернулось в комнату. Алина обнаружила, что принц стоит перед ней, положив руку ей на плечо. Вероятно, его прикосновение и вернуло девушку к страшной действительности. — Д'Антраг, вы были слишком резки, — послышался густой, мурлыкающий голос принца. — Неужели вы не могли проявить больше такта, глупец? В следующее мгновение Алина услышала собственный голос, поразительно ровный и безжизненный. — Не вините господина д'Антрага, монсеньор. Такие новости лучше всего сообщать быстро и ясно. — Моё бедное дитя! — Мурлыкающая нотка в голосе Мосье усилилась. Мягкая ладонь легонько сжала её плечо. Его громоздкая оплывшая фигура склонилась над девушкой. Принц долго хранил молчание, но в конце конов нашёл необходимые слова. — Из всех жертв, принесённых во имя Трона, я считаю самой тяжёлой эту. — Такое заявление могло показаться чудовищным преувеличением, но Мосье поспешил объяснить свою мысль. — Ибо, поверьте мне, мадемуазель, я снёс бы что угодно, только бы боль и горе не коснулись вас. — Вы очень добры, монсеньор. Вы очень добры, — произнесла Алина механически, и мгновением позже, устремив взгляд на д'Антрага, спросила: — Как это случилось? — Прикажите позвать де Ланжеака, — распорядился принц. Ланжеак, которого оставили ждать внизу, поднялся в комнату. В третий раз за этот день ему пришлось пересказывать события роковой ночи на улице Шарло, но на сей раз он чувствовал себя особенно неловко перед очевидным горем мадемуазель де Керкадью. Слёзы не шли к Алине. Даже теперь она едва ли понимала, что произошло. Все её чувства восставали против необходимости поверить. Ей казалось немыслимым, что Андре — её Андре, ироничный, деятельный, полный жизни — мог погибнуть. Но мало-помалу рассказ Ланжеака пробил брешь в её отрешённости, и страшная правда стала постепенно проникать в сознание девушки. На этот раз курьер придерживался вполне определённой версии. Он утверждал, что Моро убили на месте. Вероятность превратилась в определённость из соображений милосердия. Д'Антраг предположил, а регент согласился, что так мадемуазель де Керкадью будет меньше страдать. Зачем ей терзать себя догадками о том, как погиб Моро? Если он и уцелел в схватке, то лишь для того, чтобы погибнуть под ножом гильотины. — Узнаю его, — тихо произнесла Алина, когда Ланжеак закончил рассказ. — Он пожертвовал собой, чтобы спасти другого. Такова вся его жизнь. Но слёз по-прежнему не было. Они пришли позже, когда Алина и госпожа Плугастель, обнявшись, искали друг в друге силы, чтобы вынести это общее горе. Графиня узнала новость от мужа. Не ведая о родстве, которое связывало её с Андре-Луи, граф сообщил чудовищную весть, не позаботившись о том, чтобы как-то смягчить её. — Этот хвастливый дурак, де Бац, снова сел в лужу, как мы и предполагали. И его провал стоил нам нескольких человек. Но нет худа без добра. Теперь Алина де Керкадью избавлена от нелепого мезальянса, поскольку Моро убит. Не получив ответа, господин де Плугастель повернулся к жене и обнаружил, что она потеряла сознание. Его изумление смешалось с беспричинным негодованием. Он долго стоял над супругой в хмурой задумчивости прежде, чем предпринял попытку вызвать помощь. Когда госпожа де Плугастель пришла наконец в себя, граф раздражённо потребовал объяснений. Графиня прибегла к тому единственному, которое могла предложить. Она знала Андре-Луи с детства и сопереживает горю Алины, сердце которой будет разбито этим ужасным известием. На сём она отправилась к мадемуазель де Керкадью, то ли предложить поддержку, то ли искать её. Сеньор де Гаврийяк, сам сражённый горем, тщетно пытался успокоить обеих рыдающих дам. Мосье удалился из гостиницы в ещё более мрачном настроении, чем пришёл. Вероятно, его состояние можно объяснить первыми словами, произнесёнными его высочеством, когда они с д'Антрагом вышли на яркое солнце зашагали в направлении шале. — Похоже, она питала к этому проходимцу очень глубокую привязанность. Элегантный как всегда д'Антраг едва подавил улыбку. — Если всё как следует взвесить, то, возможно, и неплохо, что господин Моро убрался с дороги. — А? Что? — Регент испуганно застыл на месте. Что это было? Слова графа или эхо его собственных мыслей? Отношение господина д'Антрага к событию в Париже полностью совпадало с мнением, высказанным господином де Плугастелем. — Если бы этот тип выжил, всё могло бы окончиться злосчастным мезальянсом. — А! — Регент перевёл дух и двинулся дальше. — Я придерживаюсь того же мнения. Но мне хотелось бы, чтобы её горе не было столь острым. — Мадемуазель де Керкадью молода. В таком возрасте горе быстро забывается. — Мы обязаны приложить все силы, чтобы утешить бедное дитя, д'Антраг. — Что ж, вы правы, монсеньор. В каком-то смысле можно сказать, что это наш долг. — Долг, д'Антраг. Долг. Именно так. В конце концов Моро погиб у меня на службе. Да, да, долг, и никак иначе. Глава XIX. УПЛАЧЕННЫЙ ДОЛГ Милосердная версия Ланжеака о быстрой гибели Андре-Луи на улице Шарло, версия, которую предложил сострадательный д'Антраг в надежде, что она окажется истиной, ничего общего с истиной не имела. Андре-Луи пришёл в сознание задолго до того, как его притащили в штаб-квартиру секции. Более того, большую часть пути туда он проделал на собственных ногах. Когда сознание его прояснилось и помимо чисто физиологических ощущений появилась способность рассуждать здраво, молодой человек тоже пришёл к выводу, который впоследствии высказал господин де Ланжеак: лучше бы с ним покончили во время потасовки. В этом случае неприятный процесс расставания с жизнью уже полностью завершился бы; тогда как теперь его ожидают все прелести крёстного пути на Площадь Революции. На этот счёт у Андре-Луи не было и тени сомнения. Как бы далеко ни распространялось влияние де Баца, барон не мог сотворить чуда и добиться освобождения человека, пойманного с поличным на таком преступлении. Когда они добрались до штаб-квартиры секции, полночь давно уже миновала. В этот час там не было ни одного представителя власти, уполномоченного проводить допрос. Но Симон, ничуть не смущённый этим обстоятельством, открыл регистрационный журнал, напустил на себя надменный вид и официальным тоном потребовал, чтобы Андре-Луи сообщил ему имя, возраст и род занятий. Андре-Луи удовлетворил любопытство ретивого чиновника, но на остальные вопросы отвечать отказался. — Может быть, вы и полицейский агент, но определённо не судья. У вас нет права меня допрашивать. Стало быть, я не буду вам отвечать. Его избавили от пистолетов, денег, часов и документов и швырнули в тёмную комнатушку в подвале, где фактически не было окон. Трёхногий табурет и груда грязной соломы составляли всю обстановку этой убогой конуры. Здесь Андре-Луи и оставили до утра, предоставив ему размышлять о внезапном и малоприятном конце его деятельности на службе монархии. В восемь часов его вывели из камеры и, оставив без внимания его требование принести пищу, увели под конвоем в составе шести национальных гвардейцев. Гражданин Симон возглавлял шествие. Они перешли Луврский Мост и направились во дворец Тюильри. Там, в просторном вестибюле, гражданину Симону сообщили, что Комитет Общественной Безопасности не будет заседать до полудня, поскольку его члены заняты в Конвенте. Но, если дело не терпит отлагательства, ему следует обратиться к председателю Комитета, который в настоящий момент находится у себя в кабинете. Симон, которого с каждым часом всё больше распирало от сознания собственной значительности, громогласно заявил, что речь идёт о деле величайшей национальной важности. Секретарь повёл их небольшой отряд вверх по роскошной лестнице. Симон шагал рядом с секретарём, Андре-Луи с двумя охранниками по бокам — следом. Четырёх гвардейцев оставили внизу. По широкой галерее они вышли в просторный зал с высокими потолками, позолоченной мебелью и обшитыми дамастом стенами, которые всё ещё хранили следы побоища, состоявшегося во дворце почти год назад. Здесь секретарь покинул их и скрылся за высокой резной дверью. Он отправился доложить председателю о деле гражданина Симона. Некоторое время посетителям пришлось ждать. Помрачневший полицейский агент начал ворчать. Меряя шагами натёртый до блеска пол, Симон, не обращаясь ни к кому конкретно, пожелал, чтобы ему объяснили, не вернулись ли они во времена Капетов, раз патриотов заставляют понапрасну торчать в приёмной, которую гражданин Симон охарактеризовал непечатными выражениями. Двое охранников от души наслаждались этой колоритной обличительной речью. Андре-Луи никак не участвовал в общем веселье. Мысленно он был далеко, в Гамме, в гостинице «Медведь», рядом с Алиной. Как она воспримет весть о его конце? Сильно ли будет страдать? Вероятно, очень. Остаётся только молиться, чтобы её страдания длились не слишком долго. Пусть она поскорее смирится с мыслью о смерти наречённого, пусть на смену боли придёт тихая грусть. Позже к ней, наверное, снова придёт любовь. Она счастливо выйдет замуж, станет матерью… Тут Андре-Луи мысленно запнулся. Он знал, что должен желать Алине счастья, поскольку любит её. Но мысль о её счастье с другим обожгла ему душу. Он так привык считать Алину своей, что просто не мог смириться с воображаемым соперником, пусть даже тот появится после его смерти. Но что поделаешь? Надо встречать свою судьбу с большей покорностью. Андре-Луи лихорадочно искал способ перекинуть мостик между собой и Алиной. Как можно связаться с ней, послать о себе весточку? Если бы он мог написать ей и вложить в это последнее письмо всю свою страсть, всё преклонение перед ней, которых так и не сумел выразить при жизни! Но как он перешлёт письмо из революционной тюрьмы аристократке в изгнании? Даже в этом маленьком утешении ему отказано. Он должен умереть, и наполовину не высказав ей своего обожания. От этих мучительных раздумий Андре-Луи отвлекло появление секретаря. Едва лишь открылась дверь, как брюзжание гражданина Симона немедленно прекратилось. Последние остатки своей гордой независимости этот поборник равенства растерял, когда предстал перед председателем ужасного комитета. С раболепной улыбкой и примерным терпением присмиревший полицейский агент ждал, когда священная особа соблаговолит оторваться от бумаги, по которой увлечённо водила пером. Тишину кабинета нарушали только скрип пера, да тиканье позолоченных каминных часов на резной полочке. Наконец президент кончил писать и заговорил, но даже и тогда он не поднял головы, а по-прежнему сидел, склонившись над столом, закрытым длинным, до пола, бордовым саржевым полотном, и просматривал написанное. — Что это ещё за история с попыткой устроить побег вдовы Капет из Тампля? — С вашего позволения, гражданин председатель, — почтительно начал Симон свой рассказ, в котором отвёл себе исключительно благородную роль. Ложная скромность не помешала ему воздать должное собственной проницательности, отваге и горячему патриотизму. В тот момент, когда он расписывал, как, благодаря своей бдительности, пришёл к выводу о необходимости проверить Мишони, председатель холодно перебил его. — Да, да. Обо всём этом мне уже доложили. Переходите к происшествию в Тампле. Гражданин Симон, выведенный из равновесия столь грубым замечанием, остановившим поток его красноречия, запнулся и умолк, не в силах так сразу найти новую отправную точку для своего повествования. Гражданин председатель поднял наконец голову, и подозрение, которое возникло у Андре-Луи, когда он услышал этот характерный голос, подтвердилось. Он увидел узкое смуглое лицо и дерзкий нос Ле Шапелье. Но за те несколько месяцев, что прошли с момента их последней встречи с Андре-Луи, с этим лицом произошла странная перемена. Щёки Ле Шапелье запали, глаза ввалились, кожа приобрела землистый оттенок, между бровями пролегли глубокие морщины. Но больше всего поразил Андре-Луи его взгляд — взгляд загнанного животного. Андре-Луи с сильно забившимся сердцем ожидал взрыва. Но ничего не произошло. Только на мгновение взлетели вверх тонкие брови, но на лицо председателя так быстро вернулось прежнее выражение, что Андре-Луи один и заметил какую-то перемену. Больше Ле Шапелье ничем не выдал своего знакомства с арестованным. Он неспешно поднёс к глазу монокль, внимательно оглядел присутствующих и снова заговорил невыразительным сухим голосом. — Кого это вы привели? — Но я как раз об этом рассказываю, гражданин председатель. Это один из тех людей, которые помогли бежать проклятому аристократу де Бацу. Он имел наглость объявить себя агентом комитета общественной безопасности. — И Симон приступил к рассказу о стычке на улице Шарло. Но когда он закончил, никакого панегирика его заслугам не последовало. Более того, он не дождался ни единого слова благодарности. Вместо этого председатель по-прежнему бесстрастно задал Симону вопрос, от которого пульс Андре-Луи участился ещё больше. — Вы сказали, что этот человек объявил себя агентом Комитета Общественной Безопасности. Какие шаги вы предприняли, чтобы убедиться, что это не так? У гражданина Симона отвисла челюсть. Открытый рот и выпученные глаза придавали ему необыкновенно дурацкий вид. Президент холодно повторил свой вопрос. — Какие шаги вы предприняли, чтобы убедиться, что гражданин Моро не является одним из наших агентов? Изумление ревностного патриота достигло апогея. — Вам известно его имя, гражданин председатель? — Отвечайте на вопрос. — Но… Но… — Гражданин Симон был ошеломлён. Он чувствовал, что здесь кроется какая-то чудовищная ошибка. Он запнулся, помолчал, потом бросился защищаться. — Но по моим сведениям этот человек — неизменный помощник ci-devant барона де Баца, которого, как я уже вам сказал, я захватил врасплох во время попытки проникнуть в Тампль. — Я спросил вас не об этом. — Голос Шапелье звучал теперь ещё более строго. — Вам известно, гражданин, что вы не производите на меня благоприятного впечатления? У меня весьма невысокое мнение о людях, которые не умеют отвечать на вопросы. По моему убеждению им чего-то недостаёт — либо сообразительности, либо честности. — Но, гражданин председатель… — Молчать! Вы немедленно удалитесь и будете ждать в приёмной, пока я за вами пошлю. Своих людей заберите с собой. Гражданин Моро, вы останетесь. — И звякнул в колокольчик, призывая секретаря. Безобразные губы Симона злобно скривились. Но он не посмел воспротивиться столь определённому приказу, исходящему от деспота, который получил полномочия от новоявленной святой троицы — Свободы, Равенства, Братства. Появился секретарь, и позеленевший от злости и разочарования Симон вышел из комнаты в сопровождении своих гвардейцев. Высокая дверь закрылась, и Андре-Луи остался с Ле Шапелье наедине. Несколько секунд депутат мрачно разглядывал арестанта. Потом его тонкие губы раздвинулись в улыбку. — Мне сообщили, что ты в Париже, несколько дней назад. Я всё гадал, когда ты сподобишься нанести мне визит вежливости. Андре-Луи ответил на колкость колкостью. — Не обвиняй меня в невежливости, Изаак. Я боялся навязывать своё присутствие столь занятому человеку. — Понимаю. Ну, что ж, вот ты и здесь, в конце концов. Они продолжали в упор разглядывать друг друга. Андре-Луи находил ситуацию почти забавной, но не очень обнадёживающей. — Скажи мне, — заговорил после паузы Ле Шапелье. — Что связывает тебя с этим де Бацем? — Он мой друг. — Не очень желательный друг в наши дни, особенно для человека с твоей биографией. — Принимая во внимание мою биографию, возможно, это я не слишком желательный для него друг. — Возможно. Но меня заботишь ты, особенно теперь, когда ты так некстати позволил себя схватить. — Я ценю твою заботу, дорогой Изаак. Не знаю, поверишь ли ты, но мне очень жаль, что я стал причиной твоих затруднений. Близорукие глаза президента мрачно изучали стоящего перед ним собеседника. — Для меня не составляет никакого труда поверить этому. Кажется, судьба преисполнена решимости сталкивать нас всякий раз, когда мы стремимся двигаться в противоположных направлениях. Скажи мне честно, Андре — сколько правды в рассказе этого олуха о ночной авантюре в Тампле? — Откуда мне знать? Если ты склонен верить нелепой байке безмозглого пса, который привёл меня сюда… — Трудность в том, что не поверить его истории невозможно. А нам бы этого очень хотелось; не только мне лично, но и моим коллегам по Комитету Общественной Безопасности. Твой арест так некстати подтверждает его рассказ. Ты ужасно несвоевременно попался, Андре. — Прими мои извинения, Изаак. — Конечно, я мог бы без шума тебя гильотинировать. — Если это неизбежно, то я бы предпочёл, чтобы шума было как можно меньше. Никогда не любил публичных зрелищ. — К несчастью, я в долгу перед тобой. — Мой дорогой Изаак! Какие счёты могут быть между друзьями? — Ты способен говорить серьёзно? — Если ты сможешь убедить меня, что знаешь человека, чьё положение серьёзнее моего, я буду безмерно удивлён. Ле Шапелье нетерпеливо махнул рукой. — Не притворяйся, будто ты всерьёз предполагаешь, что я не хочу тебе помочь. — Я заметил в твоём поведении кое-какие намёки на желание помочь, за что очень тебе признателен. Но твоя власть должна иметь какие-то границы в государстве, где каждый оборванец может диктовать свои условия министру. — В один прекрасный день, Скарамуш, ты поплатишься головой за очередную остроумную реплику. Но пока тебе везёт больше, чем ты себе представляешь. Возможно, даже больше, чем ты заслуживаешь. Дело не только в том, что случай распорядился, чтобы тебя привели ко мне, а не на заседание Комитета. Вся сложившаяся обстановка требует, чтобы история Симона не получила огласки. Если ты со своими друзьями пытался спасти бывшую королеву, вы напрасно рисковали головами. Открою тебе один секрет. В Вене успешно продвигаются переговоры о её освобождении в обмен на выдачу Бурнонвилля и других депутатов, которые сейчас находятся в руках австрийцев. Если станет известно, что была предпринята попытка вызволить королеву, население может взбунтоваться и воспротивиться желательным политическим мерам. От байки о попытке проникнуть в Тампль мы могли бы просто отмахнуться. Но твой арест осложняет дело. Если ты предстанешь перед судом, может всплыть много неудобных подробностей. — Я просто в отчаяньи, что подвернулся тебе так некстати. Ле Шапелье пропустил эту реплику мимо ушей. — С другой стороны, если я отпущу тебя на свободу, этот субъект, Симон, начнёт мутить воду и объявит, что все мы куплены Питтом и Кобургом. — Мой бедный Изаак! Ты оказался между Сциллой и Харибдой. Твои трудности вызывают у меня сострадание, которое я собирался приберечь для себя. — Дьявол тебя побери, Андре! — Ле Шапелье треснул по столу ладонью. — Может быть, ты прекратишь паясничать и скажешь, что я должен делать? — Он встал. — Тут всё совсем непросто. В конце концов, я — не Комитет, мне придётся представить какой-то отчёт своим коллегам. На каком основании я могу тебя отпустить? Он подошёл к Андре-Луи и положил ему руку на плечо. — Я сделаю что угодно, лишь бы спасти тебя. Но мне не хотелось бы подняться вместо тебя на эшафот. — Мой дорогой Изаак! — На этот раз в тоне Андре-Луи не было насмешки. — Не очень-то ты лесного обо мне мнения, раз тебя это удивляет. Я ещё не позабыл о случае в Кобленце. — Здесь не может быть никаких параллелей. — В Кобленце меня ни с кем не связывал долг, следовательно, мне ничто не мешало помочь тебе. Ты же, к несчастью, лицо официальное, и долг перед теми, кто облёк тебя властью, едва ли… — Долг! Ха! — перебил его Ле Шапелье. — Моё чувство долга изрядно истончилось, Андре. Наша революция сделала полный круг. Из тех, кто стоял у истоков, почти никого не осталось. Меня запросто могли смести вместе с жирондистами — последними сторонниками порядка. Андре-Луи решил, что получил объяснение тому напряжённому, затравленному взгляду, который так поразил его в первое мгновение встречи с Ле Шапелье. Его старый друг совершенно извёлся, будучи во власти страхов и дурных предчувствий, иначе он никогда бы не позволил себе таких выражений. Ле Шапелье убрал руку с плеча Андре-Луи и прошёлся до стола и обратно. Его подбородок зарылся в шейный платок, на бледном лбу собрались тяжёлые складки. Вдруг он резко остановился и спросил: — Ты примешь назначение, если я его тебе предложу? — Назначение? — Может, оно и к лучшему, что в разговоре с этим Симоном ты назвал себя агентом Комитета Общественной Безопасности. — Ты собираешься предложить мне должность агента? — В самом тоне вопроса уже содержался отказ. — Моё предложение вызывает у тебя негодование? Почему? Разве ты не агент Бурбонов? Разве среди агентов не обычная практика — служить одновременно обеим сторонам? — презрительно поинтересовался Ле Шапелье. — Я мог бы объяснить Комитету, что поручил тебе наблюдение за контрреволюционерами, которые считали тебя своим. Помощь, оказанная мне тобой в Кобленце, безусловно — ценная услуга для революционной партии. Я доложил о ней перед Комитетом сразу же по возвращении, и теперь она послужит доказательством твоей лояльности. Мне с готовностью поверят, что твоё присутствие здесь, твоя связь с известными контрреволюционерами — результат соглашения, заключённого между нами в Кобленце. Ты меня понимаешь? — О, вполне. И благодарю тебя. — Андре-Луи насмешливо поклонился. — Но, по-моему, гильотина как-то чище. — Вижу, что ты ничего не понял. Я не прошу тебя что-либо делать. Ты только подпишешь бумагу. Иначе я не смогу тебя отпустить. Андре-Луи нахмурился. — Но как же ты, Изаак? Что будет с тобой? Если ты поручишься за меня, а я не стану исполнять свои обязанности, если я воспользуюсь данными мне полномочиями, чтобы бежать? Что будет с тобой? — Пусть это тебя не заботит. — Нет, так не пойдёт. Ты рискуешь собственной шеей. Ле Шапелье медленно покачал головой и улыбнулся, не разжимая губ. — Им некого будет призвать к ответу. Меня здесь не будет. — Он непроизвольно понизил голос. — В ближайшее время я отправляюсь в Англию с секретной миссией к Питту. Мы попытаемся отколоть Англию от коалиции. Это последняя достойная услуга, которую в наше время может оказать порядочный человек этой несчастной стране. Когда я выполню свою миссию — всё равно, успешно или нет — вряд ли я захочу вернуться. Потому что здесь, — добавил он с горечью, — честному человеку больше делать нечего. Это ещё один секрет, Андре. Я открыл его тебе, чтобы ты до конца понимал, что я тебе предлагаю. Андре-Луи понадобилось всего несколько секунд на размышление. — При таких обстоятельствах отказываться было бы непростительной глупостью. Я всегда считал, что мне повезло в дружбе, Изаак. Ле Шапелье пожал плечами, словно не хотел принять благодарности. — Я привык возвращать долги. — Он вернулся к письменному столу. — Вот твоя карточка. Я подготовлю документ о твоём назначении агентом Комитета и поставлю вторую подпись, как только все соберутся на заседание. Оно состоится не позже, чем через два часа. Подожди в приёмной, я пошлю за тобой. Когда ты получишь документ, ты сможешь защитить себя. — Он протянул Андре-Луи руку. — На этот раз, кажется, прощай, Андре. Глядя друг другу в глаза, они обменялись долгим крепким рукопожатием. Потом Ле Шапелье взял со стола колокольчик и позвонил. Вошёл секретарь. Ле Шапелье спокойно и сухо отдал ему распоряжения. — Гражданин Моро будет ждать моих указаний в приёмной. Проводите его и сразу же пришлите ко мне гражданина Симона. Колченогий Симон, по-прежнему пребывающий в глубоком оцепенении, вошёл в кабинет в надежде получить запоздалую благодарность от председателя Комитета Общественной Безопасности за бдительность, проявленную патриотом на службе Нации. Вместо этого ему пришлось выслушать суровую лекцию об ошибках, к которым может привести человека чрезмерно ревностная деятельность, вызванная доверием к ненадёжным источникам информации. Гражданина Симона заверили, что он совершил серию грубых промахов в ходе раскрытия заговора, который никогда не существовал, и погони за заговорщиками, которые никогда не появлялись. В заключение его предупредили, что, если он и дальше будет паникёрствовать по этому поводу, его ждут самые серьёзные неприятности. Слушая эту язвительную нотацию, гражданин Симон несколько раз менял окраску, а под конец возмущённо поинтересовался, значит ли это, что он не должен доверять собственным чувствам. Эта слабая попытка съехидничать осталась незамеченной. — Несомненно, — ответил президент безапелляционно, — раз эти чувства оказались столь ненадёжными. Вы оклеветали двух верных служителей Нации в лице Мишони и Корти, хотя не можете ничем подтвердить обвинения против них. Вы набросились на нашего агента, гражданина Моро. Это серьёзные проступки, гражданин Симон. Вынужден напомнить вам, что мы покончили с деспотизмом, во времена которого жизнь и свобода людей зависела от милости какого-нибудь чиновника. Советую вам в будущем проявлять больше осмотрительности. Вам ещё повезло, что вы остались на свободе, гражданин Симон. Можете идти. Пламенный борец за свободу, равенство и братство вышел из кабинета пошатываясь, словно его огрели дубиной по голове. Глава XX. МАМОНА Перебирая в уме факты, из которых сложилась эта история, нельзя не ощутить привкуса иронии, если задуматься, сколь малый промежуток времени сыграл ключевую роль в изложенных здесь событиях. Всего несколько часов отделяют отъезд господина де Ланжеака из Шаронны в Гамм, куда он понёс весть о гибели Моро, от прибытия в Шаронну самого господина Моро. Если бы не этот узенький временной разрыв, герои моего повествования могли бы избежать многих драматических переживаний, которые выпали на их долю впоследствии. Господин де Ланжеак отправился в путь с поддельным паспортом, которым снабдил его Бальтазар Руссель. Способности последнего к каллиграфии, гравировке и прочим сходным искусствам делали его незаменимым работником маленькой диверсионной армии барона де Баца. Только благодаря мастерству Бальтазара Русселя в подвале загородного дома в Шаронне работал маленький печатный станок, который производил самые совершенные фальшивые ассигнации во Франции. В последнее время, к немалому замешательству правительства, фальшивки буквально наводнили Республику, и бумажные деньги, пущенные в обращение, постоянно обесценивались. Впрочем, это небольшое отступление не имеет отношения к нашей истории. Прошло не больше шести часов с момента отъезда господина де Ланжеака, и июньские сумерки только-только сгустились, когда к тихому уединённому дому в Шаронне подъехал Андре-Луи, которого в это самое время оплакивали товарищи. Де Бац, Дево, Буассанкур, Руссель, и маркиз де Ла Гиш собрались в библиотеке — длинной низкой комнате, смежной со столовой. Открытые окна библиотеки выходили на лужайку, за которой темнели деревья парка Баньоле. В компании заговорщиков царило уныние. Они сидели в сумерках, не зажигая света, и лишь изредка обменивались короткими фразами. Все были слишком подавлены, чтобы обсуждать планы на будущее. В комнату вошла Бабетт де Гранмезон. Она задёрнула шторы и стала зажигать свечи. Не успела она закончить, как дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возник Андре-Луи. Все разом ахнули и в первое мгновение оцепенели от изумления, потом повскакивали с мест, а Бабетт бросилась Андре-Луи на шею и звонко расцеловала его в обе щёки. — Должна же я убедиться, что он не призрак, — пояснила она обществу. Барон с подозрительно блестящими глазами так тряс Андре-Луи руку, словно собирался вырвать её из запястья. Общее уныние рассеялось как по волшебству. Андре-Луи втащили в комнату, засыпали вопросами, шутливыми замечания, чуть ли не промочили слезами. Он рассказал о своём чудесном спасении, которое стало возможным благодаря его старому другу и соратнику Ле Шапелье и счастливому стечению обстоятельств. Он объяснил, по какой причине Комитет Общественной Безопасности не желает предавать огласке попытку спасти королеву. Когда его товарищи узнали, что освобождение её величества произошло бы и без всяких усилий с их стороны, мысль о собственной неудаче перестала их угнетать. Однако, кое о чём обе стороны умолчали. Андре-Луи не сказал ничего о своём назначении агентом Комитета Общественной Безопасности; главным образом потому, что не придал этому никакого значения. Де Бац, который теперь сокрушался, что не задержал Ланжеака, ничего не сказал об уверенности последнего в гибели Андре-Луи. Впрочем, и без того факт поездки Ланжеака в Гамм в достаточной степени встревожил Андре-Луи. — Он сообщит им, что я арестован! И молодой человек тут же поклялся, что, если утром они не найдут посыльного который немедленно выедет в Гамм, чтобы, по возможности, опередить Ланжеака, он вернётся в Вестфалию сам. Назавтра Андре-Луи в сопровождении де Баца ранним утром выехал в Париж на поиски требуемого посыльного. В первую очередь они нанесли визит Помеллю в Эгалите — бывшее владение королевы — и там, по счастливому, как им казалось, стечению обстоятельств, застали курьера от д'Антрага, который как раз собирался возвращаться в Гамм. Его отъезд отложили ровно на столько, сколько понадобилось Андре-Луи, чтобы написать письмо Алине и крёстному. После этого Андре-Луи уже ничто не мешало остаться с бароном в Париже, чтобы на следующий день встретиться с представителем Делонэ в доме банкира Бенуа. Теперь, когда Андре-Луи успокоил де Баца по поводу судьбы королевы, поведав ему о намерениях правительства, друзья могли с лёгким сердцем взяться за осуществление своего главного проекта. Делонэ пришёл на условленную встречу вместе со своим коллегой по Конвенту, депутатом по имени Жюльен. Этот высокий сухопарый человек с узким желтоватым лицом и хитрыми глазками в прошлом был протестантским священником. Почуяв в первые дни революции, куда дует ветер, он отрёкся от духовного сана, а заодно и от веры, чтобы сменить религию на политику. На этот раз Делонэ полностью отбросил все сомнения на счёт того, имеет ли он право воспользоваться преимуществами своего положения в правительстве. Жюльен, который представлял в Конвенте Тулузу, присоединился к Делонэ в надежде принять участие в операциях, благодаря которым депутат от Анжера рассчитывал обогатиться. Однако Андре-Луи ко всеобщему удивлению спутал всем карты в самом начале беседы. Он указал двум депутатам на опасность разоблачения. — Противники, которые ищут вашей погибели, могут обвинить вас в казнокрадстве, — предупредил он их. — А в наши дни, когда самый воздух, которым мы дышим, наполнен подозрительностью, легко посеять сомнения в вашей честности, даже если для этого не будет никаких оснований. Ошеломлённые депутаты поинтересовались, каким образом кто-либо узнает об их участии в этих сделках. — Вы разбогатеете, — ответил Андре-Луи. — Источник вашего состояния может вызвать любопытство. — Но у кого, во имя Всевышнего? — вскричал Жюльен, совершенно потерявший голову от страха, что такие лёгкие деньги вот-вот уплывут из рук. — У тех, кто имеет право задавать вопросы. У ваших коллег по Конвенту, зависть которых вы возбудите. С этой опасностью нельзя не считаться. Делонэ решительно отмёл в сторону этот довод. Влюблённый без памяти, он не хотел ничего слышать ни о каких преградах на пути, который должен был привести к объекту его страсти. — Без риска никогда ничего не добьёшься. Дородный цветущий банкир прислушивался к спору в немом изумлении. Де Бац, который тоже пока не понимал, куда клонит Андре-Луи, оставался бесстрастным. Следующие слова молодого человека ещё больше обескуражили присутствующих. — Вы конечно правы, гражданин. Но на вашем месте я предпринял бы все мыслимые предосторожности прежде, чем ступать на дорогу, которая может привести на гильотину. Жюльен вздрогнул и заломил костлявые руки. — О, нет! Ради Бога! Если существует опасность… — Подожди, — прорычал Делонэ, заставляя его замолчать. — Вы сказали о предосторожностях, гражданин Моро. У вас есть что-то на уме, это ясно. Какие предосторожности вы имеете в виду? — Будь я на вашем месте, я бы точно знал, как мне следует поступить. Я бы подключил к этим операциям кого-нибудь из наиболее видных деятелей партии Горы, единственной партии, которую сегодня нужно принимать в расчёт. Я бы выбрал человека, пользующегося популярностью и авторитетом у толпы, человека, чья добродетель ни у кого не вызывает сомнений. Короче, человека с такой репутацией, что никому и в голову не придёт на него ополчиться, поскольку обвинения против него падут на головы обвинителей. Если вы найдёте такого союзника, вам нечего будет опасаться, потому что его неуязвимость защитит и его, и тех, кто с ним связан. Приунывшие было представители снова воспряли духом. Делонэ задумчиво кивнул, а Жюльен спросил напрямик, имеет ли гражданин Моро кого-нибудь на примете. Гражданин Моро с некоторым сомнением назвал Робеспьера, фактического лидера Горы, звезда которого быстро восходила к зениту на революционном небосклоне. Делонэ рассмеялся, причём смех его прозвучал несколько пренебрежительно. — Morbleu![10] Если бы нам удалось привлечь Робеспьера, нам действительно нечего было бы бояться. Но Робеспьер! Друг мой, вы не знаете этого человека. Он боится денег. Его не напрасно прозвали Неподкупным. Я иногда сомневаюсь, нормален ли он. Вот уж, поистине, тщеславие в человеческом обличии. Его занимает только власть. К ней он будет стремиться любой ценой, даже ценой собственной жизни. Но во всём прочем он — само целомудрие. Если я расскажу ему, каким образом собираюсь разбогатеть, он почти наверняка обвинит меня в казнокрадстве перед Революционным Трибуналом и отправит на гильотину. Нет, нет, друг мой. Робеспьера мы оставим в покое. — Тогда позовём Дантона, — предложил Жюльен. — Всем известно, что он не чист на руку в денежных вопросах. Мне говорили, он становится крупным землевладельцем. Я лично нисколько не сомневаюсь, что он и его дружок Фабр запустили руку в национальную казну. Но Андре-Луи отверг и того, и другого. — Они уже запятнаны, а следовательно уязвимы. Вам же, граждане, нужен союзник с безупречной репутацией, особенно в денежных вопросах. Потому-то я и назвал Робеспьера… Делонэ в нетерпении попытался перебить его. — Но Робеспьер… Андре-Луи поднял руку, призывая к вниманию. — Вы уже убедили меня, что Робеспьер для нас вне досягаемости. Но посмотрите на него с моей точки зрения. Ни один из вас не входил в Национальное Собрание, где мне довелось представлять Ансени. Я помню депутата третьего сословия от Арраса ещё по тем дням: ничем не примечательный маленький педант, который напускал на себя важный вид. Ему нечасто дозволяли обращаться к Собранию, и почти всякий раз он нагонял на депутатов сон. Сам по себе Робеспьер никогда бы ничего не достиг. Самоуверенный, надменный, бестактный и скучный, он не мог бы вызвать у народа ничего, кроме утомления. Надеюсь, вы со мной согласны. Депутаты совершенно бесстрастно выслушали эту уничижительную характеристику, хотя она относилась к человеку, который после падения жирондистов быстро выдвигался в Конвенте на первое место. Андре-Луи продолжал. — Он достиг своего нынешнего положения в результате усилий своих друзей. Сен-Жюст видит в нём Бога, или, по меньшей мере, верховного жреца того божества, которому Сен-Жюст желает поклоняться. Именно его красноречие скрадывает косноязычие Робеспьера, который использует Сен-Жюста в качестве рупора собственных идей. Другой поклонник Неподкупного — Кутон. Третий — Базир. И, наконец, Шабо. Вот столпы, на которых держится Робеспьер. Среди них и нужно искать союзника. Если вдруг начнутся неприятности, Робеспьер непременно встанет на защиту своих приверженцев. Ведь даже он, при всём своём тщеславии, не может не понимать, кому обязан своим положением. Доводы Андре-Луи убедили представителей. Они принялись перебирать названные кандидатуры. Сен-Жюст, конечно, в первую очередь отвечал их требованиям. Но к этому ужасному молодому человеку трудно было подступиться. Принимая во внимание его близость к Робеспьеру, резонно было предположить, что он разделяет страх Неподкупного перед деньгами. Следующим обсудили Кутона, калеку с великолепной головой и бездействующими ногами. Оба депутата сошлись во мнении, что он — едва ли подходящий объект для искушения. Базира обсуждали долго, и, вероятно, на нём бы и остановили выбор, если бы Андре-Луи, который точно знал, чего хочет, не назвал Франсуа Шабо. Отрёкшийся от обетов капуцин со скандальным прошлым был до такой степени привержен двум страстям — деньгам и женщинам — что, по мнению Делонэ, только природная трусость удерживала его в рамках приличий. — Стало быть, искушение должно быть достаточно сильным, чтобы перевесить его страхи, — заявил Андре-Луи. К этому времени маски были сброшены, и они разговаривали с предельной откровенностью. Андре-Луи с мягкой настойчивостью продолжал убеждать депутатов. — Шабо стоит усилий. Его высоко ценят в партии Горы. Ещё выше ценит его народ. Всем известен его ревностный патриотизм, доходящий до фанатизма. Помните, он даже разоблачил Австрийский Комитет, которого, как всем известно, никогда не существовало. Его обличения помогли опрокинуть жиронду. Если не считать Марата, сегодня нет общественного деятеля, которого обожествляла бы чернь. И, поскольку Шабо, как и Робеспьер, пользуется любовью толпы, он станет для нас бесценным союзником. Против него никто не осмелится поднять голос, потому что на его стороне народ. Привлеките Шабо к деловым операциям, связанным ли со спекуляцией эмигрантскими поместьями, или охватывающими более широкое поле деятельности, и вы сможете участвовать в них без страха перед обвинениями. Ведь главный обвинитель будет вашим партнёром. Разумеется, можно заодно привлечь и Базира. Но не жалейте никаких усилий на Шабо. Его необходимо уговорить. В итоге собравшиеся порешили, что Делонэ и Жюльен в ближайшем будущем привезут Шабо на обед в Шаронну, чтобы Андре-Луи мог опутать депутата коварной сетью, которую он старательно готовил для всех них. Глава XXI. ИСКУШЕНИЕ ШАБО Сгорающий от нетерпения Делонэ не мог вынести долгой отсрочки, и поэтому поездка в Шаронну была назначена на следующее декади, революционное воскресение по новому календарю. Итак, через три дня после встречи в доме Бенуа два депутата и банкир отправились в Шаронну, прихватив с собой стойкого приверженца Горы Франсуа Шабо, который представлял в Национальном Конвенте департамент Луара-и-Шер. Они обедали вшестером, седьмой была гражданка Гранмезон, исполнявшая почётную роль хозяйки. Ла Гиш, Руссель и другие помощники барона решили временно держаться в тени. Стол накрыли в саду под лаймовыми деревьями, источающими на ярком июньском солнце пряный аромат. Де Бац устроил настоящий пир с богатым выбором вин, которым депутаты от души воздавали должное. Не отставал от других и Франсуа Шабо, маленький, крепко сложённый, энергичный мужчина с живым добродушным лицом и довольно полными щёками. Его непропорционально большой нос образовывал прямую линию с прискорбно скошенным лбом, верхняя часть которого терялась в гуще тёмных кудрей. У Шабо были полные чувственные губы и выступающий подбородок с ямочкой. Красивые подвижные глаза могли ввести собеседника в заблуждение, ибо позволяли предположить, что их обладатель наделён большим умом, чем на самом деле. В одежде Шабо придерживался свойственной многим патриотам неопрятности; его буйные кудри были нечёсаны, и, судя по всему, мыло и вода не играли сколько-нибудь заметной роли в повседневной жизни представителя от Луара-и-Шер. Грубоватая внешность и вульгарные манеры неизменно выдавали его плебейское происхождение. Тем не менее, Шабо несомненно был видным государственным деятелем, и судьба, по всем признакам, уготовила ему ещё большее величие. Его популярность родилась в тот момент, когда он сбросил монашеское облачение, которое носил пятнадцать лет, и нацепил трёхцветную кокарду, чтобы добиться избрания в Законодательное Собрание. Невозможно представить себе жест, который в большей степени символизировал бы разрыв религиозных оков, и новоявленный делегат тут же стал объектом пристального и благожелательного внимания черни. Шабо, знал, как извлечь из этого выгоду. Глаза и уши обратились к новому депутату не напрасно. Его заурядный ум не накладывал никаких ограничений на использование хлёсткого словца, которое, фигурально выражаясь, сбивало чернь с ног. А каким пламенным патриотизмом были проникнуты его разоблачения! Он стал настоящей ищейкой, способной разнюхать любой заговор аристократов и контрреволюционеров. Не многие ораторы могли похвастаться, что поднимались на трибуну Конвента чаще Шабо. В клубах он тоже раскрывал заговор за заговором, хотя в большинстве своём они существовали только в его воображении. И, если некоторые члены Конвента насмехались над ним и бесконечной феерией его разоблачений, то его популярность среди толпы росла с каждым днём. Вскоре даже насмешники вынуждены были признать его за соль земли наравне с полудюжиной других деятелей, которых Нация почитала вождями. Ох, какую грубую ошибку допустил грубоватый прямой Дантон, когда, намекая на монашеское прошлое Шабо, презрительно заклеймил его разоблачения капуцинадами! И чего он добился? Только того, что Шабо окончательно взял сторону Робеспьера в только начавшейся борьбе за власть. В тот день Шабо переживал новый триумф после своего последнего разоблачения, направленного против депутата Кондорсе, который критиковал новую Конституцию. Кроме того, Шабо объявил о раскрытии нового заговора против государства и обвинил нескольких видных политиков. Если в Конвенте ещё оставались люди, достаточно смелые, чтобы потешаться над его обвинениями, то всё же влияние его было настолько велико, что по его требованию опечатали личные бумаги троих депутатов, упомянутых в его обличительной речи. После таких трудов депутат от Луара-и-Шер мог позволить себе немного расслабиться. Поэтому предложение Делонэ — провести день за городом, в доме с хорошим столом и прелестной хозяйкой — подоспело как нельзя кстати. Делонэ недооценил Шабо, приписав ему только две страсти. Полная лишений монашеская юность сделала из экс-капуцина сластолюбца в самом широком смысле этого слова. Хорошая еда и доброе вино нравились ему ничуть не меньше прочих плотских удовольствий. Более того, его биография даёт нам право назвать его обжорой и пьяницей. Но этим наклонностям ему удавалось потакать только за чужими столами, ибо, несмотря на свою алчность, он оставался бедняком. Для Шабо всегда оставалось тайной, как делаются деньги, настолько несведущим был он в финансовых вопросах. Ему никогда не приходило в голову, что перед человеком в его положении открыты самые разнообразные пути к обогащению. Эти пробелы в образовании бывшего капуцина и должен был восполнить Андре-Луи во время обеда в саду. Гостя усиленно потчевали вином и искусной лестью, пока на него не нашло полное умственное затмение. Речь Шабо сделалась многословной, манеры развязными. Он всё чаще обращался к прекрасной Бабетт с неприличной фамильярностью и беззастенчиво пожирал её глазами. Когда трапеза подошла к концу, и Бабетт собралась удалиться, Шабо бурно запротестовал и, обхватив её за талию, попытался силой усадить на место. Во время этой шутливой схватки он настолько разошёлся, что даже поцеловал хозяйку. В этот момент Делонэ, который знал об отношениях дамы с де Бацем, испугался не на шутку. Сластолюбивый капуцин мог не только разрушить их замысел, но и навлечь на себя беду. И действительно, смуглое лицо гасконца потемнело от гнева, так что Андре-Луи пришлось незаметным прикосновением напомнить ему о необходимости сохранять благоразумие. Тем временем божественная Бабетта играла свою трудную роль безупречно. Скрывая отвращение, которое вызывали у неё прикосновения неотёсанного депутата, она непринуждённо рассмеялась и ненавязчиво высвободилась из его рук. Она пообещала вернуться, как только закончит неотложные дела по дому, и быстрой лёгкой походкой двинулась по направлению к лужайке. Шабо собрался было броситься за ней, но здоровяк Делонэ тяжело поднялся из-за стола, схватил экс-монаха за плечи и чуть ли не швырнул его обратно на стул. — Не забывайтесь, ради Бога, — прорычал Анжевен. Встряска пошла Шабо на пользу. Он больше не пытался встать и только следил затуманенным взором за изящной фигуркой, которая двигалась по лужайке к длинному белому дому с зелёными ставнями. Депутат был немного удручён. Прозрачный намёк Делонэ отнимал у него надежду на более близкое знакомство с очаровательной хозяйкой. А Шабо определённо считал её очаровательной, хотя, быть может, и излишне скромной. Чтобы отвлечь депутата от нежелательных мыслей, Де Бац подлил ему вина. Шабо тяжело вздохнул, попробовал вино на вкус и решил, что оно вполне способно заменить другие удовольствия, которых он, похоже, на сегодня лишился. И тут наконец разговор перешёл на деньги. Он начался с подачи банкира Бенуа, который тоже был в числе приглашённых. — Morbleu, де Бац, — сказал он, — ваша последняя операция, должно быть, принесла вам не меньше сотни тысяч франков. Шабо поперхнулся. Сто тысяч франков! Боже Всемогущий! Неужели можно сделать такие деньги? Каким образом? Эти вопросы вырвались у него помимо воли, прежде чем он успел это осознать. Андре-Луи рассмеялся. — Вы притворяетесь несведущим, чтобы разыграть нас, гражданин представитель? Вам ли с вашим влиянием и властью задавать такие вопросы? Сто тысяч ливров, которые в поте лица заработал Де Бац, не идут ни в какое сравнение с миллионами, которые без всяких усилий может получить человек в вашем положении. Взгляд Шабо выдавал потрясение, почти ужас. — Если это так, то я был бы рад узнать, каким именно образом. Ей-богу, это интересно! — Он обратил взор на Бенуа. — Вы — банкир, человек, делающий деньги из денег (хотя Бог знает, как вам это удаётся), что вы на это скажете? Бенуа объяснил ему суть сделок с конфискованными поместьями, которые сулили такую выгоду. Человек в положении Шабо может в числе первых узнать, что должно покупать, и на какую прибыль можно рассчитывать. Шабо был шокирован. — Вы хотите сказать, граждане, что я должен предать доверие людей, которые выдвинули меня на этот пост? — Он посуровел. — Может быть, вы скажете мне, как я смогу потом оправдаться перед судом собственной совести? — Какие оправдания нужны человеку, который никому не причинил никакого ущерба? — осведомился Андре-Луи. — Никакого ущерба? — Должно быть, убеждение, что извлекать для себя выгоду грешно, осталось у вас со времён монашества. Но это предрассудок, изживший себя и давно отвергнутый передовыми людьми. Шабо совершенно смешался. — Но… Но, безусловно… Эти деньги, откуда они берутся? Разве они не украдены из священной казны Республики? Разве это не означает совершить святотатство? Ограбить неприкосновенный алтарь Нации? Андре-Луи снисходительно улыбнулся и покачал головой. Напыщенный слог собеседника напомнил ему о приёмах риторики. — О, сколь возвышена, сколь безмерна такая добродетель! В какие трижды благословенные времена мы живём, если государственные мужи, отказавшись от бесчестных повадок, свойственных их предшественникам от века, отказываются принять даже то, что принадлежит им по праву! Гражданин Шабо, ваши чувства достойны всяческого уважения. Но мне горько видеть, что такие высокие идеалы дают вам такое неверное представление о фактах; что они заставляют вас пренебречь наградой. Разве труды во имя свободы должны оставаться безвозмездными? Но ещё больше меня огорчает, что в результате вашего отказа богатство достанется недостойным торгашам или прихвостням деспотизма, тогда как вы, человек благородный, будете по-прежнему бороться с бедностью, а то и с нуждой. А деньги, которые вы могли бы потратить к великой чести и славе священного дела Свободы, попадут в руки подлых реакционеров и, возможно, пойдут на подрыв самих устоев Республики, во имя которой вы трудились с таким самоотвержением. Разве чувство долга не велит вам помешать этому, гражданин представитель? Гражданин представитель растерянно хлопал глазами. Этот поток велеречивой риторики, на которую он и сам был великий мастер, вконец затуманил ему мозги, уже одурманенные вином. За громкими фразами скрывалось полное отсутствие разумных доводов, но создавалось впечатление, что слова исполнены глубокого скрытого смысла. Сквозь туман в мозгу Шабо всё ярче брезжил образ богатства, приобретение которого не оскорбит его чувствительную совесть, а точнее — ибо такова была истинная подоплёка его честности — не будет угрожать его положению. Остальные хранили многозначительное молчание. Жюльен пребывал почти в таком же оцепенении как Шабо. Обманчивая правота доводов, которые использовал Андре-Луи, поразила его. Более проницательный Делонэ не питал никаких иллюзий по поводу ценности этих аргументов. Бенуа и де Бац безмолвно восхищались и формой, и содержанием ответа Андре-Луи на крик совести добродетельного депутата. — Что вы имеете в виду, гражданин? — заговорил наконец Шабо. — Вы хотите сказать, что, если я не воспользуюсь благоприятной возможностью, это сделают другие люди, которые могут употребить полученные деньги на другие цели? — Мало того. Я хочу убедить вас, что в моём предложении нет ничего зазорного. Эти операции обеспечат ликвидацию конфискованных поместий и немедленное пополнение национальной казны. Мы всё делаем открыто. Комиссия, которой поручена продажа этих земель, рада нашему сотрудничеству. Без него дело двигалось бы неизмеримо медленнее. Если такая деятельность не возбраняется нам, если, более того, она считается полезной, то разве на неё меньше прав у вас, человека, несомненно заслужившего награду, но не имеющего возможности получить её обычными путями? Эти доводы были уже более вразумительными. Они устраняли самую суть возражений Шабо. Но тень сомнения у последнего всё-таки осталась. — Вы находитесь в другом положении, граждане, — ответил он задумчиво. — Вы неуязвимы для тех упрёков, которые губительны для меня. Мои враги смогут утверждать, что я воспользовался своей должностью в целях извлечения личной выгоды. Чистота моих намерений окажется под подозрением, и я не смогу больше служить своей стране. — Это верно. Люди, главная цель которых служить человечеству, особенно чувствительны к таким нападкам. Подозрение может подорвать ваш авторитет, дыхание клеветы может подточить вашу силу и свести на нет все ваши благородные устремления. Но прежде чем подозрение или клевета коснутся вас, должны выйти на свет какие-то факты. А зачем кому-то знать о ваших делах? Шабо снова заморгал под твёрдым взглядом своего искусителя. Возбуждение согнало краску с его пухлых щёк. Он осушил бокал, который снова наполнил для него де Бац, и вытер рот тыльной стороной грязной ладони. — Вы хотите сказать, что я должен держать их в тайне? — Помилуйте! Разве человек должен идти по жизни, открывая тайники своей души всем желающим? Зачем же вам вкладывать оружие в руки врагов? Вот вы говорили о суде совести. Благородный образ. Так если ваша совесть будет спокойна, что ещё может вас терзать? Шабо подпёр голову рукой, облокотившись на стол. — Но если я разбогатею. — Он умолк. Золотое видение ослепило его. Он мысленно оглянулся на бесцветные годы, проведённые в нищете, которая отказывала ему во всех радостях жизни. А уж он бы сумел ими насладиться! Он подумал о случайных званых обедах, на которые его приглашали, и сравнил их с обычными своими скудными трапезами. Почему он, государственный муж, один из столпов республики, её создатель, должен во всём себе отказывать? Безусловно, он достоин награды за свои труды. И всё-таки робость удерживала его. Если он разбогатеет, то как сможет наслаждаться своим богатством, как будет есть изысканные блюда, пить дорогие вина, не привлекая внимания завистников? Он не сможет скрыть внезапной перемены к лучшему в своих денежных делах. Часть своих сомнений он высказал вслух, на что ему немедленно привели в пример других депутатов, начиная с Дантона, который явно сколотил себе состояние, но тем не менее никто не осмелился поинтересоваться источниками его богатства. — А эти источники, — веско сказал Андре-Луи — далеко не так безупречны, как те, что мы вам предлагаем. И тут в Шабо вспыхнуло внезапное подозрение, которое остановило его в тот самый момент, когда он уже собирался поддаться неодолимому искушению. — А почему вы мне их предлагаете? Что заставляет вас опорожнить рог изобилия Фортуны на мои колени? На этот раз ему ответил де Бац. — Честное слово, причина лежит на поверхности. Мы не вполне бескорыстны, гражданин представитель. Мы нуждаемся в вашем бесценном обществе. Мы приведём вас к источнику, но останемся пить вместе с вами. Я понятно выражаюсь? — А! Я начинаю понимать. Но тогда… — Шабо икнул. — Проклятье! Я всё-таки не вполне уяснил… Делонэ взялся его просветить. — Послушай, Франсуа, разве стал бы я в этом участвовать, если бы имел хотя бы тень сомнения в честности предприятия. Ты человек возвышенный, тебе редко доводилось иметь дело с величайшей из реальностей, с деньгами. У меня же есть опыт в финансовых вопросах. Можешь поверить мне на слово: дело это безупречно. Шабо уставился на своего коллегу тяжёлым пьяным взглядом. Делонэ продолжал. — Посмотри на это вот с какой стороны: единственной пострадавшей стороной в наших сделках будут эмигранты, которые пересекли границу, чтобы развязать войну против собственного народа. Их поместья обратятся в золото, на которое мы сможем накормить голодных детей Франции. Наше вмешательство ни на лиард не уменьшит сумм, которые потекут в национальную казну. Напротив, ускорив ликвидацию, мы сослужим Республике добрую службу. — Это я понимаю, — согласился Шабо. Но ему всё ещё не доставало убеждённости. Опасения так и не покинули его окончательно. Он впал в задумчивость, потом пустился в откровения о своём прошлом. — Я всегда боялся поступиться своей совестью. Ни одному представителю не давали столько поручений, связанных с деньгами, сколько их выпало на мою долю. Я давно мог бы стать богатым человеком, если бы не ценил честность превыше всего остального. В Кастри мне доверили четыре тысячи ливров на секретные расходы, да я ещё собрал на двадцать тысяч штрафов. Ни один денье из них не осел у меня в кармане. Мои руки остались чисты. И это ещё мелочи в сравнении с другими соблазнами, с которыми мне довелось столкнуться. Испанский министр предлагал мне четыре миллиона, если я спасу Луи Капета от эшафота. Такая взятка подорвала бы принципы многих. Но мой патриотизм и чувство долга настолько сильны, что мысль поддаться соблазну даже не коснулась меня. Возможно, Шабо говорил правду. Но не исключено, что причина его стоицизма крылась в невозможности выполнить требуемое. С тем же успехом испанский министр мог предложить четыре миллиона за луну с неба. — Но ваше предложение, — продолжал представитель, — другого порядка. Если я правильно понял, приняв его, я смогу немного заработать честным путём. Признаюсь, однажды в прошлом я уже получил немного денег — очень немного — оказав любезность двум своим хорошим друзьям, братьям Фрей. И они упрекают меня за то, что я пренебрегаю возможностями зарабатывать больше. И он затянул бесконечный монолог, в котором похвалялся своей честностью и силой духа, позволившей ему противостоять соблазнам. Потом он пространно говорил о Фреях, об их пламенном патриотизме и приверженности республиканским идеям. Они и имя сменили из идейных соображений. Прежде они звались Шенфелдами. Но братья отказались от своего имени после отъезда из Вены. Они покинули столицу Австрии, повинуясь чувству, потому что не могли больше жить под пятой деспотизма. Старший брат, Юний, назвавшийся так в честь освободителя Рима, отказался от поста первого министра при императоре Иосифе, поскольку не желал склонять колени перед тираном. Эти люди отказались от богатства и высокого положения, чтобы приехать во Францию и дышать чистым воздухом свободы. Они стали хорошими друзьями Шабо, и, если бы не его щепетильность, могли бы стать ещё лучшими. Они разбирались в финансовых вопросах, поскольку по профессии были банкирами. Он посоветуется с ними, прежде чем принять окончательное решение по вопросу, который они только что обсуждали. Если это заявление несколько разочаровало комбинаторов, которые так щедро кормили и поили бывшего капуцина, то они ничем не проявили своего разочарования. Дальнейшая настойчивость могла возбудить подозрения и окончательно отпугнуть их боязливую дичь. Когда же гости собрались уезжать, Шабо неожиданно высказал ещё одно сомнение. — Я настолько несведущ в финансах, что совсем упустил из виду ещё одно обстоятельство. Чтобы заработать деньги тем способом, который вы мне указали, необходим начальный капитал. А у меня его нет. Де Бац быстро отмёл его сомнения. — Гражданин представитель! — воскликнул он протестующе. — Неужели у человека ваших блистательных достоинств есть недостаток в друзьях, готовых одолжить вам необходимую сумму? Шабо посмотрел на него слегка осоловевшими глазами. — Вы хотите сказать, что братья Фрей… — Фрей! Я не думал о Фреях. Я говорил о себе. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, будет только справедливо, если я обеспечу необходимый начальный капитал. Можете рассчитывать на меня, друг мой. Всегда готов вам услужить. Не вполне трезвый представитель продолжал разглядывать барона. — Что ж, это устраняет препятствие, — согласился он. — Хорошо, хорошо, мы поговорим об этом снова, когда я посоветуюсь с Юнием Фреем. Глава XXII. ВЗЯТКА — Вы не расскажете мне, — попросил Андре-Луи де Баца, — кто такие эти Фреи, которых несравненный Шабо так внезапно вытащил на сцену, и почему он так дорожит их мнением. Они снова сидели под лаймами за столом, всё ещё заваленном остатками пиршества. Гости уехали, и они с де Бацем были одни. Де Бац достал свою табакерку и сообщил требуемые сведения. Братья Фреи происходили то ли из австрийских, то ли из польских евреев. Банкиры по роду деятельности, они обосновались в Париже, выдавая себя за пламенных республиканцев, на самом же деле в надежде нагреть руки на всеобщем беспорядке. Смена имён была частью их притворства, остальное — отвергнутый почёт и миллионы, доверие императора и тому подобное — просто красивой легендой. Братья часто посещали клубы, особенно Якобинский, и Конвент. Они знали, как заводить друзей в Конвенте, и Лебрен, министр иностранных дел, по слухам, покровительствовал мошенникам. Кроме того де Бац сообщил, что братья живут вместе с субъектом по имени Проли, по сведениям полковника, австрийским шпионом. Последнее порадовало Андре-Луи. — Это даст нам возможность прижать Фреев. Нам необходимо их содействие, поскольку они имеют влияние на Шабо. Назавтра, несмотря на явное нежелание барона возвращаться так скоро, он вытащил его обратно в Париж, на улицу де Менар. Через два часа после их приезда выяснилось, что нежелание это было более чем оправданным. Их навестил муниципал Бурландо, очевидно, державший дом под наблюдением. Грузный офицер смёл со своего пути Бире-Тиссо, который открыл ему дверь, и, воинственно заявив, что не потерпит никакой лжи, нагло ввалился в дом. Он даже не потрудился снять свою треуголку, представ перед бароном. — Так-так, петушок вернулся в свой курятник. Я пришёл сообщить вам, что председатель секции будет рад повидать вас и задать вам пару вопросов. Де Бац сдержался с видимым усилием. — А на какую тему, не соблаговолите ли сообщить? Муниципал хрипло рассмеялся. — О, хо! Вы решили разыграть святую невинность! У вас, конечно, нет никаких подозрений. И никаких воспоминаний о посещении Тампля одной прекрасной ночью. Барон покачал головой. — Никаких. — И вы никогда не слышали о попытке устроить побег из тюрьмы некой женщине по имени Антуанетта, я полагаю? Де Бац помедлил с ответом и смерил грубияна презрительным взглядом. — Теперь я вижу, что вы — лгун. Комитетом Общественной Безопасности установлено, что никакой такой попытки не было, и уж конечно председатель вашей секции никогда не посылал вас ко мне с таким поручением. — Ах! Вы чересчур уверены в себе, как я погляжу, гражданин аристократ. Если бы вы прогулялись со мной до штаб-квартиры секции, мы бы убедили вас, что нас, санкюлотов, не так-то просто одурачить. — Если вы не покинете немедленно мой дом, я прогуляюсь в секцию совсем с другой целью, любезный. А теперь уходите. Вон отсюда! У меня нет времени на вас и вам подобных. — Мне подобных! — Голос муниципала сорвался на визг. — Мне подобных! Кто это, проклятый аристократ, мне подобные? Я скажу вам, клянусь Богом! Это те, кто отправляют вам подобных на Площадь Революции. Мне известно достаточно, чтобы отправить вашу голову в корзину. Можете щеголять своими манерами перед Шарло, когда я разделаюсь с вами. Дверь за его спиной открылась. Андре-Луи, привлечённый криками, бесшумно вошёл в комнату. Муниципал резко обернулся на звук. Лицо Андре-Луи было мрачно. — Вы упомянули зловещее имя, гражданин. Нехорошо говорить так фамильярно о палаче Парижа. Это к несчастью, мой дорогой Бурландо. — Так оно и есть. К несчастью — для вас обоих, ей-богу. — Пустая клятва. Конвент отменил Бога. Но почему вы считаете своим долгом преследовать нас? Мы не причинили вам никакого вреда, а могли бы принести много добра. — Добра? Вы принесёте мне добро?! Хотел бы я посмотреть, какое добро вы мне можете принести! Андре-Луи оставался невозмутимым. — Как вы бы отнеслись к тому, чтобы получить сто луи? Вы не считаете это добром? Очередное оскорбление замерло на устах санкюлота. — Сто луи! — Но тут он опомнился, и его захлестнула ярость. — Ах, так! Теперь я понимаю! Вы хотите подкупить меня! Вы думаете, что истинный патриот опустится до взятки. Но даже за двести луи я не изменю своему святому долгу. — Тогда пусть будет триста. Бурландо парализовало. Андре-Луи стал вкрадчивым. — О, это не взятка. Нам известно, насколько тщетна любая попытка подкупить истинного санкюлота, вроде вас, Бурландо. Это просто небольшой подарок, маленькое свидетельство того, как мы ценим вашу дружбу, доказательство истинности наших республиканских взглядов, если угодно. — Прекрасные слова! — прохрипел Бурландо. — Прекрасные слова! Но за что тогда вы платите мне во имя… — Мы не платим вам. Позвольте мне объясниться. Мы с гражданином де Бацем — финансисты. Мы занимаемся операциями, суть которых вам будет трудно понять. Аресты, допросы и прочие неприятности, какими бы необоснованными подозрениями они ни были бы вызваны, нам совершенно ни к чему. Нашей свободе и жизни они не угрожают, поскольку мы в действительности хорошие патриоты, но они могут подорвать к нам доверие, а это весьма повредило бы нашему делу. Дабы избежать помех, мы готовы поделиться частью прибыли с патриотами, чья искренность не вызывает сомнений. Вам, гражданин Бурландо, как я уже сказал, мы готовы доверить триста луи. Распорядитесь ими, как сочтёте нужным. Несомненно, при помощи этого пожертвования вы сумеете сделать много добра. Бурландо переводил взгляд с одного на другого. Андре-Луи заискивающе улыбался. Барон хранил непроницаемое выражение лица. Он не одобрял действия друга, но всё же позволил ему поступать по-своему. Муниципал ответил не сразу. Его двойной подбородок утонул в грязной косынке, глаза стали задумчивыми. Он понял, что эти аристократишки, иностранные агенты они или нет, могут оказаться настоящими дойными коровами. А когда он высосет мошенников, обескровит до предела, у него ещё будет время исполнить свой долг перед нацией и отправить их к палачу. Поэтому он со спокойной совестью и смачным богохульством изъявил своё согласие. Де Бац неохотно вынул пачку ассигнаций из ящика секретера и отсчитал требуемую сумму. Глаза Бурландо заблестели. Он спрятал деньги в карман и рассмеялся. — Вот это, я понимаю, доказательство патриотизма! Считайте Бурландо своим другом, граждане. А дружба Бурландо, ей-богу, надёжная защита в наши тревожные дни. Только когда он ушёл, барон выразил своё несогласие с методами Андре-Луи: — Чего ради такие траты? — Траты? Вы ведь не дали ему настоящие? — Конечно нет. Но и фальшивыми ассигнациями нельзя так разбрасываться. Теперь мы никогда не избавимся от этого негодяя. — Он тоже так думает. — Андре-Луи улыбнулся. — Подождите здесь моего возвращения. Я не задержу вас надолго. Моро взял шляпу и без дальнейших объяснений удалился. Он быстро прошёл через Фейон и сады Тюильри к Цветочному павильону. Там ему сообщили, что Комитет общественной безопасности не заседает, но секретарь у себя в кабинете. Андре-Луи пожелал, чтобы его проводили туда. Гражданин Сенар, один из наиболее ценных агентов на жалованье у де Баца был уже знаком с Андре-Луи. Худой болезненный человек с острым желтоватым лицом и копной преждевременно поседевших волос, которые на расстоянии казались чрезмерно напудренными, мрачно нахмурился при виде посетителя. — Ах, morbleu! Какая дьявольская неосмотрительность! — пробормотал он себе под нос. Андре-Луи улыбнулся. — Не тревожьтесь, Сенар. — И он выложил на стол секретаря свой мандат агента. — Что это? — Сенар изумлённо уставился на документ. — Опять работа Русселя? — Ну вот! Неужели вы считаете нас такими недотёпами? Зачем же совершать подлог, если его так просто обнаружить? Вам следовало бы узнать эти подписи: Амар, Кайе, Севестр. Кроме того, среди ваших бумаг должно быть подтверждение от этого учреждения. Сенар рассмотрел карточку внимательнее и вернул её владельцу. Выражение его лица стало ещё более хмурым. — Но тогда… Я не понимаю. — Мой дорогой Сенар, неужто вы никогда не встречали человека, работающего на два лагеря? — Андре-Луи со значением посмотрел на секретаря, который и сам получал деньги от обеих сторон. — Ясно. То есть я хотел сказать, я в полной темноте. В каком качестве вы явились сюда сейчас? — В качестве агента Комитета, разумеется. Я пришёл исполнить свой долг. Сделать одно разоблачение. Муниципальный чиновник по имени Бурландо, прикреплённый к секции Лепельтье берёт взятки. Я позволил ему считать меня агентом какой-то иностранной державы, а он принял от меня деньги и согласился держать язык за зубами. — Тут требуются доказательства, — заметил Сенар. — Их нетрудно будет получить. Полчаса назад я заплатил негодяю триста луи ассигнациями. Если ваши агенты поторопятся, они найдут деньги у него в кармане. При его доходах он не сумеет объяснить, каким образом он мог честно получить такую сумму. Сенар задумчиво кивнул. — Гражданин, представь доклад в письменном виде, и я немедленно отдам соответствующий приказ. Через час муниципал Бурландо в сопровождении двух национальных гвардейцев предстал перед президентом своей секции, дабы объясниться по поводу найденных у него трёхсот луи. Когда бедняга понял, в какую нехитрую западню его заманили, он взревел от ярости как безумный, но не сумел ничего сказать в своё оправдание. Ему пришлось выслушать прочувствованную речь председателя о гражданской добродетели, о необходимости чистоты в рядах служителей закона и о чудовищности мздоимства, заслуживающего самой суровой кары. Потом несчастного отвели в Бисетр ждать суда, который неизбежно должен был приговорить его к гильотине. Пачку ассигнаций передали Сенару, и Комитет общественной безопасности вернул её своему агенту Андре-Луи Моро, вместе с тёплыми словами благодарности за искусное разоблачение негодяя, опорочившего пост, доверенный ему нацией. — Вы по-прежнему думаете, что Бурландо нас ещё побеспокоит? — спросил Андре-Луи де Баца. — Временами вы меня просто пугаете, Андре. — К этому я не стремлюсь. Лучше распорядитесь мной так, чтобы я пугал других. В тот же вечер они взялись за дело. Им предстояло запугать братьев Фрей. Глава XXIII. БРАТЬЯ ФРЕЙ Известная красотка госпожа де Сен-Амаран и её ещё более прелестная дочь и на втором году революции по-прежнему украшали собой знаменитый игорный дом под названием «Пятьдесят». Былое великолепие этого заведения для избранных потускнело, но оно всё ещё оставалось самым популярным в окрестностях Пале-Руаяля, и доступ туда по-прежнему можно было получить только по рекомендации. Туда и отправился вечером барон де Бац в сопровождении Андре-Луи. Они надеялись отыскать Проли, который, по слухам, был там частым гостем. Барона здесь хорошо знали и с радостью приняли и его, и его спутника. В комнатах, обставленных тяжёлой резной мебелью, некогда роскошной, но теперь несколько поистёршейся, было довольно много народу. Несколько лет назад публика в заведении состояла только из элегантных, ухоженных, хорошо воспитанных господ. Теперь их осталось совсем немного. Гораздо чаще попадались грубые и вульгарные искатели удовольствий, которым революция с её доктринами равенства открыла двери всех увеселительных заведений. Де Бац оглядел игроков, сидящих за карточными столами, и прошёл в следующую комнату, где играли в рулетку. Там посетителей было ещё больше. Барон не без труда отыскал у одного из столов светловолосого и светлокожего Проли. Друзьям повезло — за стулом Проли стоял Юний Фрей, смуглый крепыш тридцати с небольшим лет, одетый с истинно республиканской простотой. Де Бац показал на них Андре-Луи и собрался было подвести его к ним, но в это мгновение стройная молодая женщина в лилово-розовом платье с серебряной отделкой отвернулась от стола и неожиданно столкнулась лицом к лицу с Андре-Луи. Её ярко-синие глаза изумлённо распахнулись, хмурая складка на лбу разгладилась. Хорошенькое личико мгновенно преобразилось, прелестные губы раскрылись в улыбке, обнажив крепкие белые зубы. — Скарамуш! — воскликнула она и в следующее мгновение, повинуясь бездумному порыву, повисла у Андре-Луи на шее и расцеловала на глазах изумлённой публики. — Коломбина! — Андре-Луи испытал не меньшее потрясение. Перед ним стояла бывшая подруга по сцене, Коломбина из труппы Бине. Эту труппу Андре-Луи некогда привёл к успеху и процветанию, а потом навлёк на неё страшные бедствия. Рядом с ними тут же возникла тяжёлая фигура Делонэ, который тихо обратился к Андре-Луи. — Вы, оказывается, уже имели счастье познакомиться с гражданкой Декуань? После нескольких слов объяснения настороженность депутата растаяла. Он убедился, что ему не угрожает соперничество в борьбе за благосклонность женщины, ради которой Делонэ готов был продать свою страну и рискнуть головой. — Итак, — сказал Андре-Луи, — вы теперь знамениты, счастливица Декуань! — Злополучная Декуань, — ответила она с горькой улыбкой. — Я только что потеряла сто луи. — Вы чересчур увлекаетесь игрой, — пожурил её Делонэ. — Возможно. Но мне нужны деньги, а не упрёки, мой друг. Одолжите мне сто луи, Делонэ. Круглое лицо депутата вытянулось. Глаза под чёрными бровями стали тревожными. — Помилуйте! У меня нет таких денег, моя малышка. — Тогда пятьдесят. Я должна вернуть то, проиграла. Вы не можете отказать мне в такой малости! — Вы разрываете мне сердце, дорогая, — жалобно проговорил Делонэ. Свирепый взгляд любимой женщины ужаснул его. — Моя девочка… Андре-Луи понял, что наступил критический момент. — Могу я чем-нибудь помочь? — тихо предложил он. — Если вы можете одолжить мне пятьдесят луи, Скарамуш… — начала актриса, но Делонэ проворно оттащил Андре-Луи в сторону, бросив ей на ходу: — Минутку, моя маленькая! Одну минутку! Когда они отошли подальше, он схватил Андре-Луи за руку и взмолился: — Мы с вами будем сотрудничать. Это решено. Одолжите мне сто луи в счёт той прибыли, которая рано или поздно будет моей, и вы станете мне другом по гроб жизни. — Дорогой Делонэ! — Мягкий упрёк в голосе Андре-Луи выдавал обиду по поводу сомнений депутата в его готовности помочь. Он вытащил из кармана пачку ассигнаций и вложил их в большую ладонь Делонэ. — Здесь три сотни. Отдадите, когда вам будет угодно. Ошеломлённый этой несказанной щедростью, Делонэ поблагодарил благодетеля и пошёл ублажать капризную возлюбленную. Андре-Луи усмехнулся. Эта пачка ассигнаций уже послужила сегодня одному пропуском на гильотину, а теперь, вероятно, поспособствует такому же концу для другого. С этой мрачной мыслью он побрёл за бароном, который уже беседовал с Проли. Де Бац оттащил игрока подальше от стола и от смуглолицего спутника. Они уединились в сторонке. Когда Андре-Луи подошёл, де Бац представил его собеседнику. Проли знал, что барон — роялистский агент, так же как и де Бац знал о шпионской деятельности Проли в пользу Австрии. Между ними давно установилось взаимопонимание, и Проли с полной откровенностью выложил всё, что ему было известно о братьях Фрей. Но его сведения мало что добавляли к тому, о чём барон уже знал. Республиканские взгляды братьев были притворством чистой воды. Они приехали во Францию с единственной целью — утолить свою жажду денег. Впрочем, свою роль они играли отлично. Обоих Фреев хорошо знали в правительстве. С особым усердием братья обихаживали представителей Горы, приближённых к Робеспьеру, который, по мнению Проли, явно метил в диктаторы. Не только Шабо, но и Симон из Страсбурга, и Бентаболли целиком находились под влиянием Фреев, а министр Лебрен, бывший перед ними в долгу, оказывал им покровительство. Де Бац был разочарован. Сведения оказались не слишком обнадёживающими. Но Андре-Луи не разделял его пессимизма. — Этого вполне достаточно, чтобы с ними справиться. Мы знаем, что они лицемеры, а совесть лицемера уязвима не меньше проржавленных доспехов. Проли представил двух заговорщиков ничего не подозревающему Юнию. Имя де Баца ничего тому не говорило, а вот Андре-Луи, прославившийся в дни Законодательного собрания, встретил у него самый сердечный приём. С преувеличенным восторгом Фрей на своём гортанном французском выразил удовольствие по поводу знакомства с человеком, который имеет столь выдающиеся заслуги перед своей страной. Потом он выспренно заговорил о триумфе революции и свержении деспотизма, который так долго топтал человеческое достоинство. Словом, Юний Фрей проявил столько дружелюбия, что Андре-Луи без колебаний нанёс ему визит два дня спустя. Братья жили в красивом доме на улице д'Анжу. Юний — елейный господин в грубой одежде, которую он носил из любви к санкюлотам — выражаясь метафорически, широко раскрыл объятия одному из представителей армии интеллектуалов, пионеров великого движения за свободу Франции от цепей тирании. В таких вот пространных выражениях (в лучших традициях ораторов-якобинцев) экс-банкир приветствовал экс-революционера. Юний Фрей представил гостя своему младшему брату Эмманюэлю, мертвенно-бледному человеку с робкими манерами и высоким голосом. Эмманюэль очень напоминал мальчишку-переростка. Они с братом составляли странный контраст. Старший казался таким зрелым, таким возмужалым, младший — едва ли не кастратом. С ними жила ещё и сестра, Леопольдина. Девушка была совсем ещё ребёнком, лет шестнадцати, не больше, но её женственность уже расцвела и бросалась в глаза. Леопольдина так мало походила на братьев, что невозможно было поверить, что в их жилах течёт одна кровь. Невысокая и стройная, с тонкими чертами, кроткими карими глазами и тёмной косой, уложенной вокруг головы на манер тюрбана. Ей представили Андре-Луи Моро и должным образом известили о его высоких гражданских заслугах, после чего позволили ей подать гостю вина и печенья для подкрепления сил и удалиться. Юний пожелал узнать, не может ли он каким-либо образом услужить гражданину Моро. Эмманюэль вторил брату, словно жидкоголосое эхо. — Что ж, раз уж вы предлагаете, друзья, я воспользуюсь вашей любезностью. Андре-Луи оглядел солидную мебель комнаты, где они сидели, и отметил, что здесь нет ничего от спартанского стиля, отличающего платье хозяев. Не наводила обстановка и на мысли о патриотизме, которым была проникнута речь старшего братца. — Машина, к создателям которой вы любезно меня причислили, в последнее время стала работать с перебоями, — начал он. — Увы! — Горестно вздохнул Юний. — Человеческий фактор! Можем ли мы ждать совершенства там, где он присутствует? — Если наши намерения серьёзны и искренни, мы должны стремиться к уничтожению всякого несовершенства, где это только возможно. — Это наш священный долг, — согласился Юний. — Благороднейшая задача, — поддакнул Эмманюэль, потирая огромные костлявые ладони. — Нам, тем кто не входит в правительство, — продолжал Андре-Луи, — должно использовать все свои таланты, чтобы направить государственных деятелей в нужную сторону. — Истинно так. Совершенно верно! — воскликнули оба в один голос. — Франсуа Шабо — ваш друг. Я знаю, он находится под сильным впечатлением от широты — почти космополитической — ваших взглядов. Вы используете своё влияние, чтобы править его, словно нож, для хирургической работы, которая всё ещё предстоит всем правоверным патриотам. — Как прекрасно вы выразили эту мысль, — промурлыкал Юний. — Как совершенно! — воскликнул Эмманюэль. — В то же время, — мерно продолжал Андре-Луи. — Вы используете его ради собственной выгоды. C Юния в мгновение ока слетело всё его елейное благодушие. — Как так? — О, но кто станет винить вас? Деньги в таких благородных руках — благо для человечества. Вы никогда не используете их в недостойных целях. Люди, подобные вам, взяли на себя труд снять повязку с глаз Фортуны. Вашими стараниями её пресловутая слепота излечивается, и благосклонность её изливается лишь на достойных. Вот уж, действительно, священная обязанность! И опасность, которую вы навлекаете на себя, исполняя её, свидетельствует о вашем исключительном благородстве. Ведь вас могут неверно понять, ложно истолковать ваши намерения. Но что такое опасность для людей с вашим патриотизмом, с вашим героизмом? Братья напряжённо сверлили гостя взглядом. В глазах Юния затеплился огонёк гнева. Взгляд Эмманюэля выдавал только страх. Хотя Андре-Луи сделал паузу, оба Фрея промолчали. Они ждали, когда он заговорит откровеннее, покажет им, какую цель преследует. Тогда можно будет сделать ответный ход. И, поскольку они ничего не сказали, Андре-Луи с дружелюбной улыбкой продолжил свою речь. — Так вот, друзья мои, мною сейчас движут очень сходные намерения. Подобно вам, я заметил, что не всё идёт так хорошо, как следовало бы, как хотелось бы нам, тем, кто помогал делать эту революцию. Но мы, стоявшие у её истоков, можем исправить положение, можем вывести страну из кризиса. Мы с гражданином де Бацем, моим компаньоном, сделали представителю Шабо определённое предложение. Как человек серьёзный, он попросил время на размышление. Если он примет предложение, священное дело свободы непременно от этого выиграет. Гражданин Шабо питает к вам, друзья мои, самое глубокое уважение, коего вы без сомнения заслуживаете. Он вверяет себя вашему руководству, чему можно только от всего сердца порадоваться. Он отложил решение вопроса, который мы ему предложили, для того, чтобы посоветоваться с вами. Может быть, он уже обращался к вам по этому делу? Юний, достаточно проницательный, чтобы понять уже, куда клонит посетитель, испытал большое облегчение. Судя по зловещим намёкам, можно было ожидать куда более худшего. — Пока нет. — Тогда я пришёл вовремя. Вам известно о моих республиканских добродетелях, и, поскольку вы их разделяете, то несомненно дадите ему единственно верный совет — согласиться на сотрудничество с нами в том небольшом предприятии, которое мы с де Бацем имеем в виду. Андре-Луи закончил. Он откинулся в кресле и стал ждать ответа. Эмманюэль беспокойно заёрзал в своём кресле и перевёл взгляд с визитёра на Юния, внешне сохранявшего на протяжении всей речи полное спокойствие. Теперь он наконец позволил себе заговорить. — Это будет зависеть от характера вашего предприятия, дорогой гражданин Моро. Наш долг перед… Андре-Луи, протестующе подняв руку, перебил его: — Мой дорогой Фрей! Неужели я могу предложить нечто такое, что вам пришлось бы отвергнуть? Разве можно вменять такое в вину мне, чей патриотизм, осмелюсь заметить, не уступает вашему? — Он не дал финансисту времени на ответ и тут же продолжил: — Мы с вами в одинаковом положении, нами движут одни и те же чувства, у нас общие идеалы, самые чистые и возвышенные. Вы должны, подобно мне, понимать, что, объединившись, мы можем оказать друг другу неоценимую помощь. — Андре-Луи на мгновение умолк и вкрадчиво добавил: — Это ведь про нас сказано: «вместе стоим — падаем порознь». Ловко завуалированная угроза не осталась незамеченной. Юний принуждённо рассмеялся. — Истинно так, гражданин Моро, истинно так! Вы хотите дать мне понять, что сотрудничество с вами полезно, а противостояние опасно? Андре-Луи улыбнулся. — Случается, что я натягиваю струны в обоих направлениях. — Короче, вы мне угрожаете. — Угрожаю? Помилуйте, гражданин Фрей! Что за слова вы говорите! — Не лучше ли говорить откровенно? — сурово спросил Юний. Эмманюэль стушевался и окончательно превратился в робкого наблюдателя. — Именно это я и пытался. Есть люди, владеющие искусством быть откровенными, не применяя без необходимости резких выражений. — Вы оказались настоящим мастером в этом виде искусства, гражданин Моро. — И не только в этом, — серьёзно заметил Андре-Луи. Он допил вино, стряхнул с косынки несколько крошек от печенья и встал. — Безмерно рад был встретить столь полное взаимопонимание. Гражданин Юний тоже встал, и брат последовал его примеру. — Вы не дали себе труда выслушать мой ответ, — сказал старший Фрей. — Ваш ответ? К чему это? Я не задавал вопросов, гражданин. Я всего лишь обрисовал положение вещей. — И вы даже не полюбопытствуете, как я стану действовать, учитывая это положение? — Целиком полагаюсь на ваши ум и благоразумие, — любезно ответил Андре-Луи и, пространно выразил удовольствие по поводу знакомства с двумя столь примерными патриотами, откланялся. — Что за наглый субъект, — сказал Юний Эмманюэлю, когда Моро ушёл. — В наше время наглыми осмеливаются быть только те, кому не грозит опасность, — отозвался младший брат. — А те, кто в безопасности, сами всегда опасны. Полагаю, нам следует держаться с гражданином Моро поосторожнее. Что ты будешь делать, Юний? — В самом деле — что? — задумался старший Фрей. Глава XXIV. ГЕНИЙ Д'АНТРАГА Андре-Луи с лёгким сердцем продолжал готовить крушение видных республиканцев, которое должно было повлечь за собой крушение самой республики и реставрацию дома Бурбонов. Но от безоблачного настроения не осталось бы и следа, если бы он мог догадаться о том, какие события происходили в Гамме. А они приближали крушение его собственных надежд. Как мы помним, граф Прованский пришёл к убеждению, что его долг — нести утешение мадемуазель де Керкадью и сделать всё возможное, чтобы она пережила утрату жениха, погибшего на службе его высочеству. Помним мы и о дальновидном бдительном д'Антраге, помогшем Мосье утвердиться в этом решении. Итак, Мосье посвятил себя исполнению благородного долга, причём усердие его возрастало обратно пропорционально необходимости. Первое потрясение Алины прошло, и сквозь оцепенение начало пробиваться осознание утраты. Мадемуазель де Керкадью взяла себя в руки и со всем мужеством, на которое была способна, вернулась к повседневным заботам. О незаживающей душевной ране говорила только печаль, лишь прибавлявшая очарования девице и всё сильнее воспламенявшая тайные чувства регента. Его визиты в дом де Керкадью вскоре превратились в каждодневный обычай. Ежедневно его высочество бежал от трудов переписки ради удовольствия встречи с мадемуазель. Он всё чаще перекладывал свои дела на д'Аварэ и д'Антрага и в конце концов оставил за собой единственную обязанность — арбитраж в постоянных разногласиях ближайших советников. В погожие дни жители Гамма частенько встречали дородного, величаво ступавшего регента Франции и хрупкую, золотоволосую мадемуазель де Керкадью, которые прогуливались вдвоём, словно какая-нибудь парочка бюргеров. По мере того как уверенность д'Антрага в благоприятном исходе возрастала, д'Аварэ всё чаще одолевали дурные предчувствия. Тревожась за положение своей приятельницы, он забрасывал госпожу де Бальби отчаянными письмами. Но графиня, дитя удовольствий, под благовидным предлогом покинув скучный, унылый туринский двор, не собиралась менять весёлую жизнь в Брюсселе на монашески суровое и скудное существование в Гамме. Кроме того, её уверенность в себе не позволяла ей разделить тревогу д'Аварэ. Пусть мосье отвлечётся от тоскливой действительности, пусть насладится пресными прелестями племянницы сеньора де Гаврийяка. Госпожа де Бальби знает, как вернуть себе свою империю, когда жизнь подле регента потребует с её стороны меньших жертв. В письмах она, понятно, выражалась не столь определённо, но д'Аварэ давно научился читать между строк, и скрытый смысл её посланий был ему совершенно ясен. Молодой человек расстроился. Он не разделял мнения госпожи де Бальби о мадемуазель де Керкадью. Она определённо не казалась ему пресной, и он нимало не сомневался, что Мосье такое определение и в голову бы не пришло. Раз уж Мосье обсуждает с маленькой племянницей сеньора де Гаврийяка государственные дела, значит, он настроен самым серьёзным образом. Для д'Аварэ ничто не могло служить более точным показателем серьёзности чувств. Возможно, тут граф немного ошибался. В данном случае обсуждение государственных дел было всего-навсего тонкой лестью, которую регент использовал в силу необычности задачи. Стандартная церемония ухаживания тут не годилась — она могла напугать такую невинную особу, как мадемуазель де Керкадью. События развивались в точном соответствии с пожеланиями д'Антрага, пока в Гамм не прибыл курьер Помелля, покинувший Париж всего несколько часов спустя после отъезда Ланжеака. Но прибыл он с опозданием на две недели — его задержало падение с лошади, вследствие которого гонец два дня провалялся без сознания. К счастью, это произошло уже после того, как бедняга пересёк границу, и потому он попал в лапы врагов, а почта осталась в неприкосновенности. Курьерская почта доставила хитроумному господину д'Антрагу несколько поистине чёрных минут. В письме от Помелля сообщалось о чудесном спасении Моро, которого они так уверенно объявили погибшим. Хуже того, в пакете имелось письмо к мадемуазель де Керкадью, написанное самим Моро. Д'Антраг позвонил слуге и вверил его заботам взмыленного, пыльного с дороги курьера. — Вы, должно быть, устали, сударь, — сказал он гонцу. — Отдыхайте. Вас проведут в вашу комнату наверху. Еду и всё, что вам потребуется, пришлют. Я вынужден просить вас, по соображениям государственных интересов, не покидать свою комнату и ни с кем не вступать в какие бы то ни было разговоры, пока я за вами не пришлю. Мосье в это время совершал одну из своих ежедневных прогулок с мадемуазель де Керкадью. Господин де Керкадью работал в шале, в соседней комнате. Д'Антраг сидел и хмуро рассматривал письмо от Моро, обнаруженное в пакете от парижского агента. Чертовски несвоевременное воскрешение. Д'Антраг повертел письмо в руках и изучил печать. Его так и подмывало сломать её и посмотреть, о чём Моро пишет своей невесте, но он поборол искушение. Как бы он ни поступил — а проницательный граф уже начал подозревать, как будут развиваться события, — он должен сначала получить разрешение Мосье. А тем временем Мосье, не подозревавший, какой неприятный сюрприз ожидает его дома, дружески болтал с любезной его сердцу дамой. Мадемуазель де Керкадью из сострадания к несчастьям и одиночеству принца с готовностью давала ему возможность проводить время в своём обществе. — Вы не представляете себе, дитя моё — говорил он грустным, нежным голосом, — какую силу и утешение черпаю я в наших беседах, как они помогают мне в трудную минуту. Последние три недели (после появления Ланжеака со страшным известием) Мосье высказывал эту мысль довольно часто и на разные лады. Они прогуливались берегом Липпе. Впервые был выбран тот самый путь, которым в феврале Алина шла с Андре-Луи. Тогда земля лежала, скованная морозом, всё вокруг было бело. Сейчас глаз радовала сочная зелень, луга были усыпаны цветами. Обмелевшая узкая река, прохладная и прозрачная, текла в тени ив, потяжелевших от буйной листвы. Мадемуазель де Керкадью в тёмно-зелёном костюме с широкими лацканами и в чёрной шляпке, подчёркивавшей её пугающую бледность, грациозно ступала рядом с медлительным грузным принцем. Он уступал ей в росте около дюйма. — Мне эти беседы тоже помогают, — сказала она задумчиво. Его высочество остановился и повернулся к спутнице, опершись на трость с золотым набалдашником. Они стояли на лугу у реки и были совершенно одни. Отсюда был виден тот самый перелаз, возле которого Алина и Андре-Луи отдыхали во время одной из последних своих прогулок. Высоко над головой заливался невидимый жаворонок. — Ах, в это трудно поверить, моё дорогое дитя! Она грустно улыбнулась, поглядев на его внезапно ставшее серьёзным багрово-красное лицо. — Трудно поверить? Но почему? Слушая о ваших заботах, монсеньор, я отвлекаюсь от своих собственных. — Вы не представляете себе, какую радость доставляют мне ваши слова. Они дарят мне ощущение, что я не совсем бесполезен в этом мире, где сегодня, кажется, нет места таким, как я, и где я почти никому не нужен. — Вы преувеличиваете, монсеньор… из всегдашней ко мне любезности. — Из любезности? Как неверно это слово передаёт мои чувства к вам, Алина. Я постоянно пытаюсь придумать, чем бы услужить вам. Вот почему ваши слова принесли мне невыразимое удовольствие. Если бы только мне было дано развеять вашу печать, я стал бы самым счастливым человеком на свете. — Вы заслуживаете этого, монсеньор, ибо вы самый благородный человек, которого я знаю. — Её нежные глаза смотрели на принца почти с удивлением. Он несколько смутился под этим ясным пристальным взглядом. Румянец на его щеках сделался гуще. — А я не заслуживаю вашей милости. — Вы заслуживаете гораздо большего, Алина. — Пухлыми белыми пальцами он крепко сжал её локоть. — Разве есть что-то, чего вы не могли бы потребовать от меня? От моей любви к вам. Внимательно наблюдая за нею большими глазами, которые только и привлекали внимание на неказистом лице регента, он прочёл в её встревоженном взгляде, что несколько поспешил с признанием. Изысканный плод ещё не дозрел, невзирая на весь скрытый пыл его настойчивого ухаживания. Девушка робка, словно газель, а он неуклюжим движением отпугнул её. Принц понял, что необходимо немедленно вернуть её доверие. Мягко, но решительно она высвободила локоть, что отнюдь не облегчало графу Прованскому отступления. Но отступить он должен, причём достойно, по возможности сохранив боевые порядки. Он проникновенно посмотрел ей в глаза и очень ласково улыбнулся. — Вы, может быть, заподозрили, будто мои слова — пустое упражнение в галантности. Дорогая моя! Я по-настоящему привязан к вам самыми крепкими, самыми прочными узами. Такую же искреннюю привязанность я питал к вашему дяде Этьену, память о котором останется со мной навсегда. Заявление это, разумеется, придавало совсем иной смысл последнему признанию, и Алина даже чуточку устыдилась возникшего у неё подозрения. Поэтому в ответ на любезность Мосье она вдруг мучительно покраснела и не сразу нашлась с ответом. — Монсеньор, вы оказываете мне великую честь, слишком великую. — Это невозможно. Я всего лишь принц по рождению, вы же — королева от природы. Благородство вашей души выше благородства, даваемого человеку любым титулом. — Монсеньор, вы меня смущаете. — Не я — ваша скромность. Вы не способны оценить себя по достоинству. Это случается с такими редкими натурами, как вы. И это единственный недостаток, который лишь подчёркивает их многочисленные достоинства. Алина продолжала оказывать слабое сопротивление неудержному потоку лести. — О нет, монсеньор, это ваше собственное благородство заставляет вас приписывать его другим. А во мне нет ничего особенного. — Вы не должны принижать себя. Со мной это бесполезно. У меня слишком много доказательств вашей доброты. Только святая могла бы так сострадать моему одиночеству, так щедро дарить своё время и душевное тепло, чтобы скрасить его. — О, не надо так говорить, монсеньор! — Разве это неправда? Разве я не одинок? Одинок и несчастен, прозябаю в нищете, в убожестве, без семьи, почти без друзей. — Эти слова тут же пробудили сочувствие Алины, нежное сердце которой всегда откликалось на чужую беду. — В такие времена мы и познаём истинную цену дружбе. Я могу перечесть своих друзей по пальцам одной руки. Я живу здесь на скудное подаяние, принц и нищий в одном лице, оставленный всеми, за исключением горстки верных. Чем, кроме любви, могу я отплатить за бескорыстную преданность, при одной мысли о которой на глаза у меня наворачиваются слёзы? Они снова двинулись в путь и медленно побрели по берегу реки. Алину глубоко растрогали горестные жалобы его высочества. Кроме того, ей льстило, что он выбрал её объектом своего высокого доверия и с такой искренностью поведал ей свои тайные и невесёлые мысли. Девушка сознавала, что эти откровения всё крепче привязывают их друг к другу. Мосье, который именно к этому и стремился, стал развивать благодатную тему, чтобы ещё больше углубить эту близость. — Положение принца никогда не бывает завидным, даже в самые счастливые времена. Ему угождают, но не ради его самого, а ради милостей, которыми он может осыпать. Ему всегда угрожает опасность ошибочно принять низкопоклонство за любовь. И, если приходит время, когда принцу остаётся рассчитывать только на себя, на личные достоинства, не приукрашенные больше блеском титула, горечь — обычный его удел. Сколько людей из тех, кому я доверял, чью привязанность считал самой искренней, осталось со мной теперь? Где та, которой я верил больше, нежели самому себе, та, что по моему глубокому убеждению, должна была остаться со мной даже тогда, когда все остальные покинут меня? Где она теперь? На поверку её любовь оказалась недостаточно сильна, чтобы встретить лицом к лицу нищету. Алина догадалась, что Мосье намекает на госпожу де Бальби, и горечь его слов разжалобила её ещё сильней. — Но не может ли быть, монсеньор, что друзья, зная о ваших стеснённых обстоятельствах, бояться злоупотребить вашей щедростью? — Как вы милосердны! Все ваши слова выдают несравненную красоту вашей души. Именно такими мыслями я пытался себя утешить, польстить своему тщеславию. Но всё свидетельствует о том, что я заблуждался. — Принц тяжко вздохнул и печально улыбнулся. — И всё-таки у меня остались ещё утешения. Ваша дружба, моя дорогая Алина, величайшее из них. Надеюсь, мне не суждено потерять её вместе со всем остальным. Её глаза затуманились. — Если вы цените мою бедную дружбу, монсеньор, можете не сомневаться — она навсегда останется с вами. — Моя дорогая! — Мосье остановился, взял её руку и бережно поднёс к губам. Таким образом его высочество достойно отступил с позиций, которые он преждевременно попытался захватить. Теперь он снова стоял на прочной почве дружбы, и опыт подсказывал ему, что благоприятная возможность для новой атаки должна подвернуться не в таком уж отдалённом будущем. А тем временем можно воспользоваться сочувствием девушки, чтобы подорвать её оборону. Но в шале Мосье поджидал д'Антраг, сообщивший ему о другом препятствии, препятствии, которое принц считал окончательно устранённым. — Он жив! — вскричал Мосье в отчаяньи, и этим восклицанием полностью выдал себя проницательному министру. — И не только жив, но и благополучно продолжает действовать. — Боже мой! — Регент рухнул на стул и обхватил голову руками. В комнате повисло тяжёлое молчание. — У меня тут его письмо к мадемуазель де Керкадью, — вкрадчиво сообщил ему д'Антраг. Мосье ничего не ответил. Он по-прежнему сидел в прострации, как человек, которого огрели по голове. Д'Антраг молча наблюдал за хозяином и ждал. В уголках его плотно сжатых губ притаилась улыбка. — Ваше высочество желает, чтобы его вручили? — Спросил он после паузы. Что-то в его тоне заставило регента поднять голову и пристально посмотреть на своего помощника. Круглое лицо принца выглядело изумлённым, почти испуганным. — Чтобы его вручили? — переспросил он хрипло. — Но как же иначе, д'Антраг? Как иначе? Д'Антраг выдохнул, шумно и протяжно. — Я тут поразмыслил, монсеньор… — И что же? Д'Антраг зажал письмо между указательными пальцами и несколько раз крутанул его в воздухе. — Вручение этого письма адресату представляется мне утончённой жестокостью, монсеньор. — Тут он сделал паузу, а затем, отвечая на безмолвный вопрос, застывший в выпученных глазах Мосье, продолжал: — Этот безрассудный молодой человек вместе с фанфороном де Бацем продолжают подрывную работу в Париже, самым вероятным итогом которой будет гильотина для них обоих. — И что дальше? Что у вас на уме? Д'Антраг приподнял бровь, словно выражая недоумение по поводу медлительности, с которой работали мозги его господина. — Эта благородная молодая дама уже пережила свою утрату. Она вынесла настоящую муку и сейчас постепенно приходит в себя. Время начало залечивать её раны. Неужели стоит обрекать её на новую пытку? Ведь ошибочные сведения этого идиота Ланжеака в любой момент могут обернуться сущей правдой. Мосье задумался. Казалось, его дыхание стало слегка затруднённым. — Понимаю, — сказал он. — Да. Но что, если Моро в конце концов всё-таки выживет, несмотря на все опасности, с которыми столкнётся? — Это настолько маловероятно, что не стоит задумываться над такой возможностью всерьёз. В тот раз его спасло чудо. Такие чудеса не повторяются. А даже если это и произойдёт… — он, якобы в задумчивости, оборвал фразу. — Да, да, — затеребил его регент. — Что тогда? Что тогда? Именно это меня волнует больше всего. — Даже тогда ничего плохого не произойдёт. А некоторая польза, возможно, будет. Всем ясно, что этот мезальянс ничего хорошего мадемуазель де Керкадью не принесёт. Она заслуживает лучшей участи, нежели брак с простолюдином, с неизвестно чьим бастардом. Если она, убеждённая в смерти парня, выкинет его из головы, и до его возвращения — крайне маловероятного — обратит свою любовь на кого-нибудь более достойного, разве это не благо? Регент по-прежнему ошеломлённо взирал на собственного министра. — А письмо? Д'Антраг пожал плечами. — Нужно ли кому-нибудь знать, что оно прибыло? Оно попало сюда чудом. Курьер, который его вёз, три недели провалялся без сознания. Он мог с тем же успехом разбиться насмерть. — Но, Бог мой! Я же знаю о его существовании! — Станет ли ваше высочество винить себя за молчание, которое может принести столько добра, тогда как слова, вероятно, послужат причиной сильнейших страданий дамы, ничем их не заслужившей? Принц, терзаемый противоречивыми чувствами, снова зарылся лицом в ладони. После очень долгого молчания он заговорил, не поднимая головы. — Я не отдаю вам никаких приказов, д'Антраг. Я больше ничего не желаю об этом знать. Вы будете действовать целиком по своему усмотрению. Вы меня поняли? На губах господина д'Антрага появился призрак улыбки. Он отвесил поклон сгорбившемуся, избегающему его взгляда принцу. — Вполне, монсеньор, — ответствовал он. Глава XXV. ЗАПРЕТ Жизнь в Париже становилась неуютной. Результаты утопических идей правительства начали сказываться на положении населения. По словам Сен-Жюста, «нищета породила революцию, нищета же может её и погубить». Непосредственная причина бедствия, если цитировать того же глашатая Робеспьера, заключалась в том, что «массы, которые до недавнего времени жили на излишки роскоши и за счёт пороков другого класса» остались без средств к существованию. Если говорить на менее революционном языке, это означает, что огромное множество людей, которые раньше работали на обеспеченное дворянство, теперь, по милостивым законам равенства, остались без работы и столкнулись с настоящей нуждой. И беда состояла не только в том, что несчастным не на что было купить себе еду. Гораздо хуже было другое — сама покупка еды становилась всё более трудным делом. Крестьяне всё с большей неохотой везли на рынок свою продукцию, чтобы обменять её на бумажные деньги, которые неудержимо падали в цене. Обесценивание денег отчасти явилось результатом выпуска чрезмерно большого количества ассигнаций, наводнивших страну. Конвент обвинил в избытке денег фальшивомонетчиков, работающих на агентов иностранных держав, которые пытались всеми средствами столкнуть Нацию в пропасть банкротства. Конечно, это было сильным преувеличением, но доля правды в таких утверждениях имелась. Мы знаем о работе печатного пресса в Шаронне и о безрассудной расточительности, с которой де Бац пускал в обращение превосходные бумажные купюры, изготовленные благодаря несравненному мастерству Бальтазара Русселя. Де Бац преследовал сразу две цели. Во-первых, он черпал из этого неистощимого источника средства на подкуп тех членов Конвента, которых считал созревшими для подобных сделок. Во-вторых, он увеличивал поток фальшивок, что серьёзно беспокоило Конвент и подтачивало умирающую экономику республики. Пытаясь найти выход из тупика, Сен-Жюст выступил с безумным предложением — сделать средством денежного обращения зерно. Таким образом он собирался втянуть в обмен крестьян. Но крестьянские хозяйства по самому характеру своего производства были самодостаточны, поэтому план, не имеющий других практических достоинств, сулил мало надежды на успех и был отвергнут. Мастерские и мануфактуры чахли. Воинская повинность поглотила более семисот пятидесяти тысяч человек, составивших четырнадцать армий. Но несмотря на такой отток людей из сферы производства, найти работу было невозможно. Кожевенные мастерские бездействовали, железа и шерсти не хватало почти так же, как и хлеба. Того немногого, что производилось, едва хватало для внутреннего потребления, на экспорт ничего не оставалось, и положение Франции на международном рынке неуклонно ухудшалось. В первые дни июля 1793 года по старому стилю или мессидора 2 года по революционному календарю экономическая депрессия усугубилась моральной: несмотря на беспрецедентную численность, Французская армия терпела поражение за поражением. А когда в годовщину падения Бастилии молодая женщина, желавшая отомстить за несчастных жирондистов, убила Марата, Париж обезумел от ярости. Шарлоту Корде гильотинировали в красной рубахе убийцы, Конвент постановил с почестями похоронить зарезанного патриота в Пантеоне, и никогда ещё столица не видела таких пышных похорон, как та факельная процессия, провожавшая останки кумира толпы к могиле. Франсуа Шабо, усмотревший схожесть между собственным положением и положением Марата, гремел в Конвенте обличительными речами, которые выдавали его страх перед неведомым убийцей. Но у Конвента было много других причин для беспокойства. Австрийцы заняли Конде, потом наступил термидор, и та же участь постигла некоторые другие области. Клебер капитулировал под Майнцем, Вандея охвачена мятежом, отголоски роялисткой бури гремели на юге. Утописты, осчастливившие Францию и порывающиеся осчастливить весь мир славными законами Всеобщего Братства, установили причину захлестнувших страну бедствий. Все несчастья приписали проискам аристократов внутри страны и стараниям Питта и Кобурга за рубежом. Если на Питта и Кобурга Конвент мог нападать только словесно, то против внутренних заговорщиков можно было принять более действенные меры. С этой целью был издан закон о подозрительных, который перегрузил работой новый Революционный Трибунал. Гильотина работала ежедневно, и всё равно не справлялась со всё возрастающим потоком осуждённых. Так началось царство террора. Недавно женившийся Дантон, который способствовал его установлению, удалился в своё поместье в Арси-сюр-О, чтобы посвятить себя сельскому хозяйству и радостям семейной жизни. Робеспьер в ещё большей чем прежде степени стал средоточием народных надежд и народного поклонения. Верный Сен-Жюст вдохновлял Неподкупного, а группка приспешников следила, чтобы его воля оставалась священной. Уже поговаривали, что Робеспьер метит в диктаторы. Сен-Жюст дерзко заявил, что стране в таких обстоятельствах диктатор необходим. Правда, он не потрудился объяснить, каким образом сие утверждение согласуется с его прежними высказываниями о недопустимости единоличной власти, иными словами — тирании. Для Франсуа Шабо, ещё одного стойкого приверженца Неподкупного Максимилиана, наступили хлопотные дни. Закон о Подозрительных дал полную волю его страсти к разоблачениям, и теперь в редкий день с трибуны Конвента не звучали его капуцинады. «Я готов пройти сквозь грязь и кровь, лишь бы услужить народу, — заявлял он. — Я готов вырвать из груди сердце и отдать на съедение нерешительным, дабы они усвоили чистый патриотизм, который его воспламеняет». С каждым днём всё увеличивались очереди у булочных; с каждым днём население, подогреваемое голодом, становилось всё более кровожадным; каждый день телеги в сопровождении Национальной Гвардии под барабанную дробь катились по улице Сен-Оноре к площади Революции. И тем не менее, каждый вечер в Опера своевременно поднимался занавес, а в «Пятидесяти» и других игорных домах на Пале Эгалите — бывшей Пале Руаяль — собиралось неизменно большое число посетителей. Словом, на быстро истончающей корке вулкана жизнь в основном продолжала идти своим чередом. Де Бац наблюдал, занимался организационной деятельностью и выжидал. Он утверждал, что его работа — в Париже. В Париже он и останется, что бы ни произошло. Маркиз де Ла Гиш, самый отважный и предприимчивый среди помощников барона, уговаривал его уехать и присоединиться к восстанию на юге. Маркиз, будучи сам солдатом, напоминал де Бацу, что на юге очень пригодится военный опыт барона. Но де Бац не собирался двигаться с места, так верил он в замысел Андре-Луи. В конце концов Ла Гиш его покинул, Барон не противился его отъезду, но глубоко сожалел о нём, ибо не знал человека более преданного делу монархии, чем бесстрашный и прямодушный маркиз, который помогал ему ещё при попытке спасти короля. Однако барон справился со своим сожалением и остался на посту, который выбрал себе сам. События здесь развивались в полном соответствии с ожиданиями заговорщиков. При таких темпах революция не могла протянуть долго. Несчастный народ должен вскоре осознать, что его страдания — результат неумелости правителей и хаоса, порождённого идеализмом этих правителей. Но можно не дожидаться, пока простая истина дойдёт до сознания людей, а немного ускорить естественный ход событий. Если откроется, что избранники народа продажны и бессовестны, что голод и лишения — следствие не только неумелости правительства, но и взяточничества, и казнокрадства, поднимется буря, которая сметёт навсегда этих речистых ораторов. Таков был замысел Андре-Луи. И правильность его выводов подтверждалась развитием событий. Между тем заключение королевы с домочадцами продолжалось. Прошло более месяца после попытки спасти её, а о переговорах в Вене по поводу обмена узниками ничего не было слышно. Де Бац начал тревожиться. У него зародилось небезосновательное подозрение, что переговоры зашли в тупик. В таком случае спасение королевы зависело только от того, насколько быстро уничтожит себя революция. И барон то и дело подгонял своего товарища с реализацией хитроумного плана. А Андре-Луи подгонять не требовалось. Задача поглотила его целиком. Он подходил к ней с вдумчивостью шахматиста, привыкшего рассчитывать игру на несколько ходов вперёд. Непосредственной целью Андре-Луи был Франсуа Шабо, но путь к нему лежал через братьев Фрей. Андре-Луи считал их пешками, которые нужно взять или оставить в зависимости от развития партии. И братья Фрей облегчили ему задачу выбора. Его искусно замаскированные угрозы подействовали на братьев, совесть которых была далеко не чиста. Юний по размышлении решил, что безопаснее будет одобрить сотрудничество, которое предложили Шабо. Принятию такого решения способствовал Проли, намекнувший, что компаньон Моро — де Бац — пользуется обширным и таинственным влиянием, не считаться с которым было бы неразумно. В итоге братья Фрей открыли перед бароном и его другом двери своего дома. Поначалу у них не было никаких причин сожалеть о своём решении. Напротив, барон, располагавший значительными суммами, выказал полную готовность сотрудничать с Фреями в любых финансовых операциях, для которых им потребуется привлечь средства со стороны. И скоро братья поздравляли себя с приобретением союзников, которые столь бесцеремонно им себя навязали. Барон доказал свою проницательность в финансовых вопросах, чем завоевал уважение и даже дружбу Фреев. В итоге они заключили несколько сделок, которые принесли немалую выгоду обеим сторонам. Андре-Луи, помогающий барону, теперь тоже был на короткой ноге с еврейскими банкирами. Он стал частым гостем в их солидном доме, равно как и за их хлебосольным столом, который впервые показал полуголодному Шабо преимущества дружбы с этими ревностными сторонниками свободы, равенства и братства. Тихая миловидная малышка Леопольдина никогда не упускала случая пригласить Андре к обеду и не делала тайны из того факта, что находит его общество приятным. Её кроткие карие глаза неизменно блестели, когда девушка смотрела в его сторону, губы с готовностью улыбались каждой его остроумной реплике. И очень скоро Андре-Луи почувствовал себя у Фреев как дома. Они принимали его, словно члена семьи. Однажды вечером де Бац, Андре-Луи и Шабо обедали у Фреев, и Юний поделился с ними замыслом, который, по его уверениям, мог принести миллионы. Они с братом снаряжали в Марселе корсарскую флотилию для боевых действий в Средиземноморье. Предполагалось, что корсары будут совершать налёты не только на корабли вражеских государств, но и на те порты испанского и итальянского побережья, которые легко захватить врасплох. Юний расписал это предприятие самыми радужными красками, напирая на огромное национальное значение такой акции, на пользу, которая она принесёт Республике, поскольку направлена против её врагов. Андре-Луи притворился глубоко заинтересованным. Он дал проекту — и финансовой, и патриотической его стороне — столь высокую оценку, что де Бац немедленно попросил братьев взять его в долю и предложил сто тысяч ливров. Юний одобрительно улыбнулся. — Вы умеете мгновенно распознавать благоприятную возможность, мой друг. Шабо смотрел на них округлившимися глазами. — Вы располагаете преимуществами, которые даёт богатство, — сказал он с завистливым вздохом. — Если вам угодно наслаждаться тем же преимуществом, вот вам благоприятный случай, гражданин представитель. — Мне? — Шабо кисло улыбнулся. — У меня нет необходимых средств, чтобы внести свою долю. Я служу человечеству. Такие труды не приносят материальной награды. — Представляете, какие сокровища вы бы собрали себе на небе, если бы Республика его не упразднила[11], — съехидничал Андре-Луи. — Друг мой, вы легкомысленны, — упрекнул его представитель. — Вы насмехаетесь над священными понятиями. Это недостойно. — Вы всё ещё считаете небо священным понятием? — Я считаю таковым Республику! — загремел Шабо. — Вы позволяете себе отпускать остроты в её адрес. Это святотатство. Де Бац поспешил вмешаться в их перепалку и предложил представителю свой кошелёк с тем, чтобы тот смог принять участие в предприятии. Однако Шабо не поддался искушению. Если дело пойдёт неудачно — а такое может случиться, ибо морские набеги сопряжены с риском — у него не окажется средств, чтобы расплатиться с долгом. А это опасное положение для народного представителя. Барон не стал настаивать. Он вернулся к теме собственного вложения и обговорил с братьями Фрей все подробности сделки. Когда друзья возвращались домой по пустынным в столь поздний час улицам, Андре-Луи с благодарностью сказал де Бацу: — Ты быстро понял намёк, Жан. — Хотя и не догадался о твоей цели. По-моему, ты становишься ребячливым, Андре. — Моя цель двояка. Искусить Шабо, показав ему, насколько легко и безопасно он может обогатиться, если доверится нам, и продемонстрировать Фреям наше могущество, дабы они не осмеливались противостоять нам, чего бы мы ни потребовали. Скоро мы станем свидетелями чрезвычайно интересных событий. Но прошёл целый месяц, прежде чем Андре-Луи сделал следующий ход. Всё это время он, совместно с де Бацем, занимался сделками с эмигрантскими поместьями. Заговорщики позволили Делонэ и Жюльену получить скромный доход на этих операциях, чтобы разжечь аппетиты депутатов. Одним прекрасным августовским утром Андре-Луи отправился в Тюильри. Дожидаясь конца утренней сессии, он мерил шагами просторный холл и размышлял о невероятной пестроте публики, привлечённой различными мотивами в этот правительственный вестибюль. Основную массу посетителей составляли простолюдины — грязные, нечёсаные, громогласные патриоты в красных колпаках. До Андре-Луи то и дело долетала их непристойная брань и громкий смех. Изредка в толпе мелькали напудренные головы изысканно разодетых щёголей. Довольно много было юристов в хорошо скроенных костюмах спокойных тонов. То и дело на глаза попадались сине-белые мундиры офицеров регулярной армии и сине-красные — Национальной Гвардии. Были среди присутствующих и женщины, в основном — неряшливого вида торговки, интересующиеся политикой. На их домашних чепцах красовались трёхцветные кокарды. Представители различных сословий мешались, толкались и тёрлись плечами в полном согласии с революционной доктриной равенства. Андре-Луи сел на одну из пустых скамеек, стоявших у стены, и с любопытством разглядывал эту пёструю картину. Как только в холле появлялся какой-нибудь представитель или другое важное лицо, толпа сторонилась, освобождая ему проход. Люди приветствовали проходящих, иногда уважительно, но чаще фамильярно. Многих членов Конвента Андре-Луи знал в лицо. Вот появился коротышка Шабо с заметным брюшком, обтянутым неопрятным платьем, на буйных кудрях — красный колпак. После смерти Марата он стал самым популярным в народе депутатом. С его появлением толпа оживилась, отовсюду посыпались непристойные, но добродушные шутки, на которые Шабо непринуждённо отвечал на ходу. Следом вышел молодой человек потрясающей красоты, одетый, словно по контрасту с броской элегантностью. С ним никто не осмеливался держать себя так раскованно. На почтительные приветствия присутствующих юный щёголь отвечал с небрежным высокомерием, которого не мог бы себе позволить ни один бывший аристократ. Андре-Луи узнал в нём шевалье де Сен-Жюста, дворянина по происхождению, негодяя по призванию. Это его пылкое красноречие вознесло Робеспьера на первое место в государстве. Вон ещё одно знакомое лицо — драматург и законодатель Фабр, присвоивший себе поэтический псевдоним д'Аглантен. Его благородная наружность, томный вид и жеманные манеры разительно контрастируют с внешностью и повадкой трибуна Дантона, которого Фабр неизменно поддерживал. Наконец Андре-Луи заметил среди выходящих из зала Конвента человека, которого дожидался. Он встал и пошёл ему навстречу. — Мне нужно сказать вам несколько слов по делу национальной важности, Делонэ. Представитель встретил его с почтением, как и надлежит встречать возможного благодетеля. Они выбрались из толпы и присели на скамейку. — Дело продвигается крайне медленно, Делонэ. — Надеюсь, вы не меня в этом упрекаете, — проворчал депутат. — Мы не можем перейти к крупным операциям, пока не одолеем робость Шабо. — Согласен. И что же? — А вот что: братья Фрей, которые имеют на него влияние, истратили целое состояние на снаряжение корсарской флотилии. — Андре-Луи выложил подробности. — Если запретить корсарство, они будут разорены. Делонэ испуганно посмотрел на собеседника. — Вы хотите разорить их? — О, нет. Только найти на них управу. Привести их в состояние, которое будет способствовать нашим целям. Андре-Луи говорил долго и, видимо, небезрезультатно, поскольку три дня спустя на дом Фреев обрушилось несчастье. Депутат Делонэ с трибуны Конвента объявил корсаров грабителями. «Республика не может одобрять разбоя ни на море, ни на суше!» Таков был лейтмотив выступления. Делонэ прочёл целую проповедь о республиканских добродетелях и в конце её потребовал запрета на корсарство. Конвент довольно безучастно проголосовал «за», поскольку вопрос представлял для них слабый интерес. В тот же день Де Бац и Андре-Луи отправились к Фреям. Де Бац превосходно разыграл отчаянье. — Друзья, это крах для меня! Оцепеневшие от ужаса братья отвечали ему, что их положение не лучше. Эмманюэль был в слезах, Юний настолько забылся в гневе, что стал поносить Шабо. — Этот человек последние три месяца приходит сюда ежедневно. Каждый день он набивает за этим столом свою ненасытную утробу. И вот теперь, когда у него появилась возможность отплатить за моё гостеприимство, за мою дружбу, когда одно вовремя сказанное слово могло отвратить беду, он хранит молчание и бросает нас на произвол судьбы. Вот вам и друг! О милостивый Боже! — Вам нужно было сделать его партнёром в том предприятии, — упрекнул де Бац. — Я пытался было, но вы меня не поддержали. — Прибегните к его помощи хотя бы теперь, — подхватил Андре-Луи. — Если вы этого не сделаете, мы разорены. Простите, что я упоминаю об этом, но у вас есть моральный долг перед де Бацем, мой друг. — Моральный долг! Бог мой! Вы знали, что делали. Я выложил на стол все карты. Вы точно представляли себе, на что идёте. Довольно того, что мы сами разорены. Не хватало нам ещё обвинения в разорении других! — Не будем пререкаться. Таким образом делу не поможешь. Важно исправить положение, добиться отмены этого запрета. Нам нужен Шабо. Пригласите его пообедать. Общими силами мы заставим его помочь. Юний Фрей послушался, но особого воодушевления эта идея у него не вызвала. По его мнению, взывать к Шабо — напрасная трата времени. И вечером, за обеденным столом, Шабо подтвердил его опасения. — Если я выполню ваши требования, как смогу я оправдаться перед судом собственной совести? — возмущённо сказал он, когда ему предложили постоять за друзей и добиться отмены запрета. Под его обвиняющим взглядом костлявый Эмманюэль, казалось, увял, и даже уверенный в себе Юний почувствовал себя неуютно. Не давая братьям времени на ответ, Шабо разразился речью, великолепной капуцинадой в лучших своих традициях. Большую часть аргументов он позаимствовал из речи Делонэ, но оформление, несомненно, принадлежало лично ему. Шабо яростно обличал всяческую нечестность и корыстолюбие. Он подробно остановился на разлагающем влиянии золота, которое назвал тормозом на колёсах прогресса, долженствующего привести ко всеобщему братству и преобразить землю в райские кущи. — Позвольте снова напомнить вам, — сухо прервал его Андре-Луи, — что Республика отменила рай. Сбившийся с мысли Шабо метнул на него сердитый взгляд. — Я говорю образно, — буркнул он. — Вам следовало бы выбирать образы, которые больше согласуются с верой в разум. В противном случае вас могут заподозрить в лицемерии, недуге, который, вне всякого сомнения, избрал вас своей жертвой. Шабо едва не лишился дара речи. — Жертва лицемерия? Я? — он был близок к удару. — Ваш пыл уводит вас в неверном направлении. Страсть, хотя бы и добродетельная, скверный поводырь. Выслушайте меня, гражданин представитель. В нашем несовершенном мире редко можно сделать добро, не причинив никому вреда. Принимая очередной закон, мудрый государственный деятель должен задуматься: что перевешивает? Эти корсары — разбойники. Согласен. Разбой — это преступление, а добрый республиканец не может смотреть на преступление сквозь пальцы. Снова согласен. Но кто жертвы разбоя? Враги Франции. Кто от него выигрывает? Французская Республика. А всё, что выгодно Нации, увеличивает её силу, даёт ей возможность лучше противостоять врагу, внутреннему и внешнему. Таким образом, небольшой вред может обратиться величайшим национальным благом. Вот аспект, о котором вы не подумали. Человечеству нельзя служить с ограниченными взглядами, гражданин представитель. Необходимо видеть картину в целом. Если я украду оружие у убийцы, я совершу кражу, гражданское преступление. Но буду ли я простым вором или же благодетелем человечества? Братья Фрей и де Бац выразили шумное, восторженное одобрение. Малышка Леопольдина, которая сидела с ними за столом, смотрела на худое бледное лицо оратора сияющими глазами. Шабо, ошеломлённый столь убедительным доводом, безмолвствовал. Но, когда де Бац решил развить преимущество и снова обратился к депутату с просьбой выступить защитником корсаров и добиться отмены запрета, Шабо встряхнулся и возобновил сопротивление. Он энергично замахал пухлой и не очень чистой рукой. — Ах, нет, нет, это невозможно. Как я могу сделаться защитником грабителей? Что обо мне подумают? — Если вы сможете ответить перед судом собственной совести, какое значение имеет, что подумают о вас другие? — немедленно откликнулся Андре-Луи. Шабо впился в него глазами, ожидая увидеть насмешку, но лицо молодого человека оставалось совершенно серьёзным. Андре-Луи продолжал наступление. — Едва ли можно счесть достойной позицию человека, который только из страха не делает того, что считает правильным. И уж совсем не пристало такое малодушие тому, кто дышит чистым воздухом Горы. — Вы неверно меня поняли, — отбивался Шабо. — Человек в моём положении, избранник, облечённый священным доверием Народа, должен служить примером всех добродетелей. — Согласен. Совершенно верно. Но разве можно считать добродетелью желание выглядеть праведником, если в глубине души вы сознаёте, что поступки ваши неправедны? Разве тень может иметь большее значение, чем предмет, гражданин представитель? — Может. Пусть подозрение — лишь тень. Но если она упадёт на человека в наше неспокойное время… — Он закончил предложение, ударив ребром ладони по шее. — Вот мы и добрались до сути, — сказал де Бац. — В конечном счёте вами руководит вовсе не добродетель, а страх. Шабо не сумел скрыть досады, и братья Фрей засуетились, пытаясь восстановить согласие. Юний наполнил представителю бокал, Эмманюэль — тарелку. Оба стали убеждать гостя, что негоже портить трапезу спором. Лучше пусть они потеряют все деньги, вложенные в корсарскую флотилию, и вообще всё, до единого франка, чем испортят аппетит столь достойному человеку. — А что до остального, — сказал Юний, когда Шабо снова набросился на еду, — то разве вы можете припомнить случай, когда я защищал меры, хоть немного противоречащие чистым принципам Республики? Вспомните мою биографию, Франсуа. Вспомните, как я пожертвовал состоянием и игрушками, которые деспотизм называет почестями; как я порвал с прошлым, чтобы приехать сюда и дышать воздухом свободной Франции, чья слава соперничает со славой Древнего Рима. Неужели после этого вы могли заподозрить меня в лукавстве ради жалкой личной выгоды? Да я никогда бы не стал искать этой выгоды, если бы не видел, что Республика выигрывает гораздо больше. Шабо слушал, продолжая шумно есть. Наблюдать за его трапезой было не слишком приятно. Андре-Луи подхватил эстафету и повёл новую атаку на укрепления боязливого депутата. — Вы не понимаете, что поступок, к которому мы вас призываем, покроет вас славой. Если вы последуете нашему совету, то выкажете гораздо больше ума, чем поверхностный Делонэ, который потребовал принятия этого закона и тем самым оказал услугу врагам Франции, а, значит, нанёс удар по Республике. Предупреждаю вас: если вы не воспользуетесь случаем, найдётся другой депутат, который не упустит благоприятной возможности. Мы упрашиваем вас украсить своё чело лаврами, а вы хотите оставить их другому? Представитель озадаченно уставился на Андре-Луи. — Вы располагаете доводами в пользу такой возможности? — Я уже привёл их вам. Вам нужно больше? Извольте. Любой здравомыслящий человек способен произнести речь убедительно и образно, если он уверен в своей правоте. Magna est veritas et prevalebit[12]. Вам не придётся говорить ничего, кроме правды. Это единственное, о чём мы вас просим. Шабо в явной растерянности продолжал пожирать Андре-Луи глазами. После минутного молчания он залпом осушил бокал. Видя, что он колеблется, де Бац принялся развивать преимущество. — Вы предубеждены, гражданин представитель, потому что неверно нас поняли. Вы вообразили, что мы просим вас об услуге, тогда как в действительности мы оказываем её вам. — Так вот оно что! — ахнул Юний. — Наш славный Шабо решил, что мы злоупотребляем священным долгом гостеприимства, чтобы добиться от гостя помощи. Ах, Франсуа! Вы ужасно к нам… — Оставим это, — неожиданно вмешался Андре-Луи. — Раз Шабо так всё воспринимает, мы не должны на него давить. Сегодня же вечером повидаюсь с Жюльеном. Он поблагодарит меня за шанс, от которого Шабо отказался. Шабо не на шутку встревожился. — Вы чересчур торопитесь! — жалобно воскликнул он. — Вы пришли к решению, хотя мы даже не успели ничего обсудить. Неужели вы воображаете, что я стану сомневаться, требовать ли отмены запрета, если отчётливо увижу, что он противоречит интересам Нации? Мы должны поговорить на эту тему ещё, Моро. Изложите мне ваши аргументы подробнее. А пока я поверю вам на слово, что они так весомы и убедительны, как вы утверждаете. Все присутствующие шумно одобрили такое решение и поздравили с ним Шабо. По этому случаю всем налили ещё вина. Гражданин представитель впал в философское настроение и, потягивая божественный напиток, пустился в разглагольствования об Освобождении Человека, избавлении мира от ярма деспотизма, под которым корчится в муках Человечество, и о прочей утопической чепухе, ввергшей Францию в пучину террора, голода и нищеты. Речь получилась очень трогательной. Шабо под влиянием вина и собственного красноречия едва не прослезился над бедами человечества за пределами свободной Франции. Это, однако, не помешало ему бросать томные взгляды в сторону робкой Леопольдины. Девушка представлялась ему похожей на молоденькую серую куропатку. Такая юная, такая застенчивая, такая нежная! Лакомый кусочек для апостола Свободы, для патриота, который в своём альтруизме и самоотвержении готов был брести сквозь грязь и кровь ради спасения мира. Глава XXVI. ТРИУМФ ШАБО — Думаю, теперь вы будете мне верить, Франсуа. Андре-Луи и Шабо стояли в холле Тюильри, приёмном зале Конвента, у подножия лестницы, по которой год назад текла кровь, смывшая грехи деспотизма с бывшего обиталища тиранов. Теперь дворец принадлежал национальным освободителям. Один из них стоял сейчас рядом с гражданином Моро в тени статуи Свободы, символа юной Республики, попирающей мерзости дряхлого деспотизма. В то утро Шабо взошёл на трибуну, чтобы потребовать отмены закона против корсаров. Он подготовил свою речь с помощью Андре-Луи. Это выдающееся творение воплотило в себе всю страсть Шабо к обличениям. Он обвинил всех, кого только можно было обвинить: реакционеров и иностранных агентов внутри страны, иностранные державы, всё ещё задыхающиеся под гнётом тирании, правительства враждебных государств, которые вооружают порабощённый народ и ведут его войной на детей Разума и Свободы. Бывший капуцин объявил священным долгом всех патриотов борьбу с гидрой деспотизма, где бы она ни поднимала свои чудовищные головы. Её необходимо разить в любое уязвимое место, обескровить до предела, дабы её зловонное дыхание не отравляло больше многострадальное человечество. Эта благородная миссия в то же время является актом самозащиты. Против неё могут возражать только подлые реакционеры и притаившиеся изменники. Он, Шабо, будет рад таким возражениям, ибо они раскроют тех, чьи головы созрели для национальной косы. Страшная угроза подавила в зародыше все возражения со стороны коллег-депутатов. Заложив таким образом прочный фундамент будущего успеха, Шабо перешёл к сути. Он указал на уязвимость врагов на море. Корабли Бурбонов, которые правят Испанией и Неаполитанским Королевством и поддерживают деньгами французских отпрысков своего дурного рода, постоянно курсируют по Средиземному морю. Плавают там и австрийцы, ещё одна угроза берегам Франции. Бороздят эти воды и папские суда с прислужниками церкви на борту, церкви, чьи тлетворные доктрины столетиями держали души людей в рабстве. Чтобы пойти на врага войной, чтобы повести против него крестовый поход — если можно воспользоваться этим зловещим образом в связи со столь возвышенной и благородной целью — группа просвещённых патриотов снарядила, вооружила и оснастила флотилию судов. Но эти корабли так и остались стоять в порту. Конвент решил, что их целью является грабёж, а грабёж — деяние антиобщественное и не заслуживает одобрения со стороны просвещённой Республики. О, сколько софистики в подобных рассуждениях! Как ловко в них использована тень зла, чтобы скрыть добрую суть! Вот пример вреда, который могут принести люди даже с добрыми намерениями, если узость взглядов мешает им видеть полную картину. Остальная часть этой пламенной речи была выдержана в том же духе. Под конец Конвент до такой степени устыдился принятого им же закона, что даже склонен был обвинить Делонэ, который им этот закон навязал. Но Делонэ, учуявший, куда ветер дует, выступил с искренним признанием своей ошибки, едва только стих гром аплодисментов в адрес Шабо. Шумное одобрение высказывали не только законодатели, но и галёрка — мужчины и женщины из низов, парижский сброд, который в те дни набивался на балконы в зале Конвента, чтобы приглядывать за народными представителями и следить, надлежащим ли образом исполняют они свои обязанности. Никогда ещё Шабо не переживал такого триумфа. Пройдёт немного времени, и о нём начнёт говорить весь Париж, подхвативший восхваления черни, которая разнесёт весть о его славе из зала Конвента по всему городу. И Андре-Луи, благодаря которому и стал возможен этот триумф, имел полное право полагать, что депутат станет доверять ему в будущем. Опьянённый успехом экс-капуцин являл собой не слишком привлекательное зрелище. Неопрятно одетый, с красным колпаком на всклокоченных волосах, с безумным блеском в глазах и пылающим лицом, он стоял перед Андре-Луи, высоко задрав подбородок и распрямив плечи, словно хотел казаться выше ростом. — Верить вам? Причём здесь вера? Мне нужно только, чтобы ваши доводы были ясно изложены. Когда речь идёт об интересах народа, я всегда соображаю быстро, Моро. В этом моя сила. — И он гордо прошествовал дальше. Из толпы, заполонившей холл, материализовался де Бац и приблизился к Андре-Луи. Он ткнул тростью в направлении удаляющегося Шабо. — Гражданин представитель задирает нос. — Sic itur ad astra[13], — отозвался Андре-Луи. — Так он и пойдёт, воздев глаза к звёздам, пока не рухнет в пропасть. И тогда он потянет за собой половину Республики. К друзьям присоединился Делонэ. Депутат был не в духе. — Вы двое всё роете и роете, словно кроты. Ну, и к чему это привело? — Вы нетерпеливы, — упрекнул его де Бац. — Это серьёзный недостаток, Делонэ. — Я беден, — сказал депутат. — А мне нужны деньги. Сомневаюсь, что Шабо когда-нибудь примет участие в ваших операциях. Так чего мы ждём? — Ничего, — ответил Андре-Луи. — Вложите всё, что сможете добыть в корсаров братьев Фрей, и богатство не заставит себя ждать. Средиземноморские рейды получили благословение Шабо и Нации, стало быть, вкладывать в них деньги совершенно безопасно. Депутат покинул заговорщиков, после чего к ним подошёл Юний Фрей, раскрасневшийся от удовольствия. Он решительно потребовал, чтобы друзья немедленно отправились под гостеприимный кров его дома на улице д'Анжу — отпраздновать радостное событие. По пути туда они наткнулись на Шабо, который обратился к толпе, образовавшей очередь у лавки булочника. Гражданин представитель горячо проповедовал этим оголодавшим людям республиканские добродетели. Он уверял, что они страдают во имя благороднейшего дела, и это соображение должно поддерживать их в нелёгкие дни всеобщих бедствий. Только сила их духа способна сокрушить подлых врагов свободы, после чего непременно наступит царство всеобщего мира и изобилия. Несмотря на голод, цветистое красноречие оратора воодушевило людей. Крики «Да здравствует Шабо!» едва не оглушили его друзей, приблизившихся к месту действия. Помахав голодной толпе красным колпаком, Шабо присоединился к компании. При мысли об обильной трапезе, ожидавшей его на улице д'Анжу рот депутата наполнился слюной. Они вошли во внутренний дворик, прохладный и приятный в этот изнуряюще знойный день. Кусты и деревья росли здесь так густо, что дворик походил на маленький сад. В центре двора играл радужными струями фонтан, украшенный бронзовой статуей Свободы. Этой фигурой ультрареспубликанец Фрей заменил прежнего лесного божка. За столом царило веселье. Шабо, возбуждённый успехом, много говорил и ещё больше пил. Его прекраснодушные речи до того растрогали братьев Фрей, что они бросились обнимать депутата, назвав его благороднейшим патриотом во Франции. Шабо с жаром ответил на объятия. Он настоял на том, чтобы обнять и Андре-Луи, своего вдохновителя. Воспользовавшись атмосферой братской республиканской любви, экс-капуцин обнял и малышку Леопольдину, которая восприняла это изъявление братских чувств с ужасом и долго сидела с опущенными глазами, пылая от стыда. Юний, действуя по подсказке Андре-Луи, стал настойчиво предлагать Шабо вознаграждение. — Будет только справедливо, если вам достанется часть благ, которые получит Нация, благодаря вашему заступничеству за корсаров. Мы с братом хотим вложить за вас пятьсот луи в это предприятие. Представитель с величайшим достоинством отверг предложение. — Благородный поступок заслуживает такого определения лишь в том случае, если его совершили бескорыстно. — Деньги, которые предлагают вложить за вас благородные Фреи, за шесть месяцев умножатся десятикратно, — вступил в разговор Андре-Луи. Шабо произвёл в уме быстрые подсчёты. Пять тысяч луи составили бы для него маленькое состояние. Искушение было велико. Шабо вспомнил прелестную Декуань, которая проскользнула у него между пальцами только потому, что он не мог привязать её к себе золотыми верёвками. Подумал о косоглазой сварливой Юлии Бержер, заменяющей эту красотку, о неизменно щедром угощении в гостеприимном доме братьев Фрей, о тех голодных бедняках у булочной, которым он сегодня проповедовал стойкость и силу духа. — Положение вождя великой Нации ко многому обязывает, гражданин представитель. А вам до сих пор не хватало средств, чтобы обеспечить себе условия жизни, подобающие человеку такого звания. К вашим блистательным качествам, к столь возвышенному бескорыстию и всепоглощающему патриотизму нет нужды добавлять спартанскую добродетель умеренности. Опьяневший Шабо снова бросился всех обнимать. При этом пыл его всё возрастал, и, поскольку малышка Леопольдина оказалась последней, ей достались самые жаркие объятия. Она едва не заплакала от смущения и выбежала из комнаты, чтобы, как выяснилось позже, броситься к Андре-Луи. Когда Андре-Луи и де Бац уходили, Леопольдина появилась из-за лавровых деревьев во внутреннем дворике. Девушка была бледна и заметно дрожала. — Господин Моро, — позвала она, не заметив в расстроенных чувствах, что обратилась к Андре совсем не в патриотическом духе. Андре-Луи застыл. Де Бац бросил на девушку беглый взгляд, приподнял густую бровь и тактично отошёл к калитке. — Я хотела сказать вам, сударь, — она замялась, начала снова, запнулась опять. — Надеюсь, вы… вы не думаете, что я… одобряю… вольности гражданина Шабо. — Гражданин Шабо — большой человек в государстве, — сказал Андре-Луи, едва ли понимая, что говорит. — Какое это имеет значение? Будь он хоть самим королём, для меня ничего не изменилось бы. — Я верю вам, мадемуазель. — Андре-Луи тоже забыл правила, по которым они жили. Он помолчал и очень ласково добавил: — Вы не обязаны ни в чём передо мной отчитываться. Леопольдина подняла на него застенчивый взгляд. Затем веки её затрепетали, и кроткие карие глаза снова опустились. — Я хотела, чтобы вы об этом знали, господин Моро. Никогда ещё Андре-Луи не чувствовал себя настолько растерянным. На лестнице за его спиной вдруг зазвучал громкий и хриплый голос пьяного Шабо. Девушка в ужасе бросилась бежать и снова исчезла среди лавров. Андре-Луи, благодарный Богу за вмешательство, быстро двинулся к калитке. Ждавший снаружи де Бац встретил друга пытливым взглядом. — Оказывается, не только политика приводит тебя на улицу д'Анжу, mon petit, — сказал он насмешливо. Андре-Луи, перед умственным взором которого в тот момент стоял прекрасный образ Алины де Керкадью, отвечал несколько раздражённо. — Вы ошибаетесь. Я не склонен к пошлости. Возможно, девочка почувствовала это. Откуда мне знать? — Он вдруг вышел из себя. — Прибавим шагу, — сказал он резко. — Это животное Шабо нас догоняет. Идёт с набитым брюхом уговаривать голодных простофиль затянуть пояса во славу погибающей от голода Республики. — Сколько горечи! А ведь сегодня день твоего триумфа. — Триумфа! Триумф низости над глупостью. Эти гнусные елейные евреи с их жадностью и лицемерием! Шабо, Конвентская крыса! Делонэ, готовый продать родину, чтобы купить себе женщину. А мы заискиваем и лебезим перед ними, чтобы одурачить и поскорее столкнуть их в пропасть. — Если они такие гнусные, какими ты их представил, твоя совесть должна быть спокойна. Кроме того, у нас есть цель, которая оправдывает любые средства. Разве ты не согласен? — Об этом я себя и спрашиваю. — Ради Бога, Андре, какая муха тебя укусила? До сих пор правильность твоих расчётов временами почти ужасала меня. Ты собираешься сдаться? — Сдаться? — Андре-Луи устроил себе быстрое испытание совести. — Нет. Просто моё нетерпение растёт. Жду не дождусь дня, когда мы отправим всю эту свору в Консьержери. — Тогда тебе остаётся только продолжать начатое. Клянусь, этот день недалёк. Глава XXVII. СВАТОВСТВО Гражданин представитель Франсуа Шабо вступил в своё убогое жилище на улице Сен-Оноре, полностью сознавая своё величие. Его представление о собственной значимости непомерно раздулось по сравнению с утром, когда он собирался в Конвент. Сейчас он чувствовал себя кем-то вроде Атласа, взвалившего на свои плечи Французскую Республику. Богоподобный и агрессивный, он вошёл в жалкую комнату и предстал перед Жюли Бержер. И то, и другое оскорбило Шабо до глубины души. Вот он, величественный Олимп, вот она прекрасная богиня! Шабо отмахнулся от заискивающего приветствия любовницы, протопал в центр грязной комнатёнки и обвёл стены презрительным взглядом. — Прокляни меня Господь, если я стану терпеть это и дальше. — Что оскорбляет тебя, моё сокровище? — примирительно спросила косоглазая. Хотя Жюли и отличалась склочным характером, сейчас чутьё подсказало ей, что давать себе волю неразумно. — Что меня оскорбляет? К дьяволу всё, я сказал! — Шабо упёрся левой рукой в бедро, вскинул голову и обвёл комнату широким жестом свободной руки. — К дьяволу всё это! И тебя к дьяволу! Ты знаешь, кто я? Я — Франсуа Шабо, депутат от Луары-и-Шера, диво интеллектуалов, кумир народа, величайший человек Франции в эту минуту. И ты ещё спрашиваешь, кто я такой! — Я не об этом спрашивала, любовь моя, — слабо запротестовала женщина, смекнувшая, что мания величия у её сожителя разыгралась не на шутку. Учитывая нетрезвое состояние Шабо, можно было ждать от него неприятностей. — Мне прекрасно известно, какой ты великий человек. Неужели я могу не знать этого? — А, ты знаешь? — Шабо оглядел тяжёлую сутулую фигуру, такую жалкую в чёрном выцветшем платье, бледное лицо, лишённое из-за косоглазия какой-либо привлекательности. Он заметил въевшуюся в кожу грязь, ужасное состояние каштановых волос, торчавших неопрятными прядями из-под просторного домашнего чепца. В его взгляде отразилась неприязнь. — Тогда как же ты можешь мириться с тем, что я живу в этой конуре? По-твоему, это жилище для представителя священного народа? Эти разбитые черепки, эта убогая мебель, этот грязный голый пол! Всё это оскорбляет моё достоинство. У меня есть обязательства перед собой и перед людьми, которых я представляю. Мой дом должно содержать достойно. Жюли ядовито захихикала. — Что ж, ты прав, дружок. Но достоинство стоит денег. — Деньги! Что такое деньги? — Грязь, как ты говоришь. Но очень полезная грязь. Она приносит с собой достаток, которого нам с тобой так не хватает. Что толку быть великим человеком? Что пользы, когда люди бегают за тобой по улицам, тычут в тебя пальцами, кричат: «Да здравствует Шабо!» Что толку во всём этом, мой драгоценный, если без денег мы живём, будто свиньи в свинарнике? — Кто сказал, что у меня нет денег? — Шабо презрительно фыркнул. — Да у меня столько денег, что тебе и не снилось. Они к моим услугам в любое время, стоит только руку протянуть. — Тогда, ради Бога, протяни руку. Дай мне взглянуть на это чудо, сделай милость. — Уже сделал. У меня рука Мидаса. — Чья рука? — переспросила Жюли, гадая, не зашло ли на этот раз его безумие слишком далеко. Задрав подбородок и жестикулируя, словно какой-нибудь актёр Комеди де Франсез, Шабо принялся расхаживать по комнате и вещать. Он был многословен и безбожно хвастлив. По его словам, он владел флотилией в Средиземноморье, в его распоряжении были все средства банка братьев Фрей. Он должен лучше питаться, лучше одеваться, наслаждаться лучшим… Тут Шабо осёкся. Он едва не произнёс «лучшим обществом», но вовремя спохватился, вспомнив о ядовитом язычке сожительницы. Но хотя он и не произнёс этого слова, Жюли догадалась, что у него на уме, и улыбка её тут же стала злобной и хитрой. Она села и впилась ему в лицо неприязненным взглядом, а потом произнесла фразу, подействовавшую на депутата, словно ушат холодной воды. Приподнятое настроение оставило Шабо в тот же миг. Он замер, охваченный паникой. — Так значит Фреи подкупили тебя, а? Они хорошо заплатили тебе за отмену указа против корсаров? Так вот, какая у тебя флотилия, дружок! Глаза Шабо вылезли из орбит. Он зарычал, словно раненый зверь. На мгновение женщина съёжилась от страха, полагая, что любовник сейчас бросится на неё. И правда, таково было первое побуждение Шабо. Сдавить мерзкую шею руками, пусть никогда из глотки этой твари больше не вырвется ни единого поганого слова! Но благоразумие победило. Надо заткнуть ей рот другим способом. — Что ты несёшь, Иезавель?[14] — Я знаю, что. — И Жюли расхохоталась сожителю в лицо, поняв, что ей ничего не угрожает. — Знаю, что. Ты думаешь, если я косоглаза, то и читать не умею? Или, по-твоему, я недостаточно образована? — При чём здесь умение читать? Что ты прочла? — Речь, написанную кем-то для тебя, должно быть, теми же Фреями. Ха-ха! Тебе не терпится, чтобы люди об этом узнали, не правда ли? О том, как чужеземные евреи вложили тебе в уста слова, чтобы ты мог обольстить представителей и народ. О том, что тебе хорошо заплатили за грязную работу. Ты, патриот! Ты! — Склочный нрав Жюли Бержер проявился во всей красе. Злоба полилась из неё грязным потоком насмешек. — Заткнись, ведьма! — Шабо побагровел. Но Жюли видела, что он больше не опасен. Она знала о его малодушии, эта женщина, от которой у него не было секретов, и видела, что страх отрезвил и обуздал её любовника. — Не буду молчать! Почему я должна молчать? — Если я услышу ещё хоть слово, я выкину тебя обратно на улицу. И зачем только я тебя там подобрал! — Выкинешь? Чтобы я рассказала людям, как ты продался австрийским евреям? Шабо с ненавистью посмотрел на сожительницу. — Шлюха! — С этим грязным словом его внезапно покинули силы, и депутат тяжело опустился на стул. Он оказался в ловушке. Он согрел на груди змею. Эта женщина могла погубить его. Она обладала для этого достаточной властью. Он должен успокоить её, выиграть время. Неразумно угрожать с пустыми руками тому, кто держит оружие. А Жюли тем временем бушевала. Презрительно брошенное грязное оскорбление только подлило масла в огонь. Её пронзительный голос — таким голосом природа почему-то всегда оделяет сварливых женщин — поднялся до визга. Он летел через открытые окна на улицу. Соседи останавливались послушать, улыбались и пожимали плечами. У гражданина представителя Шабо очередная любовная сцена с его пассией. Нацией он, возможно, и правит, но с этой женщиной не справится никогда. Шабо порывался остановить Жюли. — Успокойся, дорогая! Ради Бога, немного потише. Ш-шш! Тебя услышат соседи. Послушай меня, моя голубка. Послушай! Я умоляю тебя, детка. Но только когда у Жюли кончилось дыхание, и произошла неизбежная коротенькая заминка, Шабо представилась наконец возможность вставить слово. Он ухватился за неё и быстро заговорил. Он убеждал, что она заблуждается. Всё совсем не так, как она полагает. Он представил ей доводы, которые братья Фрей и Андре-Луи недавно приводили ему. Он, Шабо, добился отмены закона из чувства долга. Награда, обещанная ему, заслужена; он может принять её с лёгким сердцем. Его совесть останется незапятнанной. Жюли слушала и фыркала. Потом, усмотрев возможные выгоды в собственной покладистости, перестала фыркать. — Я поняла. Поняла, любовь моя. Ты прав. Мы должны лучше жить, лучше питаться, лучше одеваться. Посмотри на меня. Я хожу в лохмотьях. Дай мне десять луи, я пойду и куплю себе платье. — Она подошла к Шабо и протянула руку. — Через несколько дней, — ответил Шабо с готовностью, обрадовавшись, что буря миновала. — Сейчас, — настаивала Жюли. — Немедленно. Раз ты богат, я больше не буду ходить в этих обносках ни минуты. Посмотри на это платье. Оно вот-вот расползётся. — Но у меня пока нет денег. Они должны поступить. — Поступить? Когда? — Откуда я знаю? Через несколько дней, может быть, недель. — Несколько недель! — Жюли снова сорвалась на визг. — Ну и дурак же ты, Шабо! На твоём месте… — Она вдруг замолчала. Более хитрая в житейских мелочах Жюли заметила то, что Шабо проглядел. На его месте она никогда бы не допустила такой оплошности. Нет, она не такая дура. Но теперь она сумеет исправить ошибку своего недалёкого сожителя. Два дня спустя она щеголяла в новом полосатом платье, с высокой, по моде талией, в новеньких туфлях и чулках, в новом домашнем чепце, из под которого выглядывали аккуратно уложенные волосы. Гражданин представитель, проснувшись, потёр глаза и потребовал объяснений. Жюли хихикнула и напустила на себя таинственность. — Не все же глупцы вроде тебя, Шабо. Я не собираюсь умирать от жажды рядом с источником. Вот и всё, что она ему сказала, и Шабо ушёл из дому не на шутку встревоженный этой загадкой. Юний Фрей мог бы открыть ему глаза и даже собирался это сделать. Но по размышлении финансист предпочёл разыскать гражданина Моро и его друга де Баца, здравый смысл и способности которых получили недавно столь блестящее подтверждение. Банкир застал друзей дома, на улице Менар. Тиссо впустил его в дом и провёл в салон. Юний Фрей не пытался скрыть или притушевать свою тревогу, которая и без всяких слов ясно читалась на его лице. Он немедленно разразился потоком горестных причитаний. Он объявил, что их предали, продали. Этот самодовольный идиот Шабо допустил, чтобы их секрет раскрыли. Его несдержанность выковала меч, который того и гляди падёт на голову Юния. И теперь его, Юния, бессовестно шантажируют. — Шантажируют! — Андре-Луи сразу увидел суть среди прочей словесной шелухи и оживился. — Нельзя ли мне узнать, кто? У меня с шантажистами разговор недолог. Его мрачная уверенность в себе подействовала на банкира ободряюще. Фрей пустился в объяснения. — У Шабо есть домохозяйка. — Таким эвфемизмом Фрей обозвал Жюли — Она и стала предательницей. Эта мерзавка выяснила подробности истории с корсарами, явилась вчера на улицу д'Анжу и потребовала денег. — Вы дали ей что-нибудь? — А что мне оставалось делать? На некоторое время я заткнул ей рот. Это обошлось мне в двадцать луи. Андре-Луи покачал головой. — Этого мало. — Мало! Боже мой! Вы советуете мне раздать всё? Шабо располагает… — Неважно, чем располагает Шабо. Вам следовало дать ей две сотни. Тогда вы её скомпрометировали бы. Остальное доделал бы я. Но де Бац не согласился с товарищем. — Ты не можешь разделаться с ней тем способом, которым разделался с Бурландо. Она располагает опасными сведениями. Андре-Луи устранился от дискуссии, предоставив вести её де Бацу и Фрею. Они ни к чему не пришли. Когда так и не успокоившийся Юний ушёл, де Бац объяснил причину своего возражения. Он потёр руки и рассмеялся. — Кажется, дело сделано. Пусть малышка Жюли устроит лавину. Но Андре-Луи был настроен скептически. — Разве это можно назвать лавиной, Жан? В лучшем случае — снежком. Если Жюли осмелится швырнуть им в идола толпы, она поплатится за своё безрассудство головой. Так что не стоит возлагать на неё особых надежд. Ладно, мне пора приниматься за работу. Я должен написать для «Папаши Дюшеса» статью — панегирик Шабо за его труды двухдневной давности. — Андре мрачно улыбнулся. — Чем выше мы его вознесём, тем больше будет смятение, когда он рухнет. И ещё я обещал Эберу статью с требованием экспроприации всей иностранной собственности во Франции. Она будет иметь успех. Но де Бац усомнился в необходимости второй статьи. Он считал её преждевременной, о чём и сообщил Андре-Луи: — Тем самым ты окончательно сокрушишь Фреев, а они ещё могут нам пригодиться. Андре-Луи рассмеялся. — Статья сокрушит Фреев вместе с Шабо. Шабо бросится защищать их. Неужели не понятно? Это ловушка, в которую я надеюсь его заманить. Лебрен ему поможет. Оба будут скомпрометированы, а компрометация двух таких выдающихся депутатов — дело скверное. Народ учует запашок разложения. Но де Бац не сомневался, что Шабо перепугается и бросит Фреев на произвол судьбы. — Этот субъект — невероятный трус. Об этом ты забываешь. — Я ничего не забываю. Ты прав. Но Шабо почувствовал вкус к деньгам. Ему довелось вкусить совсем немного, но это распалит его аппетит. Он не позволит без борьбы перекрыть свой источник. Предоставь это мне, Жан. Я отлично понимаю, что делаю. Но несмотря на всю веру барона в безжалостный ум и неуёмную энергию сообщника, его сомнения не рассеялись. Когда Андре-Луи ушёл, де Бац долго размышлял над его словами. И чем больше барон размышлял, тем сильнее становилась его убеждённость в собственной правоте. Чтобы Шабо пошёл на такой риск как выступление перед Конвентом в защиту собственников — иностранцев, должны существовать куда более крепкие узы, связывающие депутата с братьями Фрей. Эта задачка целиком поглотила барона. Он безуспешно бился над ней, пока в его размышления не вкралась мысль о Жюли Бержер. И тут его осенило. Снизошедшее на барона вдохновение погнало его на улицу д'Анжу. Братья Фрей приняли де Баца в зелёно-белом салоне. Самое видное место в комнате занимал простой и строгий бюст Юния Брута, установленный на высокой консоли с мраморным верхом. Полагая, что визит барона имеет отношение к Жюли Бержер, хозяева сразу же обрушили на гостя поток жалобных причитаний. — Не переживайте, — успокоил их де Бац с уверенным видом. — Сейчас она ничего не может поделать, даже меньше чем ничего. У неё нет никаких доказательств. Человека в положении Шабо нельзя уничтожить необоснованными обвинениями. Они падут на голову того, кто их выдвинул. Если Жюли решится на такой безрассудный поступок, если она бросит пригоршню грязи во всеобщего кумира, её просто разорвут на куски. Дайте ей это понять, когда она заявится к вам в следующий раз, и пошлите её к чёрту. Братья Фрей обдумали его слова и несколько успокоились. Но не до конца. — На сей раз, может быть, оно и так, — заметил Юний. — Но пока эта злобная женщина живёт с Шабо, опасность остаётся. Шабо болтлив. Он чересчур много пьёт, а пьяный — чересчур много хвастает. Рано или поздно у Жюли Бержер появится возможность уничтожить сожителя и — будем откровенны — тех, кто с ним связан, что ещё хуже. — Её необходимо убрать, — заявил барон так мрачно, что напугал братьев. Эмманюэль задрожал, дыхание его стало шумным. Юний ошарашенно уставился на гостя. — Как? — Нужно придумать. Но придумать обязательно. Это чрезвычайно важно, важнее даже, чем вы думаете. Очень скоро вам может понадобиться поддержка Шабо. Мрачное предсказание барона потрясло обоих. В глазах братьев застыл испуганный вопрос. Де Бац швырнул свою бомбу. — Мне только что стало известно о движении в пользу принятия декрета о конфискации имущества всех иностранцев, живущих во Франции. Эффект был ужасающий. Эмманюэль в потрёпанном длинном сюртуке, который только подчёркивал несуразность его фигуры, замер, словно парализованный с отвисшей челюстью. Юния, напротив, затрясло от ярости. Он побагровел и разразился многословной гневной речью. — Это же полный произвол! Такой декрет противоречит всем законам и нормам, взаимно признанным нациями Европы. Эта мысль — порождение безумца. Конвент никогда не уступит таким чудовищным требованиям. — Конвент! — Де Бац вложил в это восклицание всё презрение, на которое был способен. — Вы ещё тешите себя иллюзией, что Конвент правит Францией? Может и так, но Конвентом правит толпа. Vox populi vox Dei[15], мой дорогой Юний. Любимый лозунг Республики. Толпа, ведомая якобинцами и кордельерами, вот настоящий хозяин страны. Эбер собирается напечатать статью с требованием экспроприации. Это требование станет настолько популярным, что Конвент не сможет ему противостоять, даже если у него возникнет такое желание. Эмманюэль дрогнувшим голосом осведомился об источнике сведений барона. — Это не важно. Поверьте мне на слово: эта статья уже написана. Через несколько дней её напечатают. Ещё через несколько дней обнародуют декрет. Юний сдался. Де Бац его убедил. — Полагаю, рано или поздно, такое неизбежно должно было случиться в вашей стране. — В его тоне было столько желчи, что де Бацу невольно вспомнились восторженные восхваления Фрея освежающему ветру Свободы, очистившему Французскую землю. Трудно было поверить, что оба высказывания принадлежали одному человеку. Убеждённость брата разбила вдребезги последнюю надежду Эмманюэля. Он обратил на Юния полные слёз глаза. — О, Боже! О, Боже! Это крах! Крах! Конец всему. — Да, это, безусловно, серьёзная угроза, — согласился де Бац. Юний дал волю своему гневу. Захлёбываясь от злобы, он говорил о своих патриотических убеждениях, республиканских взглядах, о своих заслугах и жертвах во имя святого дела Свободы. Он расписывал свою дружбу с якобинцами и депутатами Конвента, говорил о национальных представителях, которые были желанными гостями за его столом, о том как они пользовались и даже злоупотребляли гостеприимством хозяев этого дома, открытого для всех истинных патриотов. Просто немыслимо, что они могут ответить столь чёрной неблагодарностью на всё добро, которое он, Юний, для них сделал. — Мы живём в неблагодарном мире, — напомнил ему де Бац, — к счастью, я успел вовремя вас предупредить. — Вовремя? Вовремя для чего? Кажется, вы потешаетесь надо мной. Что я могу предпринять? — У вас есть преданный друг в лице Шабо. — Шабо! Этот трус! — Он уже сослужил вам добрую службу в деле с корсарами. — Да просто мы убедили его, что это пойдёт ему же на пользу. Какие доводы могут подействовать на него сейчас? И что он сможет предпринять, если декрет будет принят? Даже он? — Верно, тогда он тоже будет беспомощен. Вы должны действовать сейчас, пока декрет ещё не обнародован. — Действовать! — Юний обежал комнату. — Как я могу действовать? Что у вас на уме, гражданин де Бац? — Добейтесь, чтобы ваши интересы совпадали. Устройте дело так, чтобы он устоял или рухнул вместе с вами. О, минутку! Я уже обдумал этот вопрос, поскольку он, естественно, задевает и мои интересы. Если вы пойдёте ко дну, мы с моим другом Моро понесём крупные убытки на совместных с вами вложениях. Теперь не время для полумер, если вы конечно не хотите, чтобы ваше состояние уплыло в национальную казну, а вы сами отправились по миру. Шабо может спасти вас, если вы сумеете пробудить в нём мужество и желание сделать это. — Heiliger Gott![16] Скажите мне, как этого добиться. Как? Вот в чём проблема. — Никакой проблемы тут нет. Привяжите к себе Шабо такими узами, чтобы ваше дело стало его собственным, и таким образом вы вынудите его сражаться за вас, как за себя самого. — Где я найду такие узы? — раздражённо поинтересовался Юний. — Да, где, ради всего святого? — вскричал Эмманюэль, вытягивая длинную шею. — Они у вас в руках. Вопрос только в том, захотите ли вы ими воспользоваться. — Это не вопрос. Хотел бы я знать, существует ли средство, к которому я не прибег бы в таком отчаянном положении. Де Бац достал табакерку и протянул её братьям. Юний, забыв о вежливости, отверг её нетерпеливым жестом. Эмманюэль поблагодарил, но тоже отказался. Оба брата сгорали от нетерпения, но гасконец не торопился. Он неспешно открыл табакерку и аккуратно взял щепотку табака большим и указательным пальцем. — К счастью, Шабо не женат. А у вас есть очень милая и привлекательная сестра на выданье. Вы не заметили, что Шабо не остался равнодушным к её прелестям? Вот возможное средство спасти ваше состояние. Втайне потешаясь над их оцепенением, барон щёлкнул крышкой табакерки и поднёс понюшку к носу. Юний широко расставил ноги и свирепо уставился на де Баца. Он не проронил ни слова. Первым подал голос Эмманюэль. — Только не это! Только не малышка Леопольдина! Нет, это чересчур. Чересчур! Но де Бац не обратил на него никакого внимания. Он знал, что решения принимает старший брат, а Юния одними эмоциями не проймёшь. Барон стряхнул несколько крошек табака со своего шарфа и спокойно ждал, когда выскажется старший из Фреев. — Вы пришли с ведома Шабо? Вы обсуждали этот вопрос с ним? Де Бац покачал головой. — Он даже не знает о декрете, который вскоре потребуют от Конвента. И пусть лучше остаётся в неведении, пока вы его не окрутите. Вот почему необходимо действовать быстро. — Вы полагаете, он согласится? Но почему? — Я видел, как он смотрит на вашу сестру. — Мало ли как он на неё смотрит, этот сатир! Он ест глазами любую женщину, хотя бы мало-мальски привлекательную. Следствие монашеского прошлого. — Но Леопольдина! — жалобно запричитал Эмманюэль. — Ты не должен даже думать об этом, Юний. — Конечно нет. Кроме того, что это нам даст в конце концов? И мы даже не знаем, желает ли Шабо жениться. — Желание можно подстегнуть. — Де Бац откинулся в кресле и закинул ногу за ногу. — Дело может решить приданое. И необязательно чрезмерное. Запросы Шабо пока ещё сравнительно скромны. Тысяч двести франков, я думаю, вполне его удовлетворят. Юний взорвался. Де Бац, должно быть, полагает, что его средства неистощимы. А между тем ему приходится платить там, платить здесь, платить всюду. Он шагу не может ступить, не заплатив. Он уже устал от этого. — Если вы допустите, чтобы события развивались своим чередом, такого рода неприятности больше вам не грозят, — насмешливо заметил барон. — В конце концов, должны же вы когда-нибудь выдать сестру замуж; и вам придётся обеспечить её приданым. Так сможете ли вы подыскать ей более выгодную партию? Шабо уже сейчас один из первых людей во Франции, а скоро его положение ещё больше упрочится. Подумайте наконец и о своих республиканских убеждениях, друзья мои. Заподозривший насмешку Юний бросил на барона далеко не добродушный взгляд. — Но Шабо! — в ужасе заблеял Эмманюэль. — Шабо! — Да! — воскликнул вслед за ним Юний. — И что, в конце концов, мы выигрываем от этого брака? Всё равно мы останемся иностранцами. Почему вы решили, что закон о конфискации нас не коснётся, если мы выдадим сестру за Шабо? Де Бац улыбнулся с крайне снисходительным видом. — Очевидно, вы ещё не разглядели всех преимуществ этого брака. Возможно, конечно, что шуринов депутата Шабо никогда не сочтут иностранцами; что никому и в голову не придёт применить против них закон об иностранной собственности или любой другой закон. Возможно, так оно и будет. Но у меня есть для вас более убедительные и надёжные доводы. — Клянусь небом, они вам, безусловно, понадобятся! — Поскольку ваша сестра станет женой Шабо, её-то уж точно перестанут считать иностранкой. Брак подарит ей национальность её выдающегося мужа. Таким образом, ей не будет угрожать опасность конфискации имущества, что бы потом ни случилось. Теперь вы видите, как всё просто? Вы переводите на её имя — и на имя Шабо — всё своё состояние, и с вашими неприятностями покончено. — Покончено? — Густой голос Юния сорвался на визг. — Вы говорите мне, что с моими неприятностями покончено? Я должен передать всё своё имущество сестре и её мужу Шабо, и я в безопасности? С таким же успехом, мой друг, я могу снести и конфискацию. Де Бац жестом остановил Юния. — Вы зашли чересчур далеко в своих предположениях. Операция, которую я предлагаю, не потребует от вас затрат. Вам не придётся поступиться ни единым франком. Я всё уже обдумал. Вы внесёте в брачный контракт обязательство выплачивать сестре в течение пяти лет определённые суммы, которые вкупе покроют всё ваше нынешнее состояние. Не перебивайте меня, или мы никогда не закончим. Такое обязательство поглотит всё, чем вы владеете и не оставит ничего для конфискации. Юний не смог больше сдерживаться. — Вы подменяете одну форму конфискации другой. Прекрасный совет, ей-богу! — Я не делаю ничего подобного. Следите за моими словами внимательней. Я сказал, что вы возьмёте на себя обязательство. Я не говорил, что вы действительно будете что-то выплачивать. — О! А есть ли разница? — Обязательство не будет иметь никакой силы. Вы обязуетесь сделать дар. Но по существующим ныне законам дар действителен только в том случае, если он принят официально. А Леопольдина ещё несовершеннолетняя, у неё нет законного права принять дар. От её лица должен действовать опекун или попечитель. Вы имеете полное право упустить из виду эту маленькую формальность, и, ручаюсь, никто другой никогда не заметит вашего упущения. Итак, поскольку дар недействителен, ни Шабо, ни ваша сестра не смогут потребовать выполнения обязательств. Тем не менее, документ создаст видимость, что ваше состояние не подлежит конфискации. Вот, дорогие мои друзья, способ спасти его. И, если не ошибаюсь, единственный способ. Правота барона, наконец, стала очевидна Юнию. Из него посыпались гортанные немецкие ругательства — свидетельство неимоверного облегчения, которое он испытывал. — Но Леопольдина! Моя малышка Леопольдина! — Эмманюэль едва не плакал. Юний свирепо набросился на младшего брата. — Не отвлекай меня своим блеяньем! — Он принялся кружить по комнате и в конце концов остановился под часами севрского бисквитного фарфора, украшавшими камин. Теперь во взгляде его тёмных глаз появились живость и сметливость. Он задумчиво погладил длинный, загнутый книзу нос. — Это выход, — пробормотал он. — Несомненно, это выход. О, мы должны принять его, не колеблясь, если только Шабо… — За Шабо я ручаюсь. Перспектива такого богатства совершенно подчинит его вашей воле. В этом не сомневайтесь. В крайнем случае, напомните ему, что его частые любовные похождения вкладывают оружие в руки его врагов. Времена аристократических пороков миновали. Народ требует от своих представителей чистоты во всём, в том числе и в личной жизни. При теперешнем образе жизни Шабо легко может стать объектом злословия, что в конечном счёте приведёт к скандалу вокруг него. Пора ему остепениться. Это второй аргумент. А третий — сама Леопольдина. Юний утвердительно кивнул. Эмманюэль смотрел на него с тоской, но не осмелился возражать ещё раз. Глава XXVIII. ЛЕОПОЛЬДИНА Барон де Бац вернулся на улицу де Менар и застал Андре-Луи за работой. Молодой человек дописывал последние фразы своего панегирика в адрес Шабо. Он находился в превосходном расположении духа, так как поработал плодотворно и остался весьма доволен результатом. — Я наделил Франсуа Шабо всеми добродетелями Брута, Цицерона и Ликурга, — сообщил он барону, сверкнув тёмными глазами, и швырнул перо на стол. — Титанический труд для одного утра. Но де Бац считал свои достижения более блестящими. — Ты всего-навсего воспел Шабо, а я тем временем его женил. И он с гордостью отчитался о своих переговорах с братьями Фрей. К немалому его удивлению Андре-Луи встретил известие без всякой радости. — Что же ты наделал? Почему не посоветовался со мной? Барон, который ждал похвалы, был не только разочарован; он был уязвлён. — Почему я не посоветовался с тобой? Я, что же должен советоваться с тобой на каждом шагу? — Так было бы благоразумнее и любезнее с твоей стороны. Я же советуюсь с тобой по поводу каждого шага, который намерен предпринять. Завязался спор, причём обе стороны взяли довольно резкий тон. Де Бац принялся объяснять преимущества, которые сулит этот брак их кампании. Андре-Луи нетерпеливо прервал его объяснения. — Всё это я понимаю. Но средства! Средства я никак не могу одобрить. Существуют же какие-то границы дозволенного! Границы, налагаемые порядочностью, которые никакой цинизм не способен перешагнуть. — Чёрт меня побери, и это говоришь ты! Ты отступаешься от цинизма? Какой дьявол в тебя вселился? — Мы выиграем нашу партию и без того, чтобы использовать это несчастное дитя в качестве пешки. Де Бац не поверил собственным ушам. — Да какое она имеет значение? Андре-Луи ударил по столу ладонью. — У неё есть душа. Я не торгую душами. — Могу напомнить тебе о некоторых людях, у которых тоже имеются души. Я говорю о тех, кого ты так безжалостно преследуешь. Разве у Шабо нет души? Или у Делонэ? У братьев Фрей? Разве не было души у бедняги Бурландо, которого ты, не моргнув глазом, отправил на гильотину? Или нет её у Жюли Бержер, с которой ты собирался расправиться тем же способом? — Эти люди подлы и бесчестны. Я даю им то, чего они заслуживают. Бурландо жаждал крови. Он её и получил. Но к чему играть словами? Как можно сравнивать этих животных с несчастным безобидным ребёнком? Тут де Бац припомнил сцену во внутреннем дворике улицы д'Анжу и разразился издевательским смехом. — Понятно, понятно! Маленькую куропаточку, как её называет Шабо, следовало бы приберечь для тебя. Мне жаль, друг мой. Но дело, которому мы служим, не оставляет места для личных удовольствий. Андре-Луи встал. Он весь побелел от гнева. — Ещё одно слово в таком тоне, и мы поссоримся, Жан. Ответ вспыльчивого, словно порох, гасконца последовал с быстротой молнии. — Я таких развлечений никогда не избегаю. Их дыхание слегка участилось. С четверть минуты они, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза, и во взгляде каждого горел вызов. Андре-Луи первым взял себя в руки. — Это безумие, Жан. Нас с тобой окружают такие опасности, и любая из них в любой момент может привести нас на гильотину. Не к лицу нам затевать ссору. — Ты сам произнёс это слово, — напомнил барон. — Возможно. Ты уязвил меня намёком на мои низкие побуждения. Мне показалось, что это оскорбление задевает не столько меня, сколько ту, ради которой я всё это затеял… Предположить, что мне недостаёт верности… — Андре-Луи оборвал фразу. Де Бац взирал на него с удивлением, может быть несколько циничным. — Именно мысль о ней, чистой и непорочной, открыла мне весь ужас такой жертвы. Если бы кто-нибудь составил подобный заговор против Алины… Я представляю себе её муку, и более остро сознаю, какая пытка уготована Леопольдине. Девочка не должна стать пешкой в этой игре, Жан. Она не должна стать жертвой наших интриг. Это чересчур высокая цена за голову Шабо. Мы балансируем на грани бесчестия. И я не стану ни участвовать в этом торге, ни мириться с ним. Де Бац слушал Андре-Луи недобро прищурившись, с поджатыми губами. Его гасконский темперамент восставал против этого неожиданного отпора, против этого неприятия стратегического шедевра, которым барон так гордился. Но он обуздал свой гонор. Андре-Луи прав: их положение слишком опасно, чтобы они могли позволить себе рассориться. Вопрос необходимо уладить при помощи разумных доводов. Де Бац решил сделать ответный шаг к примирению. — Нет нужды читать мне такую длинную нотацию, Андре. Прости, если моё подозрение оскорбило тебя. Я рад слышать, что твой интерес к девушке не личного характера. Это было бы серьёзной помехой моим планам. — Личный интерес или нет, это ничего не меняет. — Э, подожди. Ты недостаточно хорошо подумал. Ты упустил из виду цель. Великие свершения требуют жертв. Если мы позволим себе руководствоваться чувствами или сантиментами, то ничего не добьёмся. Тогда нам вообще не следовало браться за это дело. Мы стараемся не ради себя. Мы здесь для того, чтобы избавить от проклятия целый народ, вернуть трон его законным владельцам, вернуть дом лучшим сыновьям и дочерям Франции, прозябающим сейчас в изгнании. Неужели мы вправе остановиться перед такой незначительной жертвой, как эта иностранная евреечка, забыв о том, что она поможет нам отправить на гильотину сотню негодяев? Разве можем мы позволить себе благородство? Ты помнишь о нашей миссии? Андре-Луи понимал, что все его возражения продиктованы чувствами, не рассудком. Но он испытывал такое отвращение при мысли о гнусном, порочном, запятнанном кровью чудовище и уготованном ему в жертву невинном создании, что не мог рассуждать здраво. — Вероятно, ты прав, — через силу ответил он. — И всё же я не могу допустить такой гнусности. Это зло в чистом виде. Оно нам ещё отольётся. Ты говоришь, я бываю жесток. Временами моя безжалостность тебя шокирует. Но так далеко моя безжалостность не простиралась никогда. Это просто низко. Как ни тяжело было гасконцу снести такое оскорбление, всё же он нашёл в себе силы сдержаться. — Да, это низость, я признаю. Но мы должны пойти на неё, чтобы предотвратить другие, более страшные низости. Мы же не хотим повторения сентябрьской резни и тому подобных ужасов? Ты ведь не колебался, когда приводил в действие мельницу, затянувшую в свои жернова жирондистов. Два десятка голов легли под нож гильотины. И каких голов! А сейчас ты вдруг прибегаешь к софизмам, хотя речь идёт всего лишь о какой-то девчонке. Мы не можем позволить себе разборчивость в средствах. Путь, который я выбрал, непременно приведёт нас к цели. И это единственный надёжный путь. — Не единственный. Можно было бы поискать другие, не менее результативные. Нужно только немного терпения. — Терпения! О каком терпении ты говоришь, когда королеву истязают и оскорбляют в тюрьме, когда её могут в любой момент осудить и обречь на позорную смерть вместе с детьми? Какое может быть терпение, когда маленький король Франции в руках убийц, которые издеваются над ним и травят его? Неужели ты не понимаешь, что между нами и силами зла, которые стремятся уничтожить членов королевской семьи, идёт состязание в скорости? И ты можешь говорить о терпении? Ты готов лить слёзы из-за ничтожной девчонки, которой мы всего-навсего навязываем нежеланный брак. Где твой здравый смысл, Андре? — Там же где и чувство справедливости, — последовал яростный ответ. — Не я виноват в страданиях королевы, посему… — Ты будешь виноват в их затягивании, если пренебрежёшь средством, способным ускорить её освобождение. — Королева сама не пожелала бы себе свободы и безопасности такой ценой. — Она не только королева, но и мать. Мать согласится принять любую жертву ради свободы и безопасности своих детей. — Значит, остаётся моя совесть. Она не потерпит, чтобы я расплачивался чужой свободой и счастьем. Бесполезно спорить со мной, Жан. Я не допущу, чтобы твой план осуществился. — Не допустишь? Ты? — И вдруг, совершенно неожиданно, де Бац расхохотался. Ему пришло на ум одно соображение, которое он совсем упустил из виду, ослеплённый гневом. — Так ты не допустишь этого? — Повторил он совершенно другим тоном, тоном беззлобной насмешки. — Что ж, вперёд, друг мой! Помешай этому браку. — Именно так я и намерен поступить. — И как же ты этого добьёшься, если не секрет? — Я немедленно иду к Фреям. — Просить руки Леопольдины? Но даже и в этом случае тебе не добиться своего, если только ты не внушишь этим шкурникам, что ты могущественней Шабо. Какой же ты наивный, Андре! Ты воображаешь, что сумеешь разжалобить алчных евреев несчастной судьбой Леопольдины, когда им грозит нужда и голод? Боже, как ты, оказывается, забавен! Ты переживаешь за их сестру больше их самих, и это при том, что у тебя нет намерения сделать её своей женой или любовницей. Неужели ты не понимаешь, насколько смешон? — Не могу согласиться. Никогда не считал человека смешным только потому, что он не так подл, как его окружение. — Это, разумеется, в мой огород камешек? Ну-ну, я как-нибудь снесу твой лестный эпитет. Отнесём опрометчивость твоих высказываний за счёт рыцарского негодования. — Всё равно я помешаю этому браку, да поможет мне Бог. — Боюсь, это непосильное дело даже для такого донкихота. Ты можешь разве что убить Шабо и отправиться на эшафот. Не стоит биться головой о стену, mon petit. Оставь это. У нас важная миссия. Без жертв не обойтись. Мы и сами в любой момент можем стать жертвами. Разве это нас не оправдывает? — В данном случае — нет. И я не хочу участвовать в затее, которая представляется мне низостью, — сказал Андре-Луи с силой. Де Бац недовольно пожал плечами и отвернулся. — Будь по твоему. В твоём участии нет никакой нужды. Машина пущена в ход. Остановить её у тебя не хватит сил. Можешь успокоить этим свою совесть. Остальное произойдёт само по себе. Барон был прав. Больше того, пока друзья спорили, события уже развивались полным ходом. Юний, охваченный паникой, не собирался терять времени. И судьба, направленная де Бацем, к нему благоволила. В тот день после заседания Конвента Шабо отправился обедать к Фреям. Леопольдина сидела за столом на своём обычном месте и вся пылала от смущения. Плотоядные, всё более и более откровенные взгляды Шабо совершенно лишили девушку аппетита. Всякий раз, когда депутат хватал её мягкую округлую руку и пожирал похотливыми глазами свою куропаточку, кожа Леопольдины покрывалась мурашками. За несколько дней до этого Эмманюэль, заметивший любовные поползновения экс-монаха, предложил брату не сажать Леопольдину за стол, когда приходит Шабо, и Юний был склонен согласиться. Но сегодня всё изменилось. Симптомы, которые прежде пугали Эмманюэля и вызывали досаду у Юния, теперь приветствовались. Когда с едой было покончено и пресытившийся Шабо, расстегнув сальный редингот, непринуждённо откинулся на спинку стула, Юний открыл наступление. Леопольдина ушла по своим домашним делам, и трое мужчин остались одни. Эмманюэль нервничал и суетился; Юний, несмотря на внутреннюю тревогу, казался бесстрастным, словно восточный идол. — У вас есть экономка, Шабо. — Да уж, — подтвердил Шабо с отвращением. — Она опасна. Вы должны от неё избавиться. Однажды она продаст вас. Эта женщина уже приходила ко мне, требовала денег — цену её молчания по поводу наших операций с корсарами. Это не та особа, которую следует держать при себе. Шабо встревожился. Он выругался, непристойно и энергично. Эта баба — подлая шлюха, наглая и злобная. Не хватало только, чтобы она оказалась ещё и шантажисткой. — Но что, в конце концов, я могу поделать? — заключил он жалобно. — Вы можете выпроводить её вон, пока она ещё не в состоянии серьёзно скомпрометировать вас. Такая женщина недостойна находиться подле выдающегося патриота, вроде вас. Шабо поскрёб лохматый затылок и кивнул. — Всё это правильно. К несчастью, наши отношения зашли чересчур далеко. Вы, должно быть не заметили, но она скоро станет матерью. Это заявление на мгновение выбило Юния из колеи. Но только на мгновение. — Тем больше оснований от неё избавиться. — Вы не поняли. Она утверждает, что отец будущего патриота — я. — Это правда? — раздался дрожащий голос Эмманюэля. Шабо набрал в лёгкие воздуха, надул щёки и с шумом выдохнул. Потом выразительно пожал плечами. Упрёки такого рода его ничуть не беспокоили. — Похоже на то. Что пользы теперь рвать на себе волосы? Обычная человеческая слабость. Я никогда не годился для целибата. — Вам следовало бы жениться, — сурово сказал Юний. — Я уже подумывал об этом. — Женитьба дала бы вам веские основания избавиться от этой косоглазой ведьмы. Не можете же вы держать жену и любовницу под одной крышей. Даже Бержер должна это понимать. Возможно, она будет не так мстительно настроена, как в случае если бы вы выставили её на улицу без всяких причин. Шабо испугался. — Но вы же сами сказали — она вас шантажирует. Ей всё известно об операции с корсарами. — Он вскочил, в волнении опрокинув стул. — Должно быть, Бог отвернулся от меня, раз я ввязался в такое опасное дело. Нужно было послать всех вас к дьяволу… — Спокойней, друг мой, спокойней! — прикрикнул на депутата Юний. — Паника ещё никому не помогала. В конце концов, что она может поделать, ваша Бержер? Неужели ваше положение настолько шатко, что голословные обвинения мстительной женщины могут вас погубить? Где она возьмёт доказательства? Стоит вам только заявить, что она лжёт, и революционное правосудие доделает остальное. Немного твёрдости, мой друг, вот и всё, что вам требуется. Объясните ей подоходчивей, какие неприятности её ждут, если она вздумает донести на вас. Шабо воспрянул духом. — Ты прав, Юний. Патриота с моей репутацией, слугу Нации, творца революции не осудят на основании слов ревнивой мегеры. Если она посмеет открыть рот, чтобы оказать столь дурную услугу Франции, мне придётся выполнить свой долг и принести её в жертву на алтарь Свободы. — Ты говоришь как истинный римлянин, — похвалил Юний. — В тебе есть настоящая сила духа, Шабо. Я горжусь твоей дружбой. Простодушный экс-капуцин проглотил эту чудовищную лесть, не поморщившись. Он гордо вскинул голову и расправил плечи, наслаждаясь сознанием своего величия. — Я последую твоему совету, Юний. Я женюсь. — Друг мой! — Юний вскочил и заключил представителя в могучие объятия. — Друг мой! Я так надеялся на это, так этого желал! Теперь мы укрепим родственными узами то духовное братство, которое уже связывает нас, благодаря республиканским убеждениям. — В пылу радости Юний ещё крепче стиснул рыхлого Шабо, который уже начал задыхаться. — Друг мой! Брат мой! — он выпустил представителя и повернулся к младшему Фрею. — Обними его, Эмманюэль. Прижми его к сердцу, в которое ты давно уже его принял. Долговязый Эмманюэль покорно подчинился. Шабо не хватало дыхания, теперь уже от изумления. Что-то за всем этим крылось, а он никак не мог взять в толк — что же. — Наша маленькая Леопольдина будет счастлива, — восторгался Юний. — Просто счастлива! — Леопольдина? — Шабо показалось, что он грезит. Юний, склонив голову набок, лукаво-благодушно улыбнулся представителю. — Миллионеры и дворяне просили руки моей сестры, и получили отказ. Да если бы и сам ci-devant герцог Шартрезский умолял о ней, он ничего не добился бы, будь он даже патриотом, а не проклятым аристократом. Если она не достанется тебе, Шабо, её не получит никто. Изумление Шабо перешло в оцепенение. — Но… но я… но у меня нет состояния… я… Юний не дал ему договорить. Его могучий голос загремел в полную силу. — Состояние? Если бы оно у тебя было, я не мог бы считать тебя безупречным патриотом, достойным моей сестры. Мы даём за ней хорошее приданое, Шабо. Двести тысяч ливров. С такими деньгами ей не придётся менять образ жизни, к которому мы её приучили. А в день свадьбы мы передадим ей эти апартаменты. Ты переедешь жить к ней. А мы с Эмманюэлем поселимся этажом выше. Таким образом всё устроится. Глаза Шабо вылезли из орбит. Вот она, награда за добродетель! Наконец-то! Не зря он шёл тернистым путём долга. Не зря самоотверженно трудился на благо Франции и человечества. Его труды наконец получили должное вознаграждение. Двести тысяч ливров, прекрасный дом и маленькая куропаточка, такая пухленькая, нежная и кроткая. Когда его потрясение прошло, и он сумел убедить себя, что всё это не сон, а самая настоящая действительность, Шабо едва не поддался порыву упасть на колени и возблагодарить оставленного Бога своей молодости. Но стойкий республиканский дух вовремя спас его от такой ереси, оскорбляющей недавно принятое божество Разума, которое правило Францией в просвещённый Век Свободы. Глава XXIX. НАЖИВКА Если Шабо перспектива брака казалась сладким сном, то Леопольдина восприняла известие как ужаснейший из кошмаров. Впервые в жизни девушка восстала против воли властного старшего брата. Она категорически заявила, что не выйдет за гражданина представителя, охарактеризовав его августейшую особу в таких выражениях, как противный, отвратительный, ненавистный. Он даже не чистоплотен! В нём нет ничего хорошего. Спор вылился в ссору. Потом Леопольдина перешла от яростного сопротивления к мольбам и слезам. Она по-настоящему испугалась, когда поняла, сколь мало значат её желания. Эмманюэль так растрогался, что разрыдался вместе с сестрой. Но жёсткого, словно суровый римлянин, Юния разжалобить было невозможно. Он знал о доброте и чувстве долга сестры и направил наступление в это слабое место её обороны. Он сказал ей правду. Семейное дело на грани краха. Этот брак — единственная возможность избежать разорения. Тогда хотя бы она, Леопольдина, будет считаться иностранкой, и они сумеют номинально, в качестве приданого перевести на её имя большую часть состояния. В действительности же по-прежнему будут распоряжаться им по доверенности. Если Шабо переселится к ним, их чудесный дом на улице д'Анжу станет его жилищем, и уж никто не посмеет наложить нечестивые лапы на жилище великого представителя суверенной державы. Как мы видим, Юний был довольно искренен с сестрой. Но не до конца. Так, он обманул её, сообщив, будто представитель просил её руки. — В наше время просто опасно отвергать ухаживания такого большого государственного деятеля, как Шабо. Я считаю, что само небо ниспосылает нам возможность спастись. Подумай, какая участь тебя ждёт, если мы разоримся. Юний перешёл к характеристике жениха. И правда, манеры Шабо грубоваты. Но это можно поправить. Он настолько пылко влюблён, что ему будет достаточно намёка, и он сделает всё, чтобы угодить своей госпоже. Что до остального, то под внешней неотёсанностью скрывается благородная добрая душа. Будь это не так, неужто Леопольдина могла подумать, что брат согласился бы пожертвовать ею? Не всё то золото, что блестит, но то, что не блестит, зачастую оказывается золотом. Все эти доводы, вероятно, если и не побороли антипатию Леопольдины к будущему супругу, то по крайней мере сломили её сопротивление. Она так и не смирилась со своей участью, но считая, что должна принести себя в жертву ради спасения братьев, подчинилась. Однако прежде чем окончательно сдаться, Леопольдина должна была всё рассказать одному человеку. А вдруг, узнав о её беде, он каким-нибудь чудесным образом найдёт спасительный выход? И вот, на другой день Андре-Луи получил трогательную записку следующего содержания: «Гражданин Андре-Луи, мой брат Юний говорит, что я должна выйти замуж за гражданина представителя Шабо. Это необходимо для безопасности нашей семьи. Надеюсь, вы верите, гражданин Андре-Луи, что я никогда бы не стала такой ценой собственное спокойствие, но я обязана позаботиться о безопасности братьев. Полагаю, таков мой долг. Женщины — рабы долга. Но я не люблю гражданина Шабо. Хочу, чтобы вы знали об этом, гражданин Андре-Луи. Прощайте. Несчастная Леопольдина». Андре-Луи положил записку перед де Бацем. — Вот прочтите. Призыв о помощи, хотя и между строк, — сказал он мрачно. Де Бац прочёл, вздохнул и пожал плечами. — Что я могу сделать? Если бы этой жертвы можно было избежать, я бы избежал её. Я не чудовище. Ты же знаешь, я не колеблясь пожертвовал собой. Пусть это послужит оправданием моей готовности жертвовать другими. — Никакое это не оправдание. Ты сам себе хозяин и сам распоряжаешься своей судьбой. — Разве люди вообще когда-нибудь распоряжаются своей судьбой? Кроме того, в данном случае речь идёт о судьбе целого народа. — Тон барона стал суровым и властным. — А в таких случаях безжалостность порой становится священным долгом. — И что прикажешь мне ей ответить? — Ничего. Так будет милосерднее. Похоже, бедная девочка надеется, что она что-то для тебя значит. Иначе не написала бы. Твоё молчание рассеет эту надежду, и она с большей готовностью подчинится судьбе. Удручённый Андре-Луи сел на полосатый диван и закрыл лицо руками. — О грязный капуцин, — простонал он. — Клянусь Господом, он в этом горько раскается! — Конечно раскается. Но он такая же марионетка, как и девушка. В каком-то смысле он тоже жертва, хотя пока об этом не догадывается. Но скоро догадается. — А Фреи? Эти бесчеловечные расчётливые негодяи! Ради личной выгоды отдают сестру в лапы этой скотине! — Они тоже раскаются. Утешь себя этой мыслью. — Но ты — ты-то ведь не марионетка. Ты кукловод. Это ты дёргаешь за ниточки и потому в ответе за всё. — Я? — Де Бац выпрямился и посмотрел на Андре-Луи напряжённым, оценивающим взглядом. — Я в руках Божьих. Пусть я даже иду по грязной дорожке, но побуждения мои чисты. Я служу идее, не себе. В этом я чище тебя. Возможно, потому-то я и защищён от угрызений совести, которые мучают тебя. Андре-Луи подумал об Алине. Надежда связать поскорее с ней судьбу была главной движущей силой, толкнувшей его на участие в своей не слишком благовидной деятельности. Ради осуществления этой надежды Андре готов был пойти почти на что угодно, но пожертвовать невинным ребёнком, отдать в лапы похотливому чудовищу — на это пойти он не мог. Да Алина отпрянула бы и в ужасе отреклась от возлюбленного, заподозри она, что он способен на подобную низость, хотя бы — нет, тем более, ради неё. Но, как справедливо заметил де Бац, помешать этому браку теперь не в их власти. Ярость, охватившая Андре-Луи от сознания собственного бессилия, обратилась на Шабо. Желая отомстить за Леопольдину, Андре-Луи с ещё большим ожесточением ринулся на поиск средства подрыва доверия к представителю, с тем чтобы окончательно сокрушить его. В таком мстительном настроении и застали молодого заговорщика Делонэ и Жюльен, вечером того же дня пришедшие с визитом на улицу Менар. Де Бац куда-то ушёл, а Моро сидел с карандашом в руке за письменным столом, заваленным грудой бумаг. Жалюзи на окнах были опущены, закрывая доступ солнечному свету — в Париже в эти сентябрьские дни стояла удушливая жара. Андре-Луи в одной сорочке и бриджах разрабатывал детали плана, который, по убеждению его составителя, должен был привести к быстрому уничтожению Шабо. Делонэ явился, чтобы предъявить нечто вроде ультиматума. Они с Жюльеном желали бы знать, когда операции с эмигрантскими поместьями начнутся в более крупных масштабах. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как впервые обсуждался этот вопрос, продвижения что-то не видно. До сих пор они целиком руководствовались пожеланиями гражданина де Баца. Но, если в ближайшее время не произойдёт крупный сдвиг, они предпочтут действовать самостоятельно. — И подставите свои головы под нож гильотины. — Андре-Луи развалился в кресле, перекинув ногу через подлокотник, и окинул депутатов насмешливым взглядом. — Что ж, как угодно. Ваши головы — вам ими и распоряжаться. — Ответьте мне: чего мы ждём? — спросил Делонэ. Ироническое замечание Моро не поколебало его всегдашнего хладнокровия. Андре-Луи постучал карандашом по столу. — Почва ещё недостаточно подготовлена. Шабо ещё не убедили войти в дело. — К дьяволу Шабо! — горячо воскликнул Жюльен. — Полностью разделяю вашу точку зрения, — согласился Моро. — Но только после того, как он сослужит нам службу. Вы забываете, что наш щит — его высокое положение. Терпение. Трудные предприятия долго готовятся, зато быстро исполняются. В этом секрет успеха. — К дьяволу всё! Так мы не снимем урожая до будущего года, — проворчал Делонэ. Андре-Луи задумался; его полуприкрытые глаза остановились на разбросанных по столу листках. Он снял ногу с подлокотника и сел прямо. — На вас давят, Делонэ? Декуань начинают приедаться обещания? Ей хочется более основательной пищи? Если в этом беда, то у меня тут есть кое-что интересное. Способ молниеносного обогащения. — Вот это уже по мне, — заявил Жюльен. — И по мне, клянусь честью! В чём он заключается? Андре-Луи коротко изложил план, уже несколько дней занимавший его мысли. Он касался Индской компании — одной из немногих французских торговых компаний, практически не затронутых революционной бурей. — По закону от восьмого фримера первого года с акций любой компании при смене владельца взимается определённая пошлина в казну. Вы не обращали внимание на то, что Индская компания обошла этот закон? Вижу, что не обращали. Вы хотите разбогатеть, но не знаете, как найти источник обогащения. Вот вам хороший пример. Компания заменила свои акции бонами наподобие тех, что выпускает государство. На них никакие передаточные платежи не распространяются. Всё, что нужно для передачи этих долговых обязательств из рук в руки, — это простая запись в журнале компании. Таким образом закон о налоге успешно обходится. — Моро взял со стола лист, покрытый цифрами. — Это очень простая форма мошенничества, и простота — залог её успеха. Я тут прикинул, и вышло, что в итоге государство надули уже больше, чем на два миллиона. Он помолчал, глядя на депутатов, которые взирали на него округлившимися глазами. Наконец Делонэ нарушил молчание. — Чёрт возьми, но мы-то как можем на этом сыграть? — Разоблачите мошенников в Конвенте и потребуйте принятия какого-нибудь декрета, который посеет ужас в сердцах держателей акций. — А потом? — Цена акций упадёт до нуля. Тут-то и придёт ваш час. Вы скупите их как можно больше, а затем подготовите ещё один, вернее, даже два декрета. Первый — о полной ликвидации компании, второй — о наказании за допущенные нарушения. Наказание должно быть довольно снисходительным, а условие — скажем, не слишком большая взятка в четверть миллиона. Перед угрозой полного краха директорат компании скорее всего раскошелится, дела у него вновь пойдут на лад, и, когда доверие к компании будет восстановлено, акции вновь быстро вырастут в цене. Вы продадите их в двадцать, в пятьдесят, а то и в сто раз дороже, чем покупали. Таким образом вы получаете сразу две независимые статьи дохода, причём вторая может принести просто баснословную прибыль, которая будет зависеть только от вашей смелости при покупке акций. — Заметив, как выпучились у депутатов глаза, Андре-Луи улыбнулся. — Просто, не правда ли? Жюльен выругался себе под нос и с восхищением назвал Моро бесстыжим мошенником. Жульничество, и правда, было невиданное по размаху. Всегда флегматичный Делонэ расхохотался, и в его смехе прозвучала нотка благоговейного страха. — Ну, вы и гусь, честное слово! Я-то думал, что разбираюсь в финансах, но это… — Это плод гениальной мысли. Теперь Шабо нам ещё более необходим, чем раньше. — Шабо? — Лицо Делонэ вытянулось. Андре-Луи был непреклонен. — И не только Шабо. Нам понадобятся ещё несколько заметных и популярных якобинцев. Базир, например, которого вы недавно собирались привлечь. Он тоже близок Робеспьеру и имеет вес. — Но зачем? — Это необходимо. — Андре-Луи встал и напустил на себя побольше властности. — Для подготовки двух нужных вам декретов придётся создать комиссию. Вы должны заранее составить список людей, которые в неё войдут, и потому надо заблаговременно найти сторонников, интересы которых совпадают с вашими. Депутаты наконец поняли. — А если Шабо откажется? — засомневался Делонэ. — Развейте его сомнения, предложите деньги вперёд. Обещайте ему за сотрудничество сто тысяч франков, а если понадобится, то и больше. Деньгами я обеспечу. — Андре-Луи выдвинул ящик письменного стола и, взяв пачку ассигнаций, перевязанную ленточкой, бросил деньги на стол. — Вот, возьмите и действуйте. В таком деле нельзя мелочиться. Тут, если проявить ловкость, пахнет целым состоянием. Подгоняемые надеждой на быстрое и лёгкое обогащение, Жюльен и Делонэ взялись за дело со всей ловкостью, и решимостью, на которую были способны. В тот же вечер они разыскали Шабо в Якобинском клубе и энергично принялись обрабатывать. Когда они откровенно изложили суть плана, Шабо в первую минуту в ужасе отшатнулся. Его ошеломил масштаб злоупотреблений, в которые его втягивали. Такие огромные прибыли, казалось ему, обязательно будут сопряжены с огромным риском. Делонэ, чтобы убедить Шабо в несомненной выгоде мероприятия, сунул ему под нос полученную от Андре-Луи сотню тысяч франков. — Вот возьми. Пусть этот подарок будет залогом твоей будущей прибыли. А сделать можно и миллион. У Шабо перехватило дыхание. Он так и пожирал глазами ассигнации. — Но если я разоблачу мошенничество Индской компании, как же я потом сумею… — Тебе не придётся этого делать, — перебил его Жюльен. — Это мы берём на себя. Твоя роль — потребовать создания комиссии по расследованию и добиться, чтобы в неё назначили тебя, нас и ещё одного-двух депутатов, которых мы назовём. Всё, что от тебя требуется, — это составить оба декрета. Шабо смотрел на деньги с возрастающей алчностью. — Дайте мне подумать, — хрипло сказал он, вытирая лоб. — А что скажут, когда узнают, что я покупал акции компании? Ведь это грозит… — Святая простота! — презрительно воскликнул Делонэ. — Ты что же, думаешь, мы собираемся покупать их сами? Поручим Бенуа или кому другому, они и купят и продадут. Мы к акциям и не прикоснёмся. — Он выждал немного, потом жёстко сказал: — Итак, решай, или мы найдём кого-нибудь посмелее, нам всё равно. Мы с тобой старые друзья, вот и даём тебе первому этот шанс. А там как знаешь. Ну, берёшь деньги? Перед лицом столь явной и грозной опасности потерять вожделенный миллион Шабо капитулировал. Но, сунув сотенную пачку в нагрудный карман потрёпанной куртки, произнёс небольшую прочувствованную речь: — Если я и согласен, то только потому, что не усматриваю в этом деле вреда Республике и всем честным патриотам. Пострадают только мошенники, обкрадывающие национальную казну. Будет только справедливо, если мы накажем их за нечестность. Да, друзья, я чист перед трибуналом собственной совести. Будь это не так, поверьте, никакие посулы, как бы велика ни была предполагаемая нажива, не подвигли бы меня принять участие в неправедном деле. В глубоко посаженных глазах Жюльена мелькнуло удивление. — Благородно сказано, гражданин Шабо. Вы неизменно достойны того великого доверия, которое оказывает вам народ. Человек с такими чистыми республиканскими принципами заслуживает величайших почестей, которыми может наградить его страна. Бывший священник, не заподозрив иронии в словах плутоватого бывшего пастора, скромно потупил взор. — Я не жажду почестей. Я желаю лишь исполнить долг, который наложила на меня родина. Этот груз мне не по силам, но я буду нести его, пока меня держат ноги, пока не откажет сердце. Делонэ с Жюльеном едва не прослезились и отправились к Базиру. — Знаешь, Жюльен, — задумчиво произнёс по пути Делонэ, — а плутишка-то верит тому, что говорит. Глава XXX. ИНДСКАЯ КОМПАНИЯ Назавтра депутаты известили Моро о том, что заручились согласием не только Шабо, но и Базира и ещё одного выдающегося представителя партии Горы. В тот же день Андре-Луи и де Бац отправились в Конвент послушать обличительную речь Жюльена, за которым был первый ход в этой игре. Найдя себе места на галерее среди праздной черни, которая ежедневно набивалась туда и частенько мешала нормальному ходу заседаний — так сказать, разъясняла законодателям, как толковать священную волю суверенного народа. Стоял фруктидор второго года Французской Республики, Единой и Неделимой. Террор достиг кульминации. Вовсю свирепствовал страшный закон «о подозрительных». Недавно Конвент принял закон «о максимуме» — то была отчаянная попытка обуздать непрерывный рост цен на предметы первой необходимости, вызванный обесцениванием бумажных денег. Незадолго до того учреждённый Революционный трибунал трудился день и ночь. Фуке-Тенвиль, общественный обвинитель, самый ревностный и трудолюбивый слуга народа, едва выкраивал время для еды и сна. Приговорённых к смерти становилось всё в больше и больше. Повозки с осуждёнными ежедневно громыхали к площади Революции, где деловито клацал топор гильотины, вверенной рукам палача Шарля Сансона, которого признательная чернь ласково именовала «наш Шарло». Хлеб становился всё менее съедобным, хлебные очереди удлинялись, становясь всё печальнее, а в бедняцких кварталах свирепствовал голод. Но народ терпел лишения, потому что верил в честность законодателей и полагался на их обещания. Государственные мужи уверяли простой люд, что нынешние голодные времена — лишь прелюдия грядущего царства изобилия. А пока, дабы поддержать и усмирить нуждающихся, распределяли кой-какие подачки. Тем временем в Опере, по-прежнему строго по звонку поднимался занавес, таверны и рестораны, как всегда по вечерам, наполнялись теми, кто имел возможность платить. У Февриера в Пале-Руаяле шла оживлённая торговля; у Бенуа каждый вечер устраивались пиры для благоденствующих, сытых представителей голодного народа. Жизнь продолжалась, и люди вроде де Баца, если вели себя достаточно осмотрительно и благоразумно, могли чувствовать себя свободно. Де Бац и чувствовал себя вполне свободно. Одевался подчёркнуто элегантно, следил за причёской, держался так же уверенно и высокомерно, как в прежние времена, до падения Бастилии. Его самоуверенность не была пустой бравадой. Огромная армия агентов и единомышленников постоянно пополнялась новобранцами и к тому времени уже имела лазутчиков во всех слоях парижского общества. Андре-Луи тоже передвигался по городу без опаски, уверенный, что в случае чего его защитит гражданская карточка, согласно которой он являлся агентом наводящего ужас Комитета общественной безопасности. Итак, они открыто пришли в Конвент и смешались с толпой на галерее. Происходящее внизу их мало интересовало, пока на трибуне не возникла упитанная фигурка Шабо. Собрание, к которому собирался обратиться депутат, протёрло глаза и изумлённо воззрилось на преобразившуюся знаменитость. Куда подевался немытый, нечёсаный санкюлот в красном колпаке? Перед залом стоял нарядный, словно английский денди, человек в прекрасно пошитом коричневом сюртуке, с белоснежным шарфом на шее. Аккуратная ленточка перехватывала сзади гладко уложенные волосы гражданина депутата. Собрание оправилось от изумления и решило, что Шабо наконец последовал примеру своего кумира, великого Робеспьера. Но заявление, которым народный представитель начал свою речь, давало чудесной метаморфозе совсем иное объяснение. — Прежде чем обсуждать вопросы общественные, я желал бы коснуться одного сугубо частного дела, а именно, о своём намерении жениться. После недолгой паузы последовало продолжение: — Как вы знаете, раньше я был монахом-капуцином. Поэтому хочу изложить вам мотивы, побудившие меня к этому решению. Я считаю, что долг законодателя — служить примером добродетели. В мой адрес часто сыпались упрёки в том, что я слишком увлекаюсь женщинами. Я пришёл к выводу, что лучший способ заставить клеветников умолкнуть — это законный брак. Со своей невестой я познакомился недавно. Воспитанная, подобно многим своим соотечественницам, в величайшей скромности, она была сокрыта от глаз иностранцев. Я полюбил её за добродетельность и чистоту души. Моя репутация одарённого и стойкого патриота открыла мне дорогу к её сердцу. Итак, Шабо во всеуслышание объявил, что влюбился, и присутствующие сделали вывод, что эта важная птица сменила будничное оперение на праздничное ради благосклонного внимания избранницы — так сказать, линька, знаменующая начало брачного сезона. Лирическую часть выступления оратор завершил обещанием, что ни священник, ни отжившие своё церемонии не осквернят его свадьбы. Тем самым он показал, как хорошо знает аудиторию. Если коллеги-законодатели встретили его заявление сдержанными хлопками, то галёрка разразилась овацией. Наконец народный представитель перешёл к деловой части, но сказал так мало, что стало ясно: он попросту воспользовался предлогом лишний раз появиться на трибуне. Слушая его, Андре-Луи испытывал гнев вперемешку с презрением. Он жалел Леопольдину, и в эту минуту рассчитывал на успех своего замысла не столько в надежде восстановить власть Бурбонов, сколько ради избавления девушки от необходимости связать жизнь с негодяем. На трибуну поднялся Жюльен — ещё один продажный отступник, и Андре-Луи подался вперёд, чтобы лучше расслышать пламенную речь, обличающую Индскую компанию. Он ведь сам вложил её в уста марионетке. Но Жюльен договорился с Делонэ усовершенствовать её и отошёл от первоначального текста. Он довольно долго и цветисто рассуждал на тему добродетели и чистоты в общественной и частной жизни. В последнее время Конвент всё глубже погрязал в подобном празднословии, и в этом словесном потоке едва не утонул вскользь брошенный намёк на Индскую компанию — одну из тех, что, по словам оратора, злоупотребили доверием государства и руководствовались целями, отнюдь не всегда выгодными этому самому государству. Однако намёк достиг ушей слушателей, и внезапно в зале, где только что стоял гул, повисла напряжённая тишина. Кто-то потребовал выражаться яснее и, если у оратора есть в чём обвинить компанию конкретно, изложить факты, не то как бы его самого не обвинили в клевете. — Упрёк справедливый, — спокойно произнёс Жюльен. — Вообще-то я не собирался касаться этой темы, иначе вооружился бы подробностями, необходимыми для полного разоблачения злоупотреблений, о которых, вероятно, многие из вас и сами догадываются. Ведь для наиболее наблюдательных и ревностных борцов за свободу не секрет, что Индская компания одалживала значительные суммы бывшему королю, сильно тормозя освобождение Франции от оков деспотизма. Ловкий намёк на ревностность и наблюдательность заткнул рты возможным оппонентам. Никто из депутатов не решился, рискуя признаться в отсутствии названных качеств, противоречить Жюльену и требовать немедленно представить доказательства. На это он и рассчитывал и не стал развивать тему. Позже, когда Базир, тоже захваченный врасплох выступлением Жюльена, спросил его, в состоянии ли он доказать своё утверждение, тот цинично улыбнулся и пожал плечами. — Что толку в доказательствах? Важен результат. Вот завтра посмотрим, попала ли моя стрела в цель. Следи за ценой на акции. Два дня спустя, когда цена на акции Индской компании упала от полутора тысяч до шестисот франков, попадание в цель уже не вызывало сомнений. Среди держателей акций началась паника. Неделей позже Делонэ сделал следующий ход. Его речь всполошила Конвент. Голословные обвинения тулузского коллеги, заявил народный представитель, побудили его пристально присмотреться к делам компании. И то, что он обнаружил, его ошеломило. Далее последовали скандальные разоблачения. Делонэ подробно объяснил, каким образом компания уклонялась от налога, справедливо учреждённого нацией. Обманом лишить республику денег, принадлежащих ей по праву, значит обескровить её, перекрыть жизненные соки. Подобный обман можно без колебаний объявить кощунством. В этом месте речь была прервана рукоплесканиями. Желчное лицо Робеспьера скривилось хищной усмешкой. Её заметили в зале и сочли знаком одобрения. Но тут Делонэ остудил накалившиеся благодаря ему страсти неожиданным предложением: он потребовал суда над директорами Индийской компании и её самоликвидации. Предложенное наказание столь не соответствовало степени вины, что депутаты Конвента, ахнув от удивления, граничившего с гневом, вступили в бурный спор. Председатель энергичным звоном колокольчика призвал собрание к тишине. На трибуну взошёл Фабр д'Аглантен. Чуть выше среднего роста, изящно сложённый, ухоженный, он двигался неторопливо и уверенно. Этот человек перепробовал в жизни множество поприщ — он был и актёром, и писателем, и рифмоплётом, и художником, и композитором, и вором, и убийцей, и арестантом, но главное — он был и оставался негодяем. Впрочем, в любой своей ипостаси он оставался верен первому, актёрскому призванию, поэтому и его повадки, и речи всегда были театральны. Собрание было ему под стать, и благодаря сценическому дарованию и неистребимому позёрству Фабр добился в нём высокого положения и завоевал популярность среди масс, падких на дешёвые эффекты. Хотя, помимо внешнего блеска человек этот не был лишён и способностей. Как раз сейчас он продемонстрировал Конвенту умение быстро разобраться в сути дела. Звучным, хорошо модулированным голосом Фабр поблагодарил Делонэ за бдительность и разоблачение махинаций злополучной компании, но одновременно выразил сожаление по поводу непродуманности предложенного наказания виновных. — Если ликвидацию компании поручить собственным её руководителям, они найдут способы затягивать этот процесс до бесконечности. Делонэ, уже знакомый с этим доводом из уст Андре-Луи, прекрасно сознавал его справедливость и ждал именно такого возражения. Не вмешайся Фабр, его привёл бы Базир, ещё один участник заговора. Выступление Фабра не было запланировано, поскольку он не был сообщником. Конечно, никто и не рассчитывал на то, что в комиссию войдут только свои, но всё же такое вмешательство могло привести к неожиданным последствиям. Между тем Фабр, распаляясь, становился всё безжалостнее. Он выразил недоумение по поводу того, что Делонэ не потребовал полной и немедленной ликвидации компании. По его мнению, не существовало чересчур сурового наказания для этой шайки негодяев. Он потребовал немедленной конфискации имущества преступников. Дело зашло немного дальше, чем рассчитывали заговорщики. Но вскоре оказалось, что мнения депутатов разделились. Представитель Шабо высказался в том духе, что требования Фабра чересчур радикальны и подобные меры повлекут в коммерческом мире большие потрясения, а те в свою очередь нанесут ущерб интересам нации. Потом на трибуну потянулись другие депутаты; все они не столько говорили по сути, сколько кичились своим патриотизмом, срывая рукоплескания галёрки, и дебаты грозили затянуться до бесконечности, если бы не вмешался Робеспьер. Давно уже миновали дни, когда депутаты вздыхали и зевали от скуки, завидев невзрачного представителя от Арраса, спешащего поделиться мыслями с Собранием. Благодаря своему молодому союзнику Сен-Жюсту он вошёл в силу, и это ярко отражалось в благоговейном, едва ли не трепетном замирании зала всякий раз, когда Робеспьер вставал с места и начинал бубнить что-то тихим, монотонным голосом. Даже наглецы с галёрки, давно завоевавшие свободу от всяческих условностей вроде уважения к личности, и те, казалось, затаили дыхание. Невысокого роста, хилый на вид триумвир отличался почти маниакальной аккуратностью в одежде. В тот день он предстал перед публикой в облегающем небесно-голубом сюртуке, надетом поверх полосатого атласного жилета, в чёрных панталонах до колен, шёлковых чулках и туфлях с пряжками. Туфли были на очень высоких каблуках, чтобы обладателю казаться выше. При полной тишине зала он выдержал долгую паузу. Близорукие глаза на худом изжелта-бледном лице с нелепым курносым носом и широким, почти беззубым ртом, пристально всматривались в лица сидящих. Наконец самый могущественный человек в государстве решил, что ему должным образом внимают, и начал говорить. Он выразился в том смысле, что Собранию надлежит непременно тщательнейшим образом взвесить предложение Фабра, но сначала требуется расследование, которое подтвердит выдвинутое обвинение. Вообще-то этим должно заниматься не Собрание целиком, а комиссия, которую лучше всего назначить сейчас же. Комиссия должна не только изучить обстоятельства, но и выработать необходимые меры к пресечению мошенничества. Высказавшись, Робеспьер всё так же холодно и спокойно вернулся на своё место. Его слова воспринимались в те дни как указания к неукоснительному исполнению. Никто не осмелился бы поставить их под сомнения, разве что бесстрашный титан Дантон, но тот пока наслаждался медовым месяцем в Арси-на-Обе. Раз Робеспьер требует, комиссия будет создана. Настал час Шабо. Между заговорщиками было условлено, что требование назначить комиссию для расследования будет исходить от Делонэ. Вмешательство Робеспьера с его авторитетом оказалось только на руку. Шабо поднялся на трибуну сразу вслед за Робеспьером, формально поддержал непререкаемого вождя и предложил назначить в состав комиссии Делонэ. На самом деле этим выходом на сцену он преследовал и другую цель — напомнить о себе, чтобы его тоже назначили в комиссию. Тут неожиданности не произошло — его имя сразу же после этого и назвали. Но вот затем ход событий снова отклонился от намеченной линии. По плану теперь должны были выступить и выдвинуть друг друга Жюльен и Базир. Таким образом, своих людей стало бы в комиссии четверо из пяти, то есть подавляющее большинство. Однако в результате своего выступления на роль первого кандидата выдвинулся Фабр, и его назначение было неизбежно. Потом кто-то назвал Камбо, выступавшего после Фабра и пытавшегося смягчить резкость последнего, к ним добавился Рамель, тоже участвовавший в дебатах, и на этом вопрос был наконец закрыт. В тот же вечер заговорщики, несколько напуганные таким поворотом, собрались на улице де Менар, чтобы посоветоваться с Андре-Луи. Андре-Луи был вне себя от негодования. Он обрушил всю свою язвительность на Базира и Жюльена за то, что они пренебрегли благоприятной возможностью и не вмешались сами в обсуждение. Особенно просто было попасть в комиссию Жюльену, которого депутаты уже мысленно связывали с делом Индской компании. — Это Фабр всё испортил, — оправдывался Жюльен. — Ладно, не будем ссориться, — сказал де Бац. — Какая разница? Неужели кто-нибудь верит в неподкупность этого фигляра? Вы знаете его биографию? Ба! Да за сотню тысяч франков он душу продаст. — Барон извлёк из глубин секретера очередную пачку ассигнаций. — Вот, Шабо. Купите его. Тогда, чего бы ни пожелали Камбо с Рамелем, большинство в комиссии вам обеспечено. Де Бац действовал по внезапному вдохновению. Когда четверо торговцев своими мандатами удалились, он посмотрел на Андре-Луи и рассмеялся низким грудным смехом. — Всё вышло даже лучше, чем ты думал. Впутать Фабра д'Аглантена — на такое я и не надеялся! Он стоит Жюльена, Делонэ и Базира вместе взятых. Боги сражаются на нашей стороне, Андре. Да оно и понятно, ведь все боги — аристократы. Слухи, что Индская компания будет ликвидирована по приказу Конвента, немедленно распространились среди акционеров. За двадцать четыре часа паника достигла апогея. Акции упали даже ниже самого низкого уровня, предсказанного Делонэ. Чудо, что на них вообще находились покупатели. А покупатели, как ни странно, были. Когда цена акций, огромной массой выброшенных на рынок, достигла одной двадцатой номинальной стоимости, все они были немедленно скуплены. Вскоре стало известно и имя покупателя. Им оказался банкир Бенуа. Собратья по ремеслу смеялись ему в лицо и называли сумасшедшим. Только безумец способен скупать бумагу, которая годится лишь на то, чтобы заворачивать в неё хлеб. Но Бенуа хладнокровно сносил насмешки. — Вам-то какая забота? Я игрок. Мои шансы не так уж и плохи. Судьба компании ещё не решена. Не так уж много я потеряю, если наступит крах. Зато при благоприятном исходе наживу состояние. Действовал он, разумеется в интересах Делонэ, Жюльена и Базира. Шабо в последний момент не хватило мужества. Делонэ уговаривал его вложить половину суммы, полученной за согласие участвовать в махинации, но тот не рискнул из опасения потерять их. Вдруг он не справится с Фабром, рассуждал Шабо, а если Фабр не поддастся соблазну, дело будет проиграно. Вмешательство Фабра сделало невозможным издание двух декретов, которые они намеревались представить на выбор директорам компании и вытянуть отступные за тот, что спасёт их от краха. Делонэ сообщил Моро о возникшем затруднении. Тот немедленно принял решение: нужно добиться, чтобы Шабо увяз по шею, не оставить ему ни малейшей лазейки, а для этого он должен быть замешан в спекуляции. Но вслух Андре-Луи сказал совсем другое. — Шабо должно быть выгодно сохранение компании, иначе он не станет ради неё стараться. Трусость толкнёт его путь наименьшего сопротивления и он удовольствуется своей сотней тысяч. А раз он не хочет покупать акции сам, придётся нам сделать это за него. — Моро вручил Делонэ небольшую пачку ассигнаций. — Передайте Бенуа, пусть купит ещё на двадцать тысяч и передаст акции Шабо. Упомяните при нём, что в тот день, когда доверие к Индской компании будет восстановлено, эти акции взлетят до полумиллиона. Перед таким соблазном устоит лишь тот, кто лишён человеческих слабостей. А у Шабо, видит Бог, их столько, что и человеком-то его назвать трудно. Шабо конечно же не устоял. Пятьсот тысяч вот-вот свалятся, чуть ли не с неба — почему же не взять. Да ради них он был готов даже выступить в роли искусителя Фабра. Миновало десять дней, а комиссия ещё не провела ни одного заседания. Пора было форсировать события. Шабо словно ненароком повстречал Фабра и спросил, когда ему будет угодно заняться порученным делом. Фабру было безразлично. — Назначьте удобный день сами. — Я опрошу всех и дам вам знать, — пообещал Шабо. Советовался он с Делонэ, Жюльеном и Базиром. Из них официально в комиссии был занят лишь Делонэ, но неофициальный интерес был общим. — Действуйте, как сочтёте нужным, — сказал Жюльен, — и чем скорее, тем лучше. Мы уже истратили все деньги. Между тем Бенуа, которому Делонэ по-дружески сообщил о подоплёке всей операции, скупал акции и для себя, причём с таким размахом, что интерес банкира многократно усилил его осторожность и проницательность. Поэтому очень скоро он пришёл к выводу, что де Бац и Моро — как знал Бенуа, вдохновители махинации — пренебрегают возможностью лёгкого обогащения и сами как будто воздерживаются от покупки. Банкир осторожно навёл справки и выяснил: действительно, ни тот, ни другой не приобрели ни единой акции. Что же, чёрт побери, это означает? При первой же возможности банкир вцепился с этим вопросом в де Баца. Барон, застигнутый врасплох, недостаточно хорошо взвесил ответ. — Это спекуляция, а я не спекулирую. Я торгую более надёжным товаром. — Но тогда какого дьявола вы трудились, разрабатывая эту операцию? Де Бац ответил ещё более неосторожно. — Не я. Это проект Моро. — Ах вот как! В таком случае почему не покупает Моро? Барон изобразил неведение. — Разве? Хм. Любопытно. — И сменил тему. Бенуа мысленно согласился с ним: это и впрямь любопытно, чертовски любопытно. Настолько любопытно, что необходимо во что бы то ни стало найти этому объяснение. Поскольку он не мог получить его в другом месте, наутро он отправился к Моро. Страх перед крупными денежными потерями пришпоривает некоторых людей не хуже страха за собственную шкуру, и Бенуа, вся жизнь которого прошла в служении Мамоне, был из их числа. Так что к Андре-Луи явился совсем как будто незнакомый ему Бенуа — воинственный и опасный. Молодой человек был дома один. Банкир сразу же перешёл к делу. Андре-Луи, принявший его в салоне барона, выслушал Бенуа, никак не проявив вызванного его словами изумления. Его худое умное лицо оставалось спокойным и неподвижным, словно маска. Прежде чем ответить, он коротко рассмеялся, но его неопределённый смех ничего не сказал банкиру. — Хотя я и не понимаю, почему обязан перед вами отчитываться, я всё же удовлетворю ваше любопытство. Мне не нравится состав комиссии, назначенной по этому делу. Если Фабр д'Аглантен будет и впредь придерживаться того же мнения, которое он изложил Конвенту, Индская компания будет ликвидирована. — Тогда зачем, — осведомился побагровевший банкир, сверля прищуренными глазками непроницаемое лицо собеседника, — зачем вам нужно было, чтобы Фабр изменил своё мнение, и вы передали ему сто тысяч франков? Зачем вы пожертвовали такой крупной суммой, если не собираетесь наживаться на акциях? — С каких это пор, Бенуа, я должен объяснять вам свои действия? Какое у вас право меня допрашивать? — Право? Боже милосердный! Я вложил в вашу аферу двести пятьдесят тысяч франков… — В мою аферу? — Да, в вашу. Не тратьте время на отпирательства. Я знаю, что говорю. — Что-то вы чересчур много знаете, Бенуа. — И угрожаю вашей безопасности? — Нет, Бенуа, своей. — И хотя слова эти прозвучали вполне миролюбиво, холодный стальной взгляд молодого человека отозвался в душе банкира внезапным дурным предчувствием. Андре-Луи наблюдал за Бенуа с холодным блеском в глазах. Когда он наконец, заговорил его слова падали медленно и размеренно, словно капли ледяной воды. Заданный им вопрос предвосхитил угрозу, уже готовую было сорваться с дрожащих губ банкира. — Никак, вы намерены поведать Революционному трибуналу о том, что возня вокруг Индской компании — моё изобретение. Я верно вас понял? — Допустим, намерен. И что же? Блестящие глаза Моро ни на миг не отрывались от лица Бенуа, и тот поневоле тоже неотрывно смотрел в них. Казалось, молодой человек удерживает его взгляд какой-то магической силой. — А доказательства? А свидетели? Шайка корыстолюбцев, торговцев собственными мандатами, злоупотребляющих своим положением с целью разбогатеть на шантаже и мошеннических спекуляциях. Да, Бенуа, мошеннических в самом точном смысле слова. Неужели свидетельство этих жуликов, этих воров способно повредить человеку, руки которого чисты настолько, что к ним не прилипла ни единая акция злополучной компании? Пораскиньте-ка мозгами: их показания, если они их дадут, утопят скорее тех, кто нажился на обмане, вложив в акции четверть миллиона. — И Андре-Луи снова засмеялся коротким неопределённым смехом. — Вот вам ответ, которого вы добивались. Теперь вы точно знаете, почему я пренебрёг благоприятной, как вы выразились, возможностью сколотить состояние. Лицо банкира посерело, челюсть отвисла и учащённое дыхание с хрипом вырывалось из груди. Его так и трясло. Он действительно получил ответ. — Боже! — простонал Бенуа. — Что за игру вы затеяли? Андре-Луи подошёл и положил руку ему на плечо. — Бенуа, — сказал он негромко, — вы пользуетесь репутацией надёжного человека. Но даже те, кому вы служите, не спасут вас, если эта афера станет достоянием гласности. Разве что кто-то из них пользуется влиянием подобным влиянию Робеспьера. Запомните это, Бенуа. — Моро чуточку помолчал. — Но я, как и вы, человек надёжный. Черпайте утешение в этой мысли. Положитесь на меня, как я полагаюсь на вас, доверьтесь мне, и ваша голова останется на плечах, сколько бы голов вокруг ни попадало. Однако если вы хоть одной душе проболтаетесь о том, что знаете, будьте уверены: не позднее, чем через сорок восемь часов вашим туалетом займётся дружище Шарло. А теперь, когда мы обо всём договорились, побеседуем о чём-нибудь другом. Бенуа ушёл. Кое-что он понял, но многое по-прежнему оставалось ему неясным. Что-то во всём этом крылось тёмное, опасное, зловещее. Самое знание того немногого, что уже было известно банкиру, таило в себе угрозу. И всё-таки он решил добраться до сути. Но сначала следовало избавиться от доказательств причастности к мошенничеству. Нужно без промедления, пусть даже себе в убыток избавиться от акций. Бог с ней, со сказочной прибылью. А уж когда на руках у него не останется ничего, что могло бы подвести его под гильотину, вот тогда-то Бенуа посмеётся над угрозами, из-за которых сейчас он вынужден молчать. Но вот беда — акции уже нельзя было продать ни за какую цену. Все ожидавшие скорого их стремительного взлёта, скупив сколько могли, вычерпали доступные источники денег до дна. Глава XXXI. РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ Ci-devant шевалье де Сен-Жюст, сей светоч патриотизма и республиканской чистоты, собирался отправиться с важной миссией в Страсбург, где в ту пору требовалась твёрдая рука. В партии Горы едва ли нашёлся бы человек с рукою твёрже, чем у элегантного, красноречивого молодого идеалиста. И он заслужил свою репутацию. Погрузившись в государственные дела, Сен-Жюст, несмотря на возраст, вёл безупречную жизнь аскета и славился неподкупностью под стать Великому и Неподкупному Робеспьеру. Молодость, хорошее сложение и красивое бледное лицо, обрамлённое золотистыми кудрями, неизменно приковывали к нему внимание людей, а несомненные таланты возвысили к осени 1793 года до положения народного кумира. Робеспьер благодаря его стараниям стал первым человеком во Франции, но Сен-Жюст не забывал и о себе. При всех своих талантах и амбициях он согласился на роль псаломщика, но в мечтах вероятно видел себя в революционном храме первосвященником. Последнее перед отъездом в Страсбург выступление в Конвенте ещё увеличило популярность Сен-Жюста. Он предложил принять декрет о конфискации имущества иностранцев; страх перед этим декретом и привёл к намерению Шабо и Фреев вступить в родство. Причём предложение Сен-Жюста было изложено в выражениях, бросавших вызов всему миру. Границы Франции нарушают наёмники деспотизма; родина истекает кровью, отстаивая священные устои свободы, а в это время подлые агенты Питта и Кобурга истощают страну, перерезая вены торговой и общественной жизни! Нужно быть врага, где бы он ни действовал. Бить здесь, на французской земле. А чтобы лишить его средств борьбы, конфисковать всю собственность иностранцев в пользу государства. Предложение прошло, но, к счастью для Фреев, Шабо успел жениться на их сестре. За несколько дней до названных событий несчастная Леопольдина подчинилась воле братьев, принёсших её в жертву на нечестивый алтарь Мамоны. Пустая бумажка — документ о передаче имущества оградил состояние семьи от посягательств казны, а Шабо превратился из нечистоплотного нищего в первого щёголя и поселился в роскошных апартаментах первого этажа, обеспечив неприкосновенность особняку шуринов. Аппетитная Леопольдина, маленькая куропаточка, как называл теперь Шабо юную жену, принадлежала теперь только ему. Впрочем, вскоре её девичья пухлость, так разжигавшая недавно его похоть, и даже приданое, принёсшее богатство, потеряли своё значение. Вот-вот Шабо должен был начать черпать богатство из нового источника. Стоит Индской компании восстановить своё положение, а цене на акции снова достичь должного уровня, и деньги потекут рекой. Золото, величие, почести ожидали Франсуа Шабо. Его глаза явственно различали на горизонте их лучезарное сияние. Глупец Робеспьер отвергал возможность сколотить состояние, которую давала власть. Ибо деньги, как недавно понял Шабо, — самая прочная стена, на которую может опереться человек. Власть при желании её обладателя приносит деньги, но сама пасует перед ними. С деньгами Шабо готов схватиться хоть с Робеспьером, и Робеспьер, не защищённый золотым нимбом, будет вынужден уступить дорогу. А пока Франсуа Шабо старался не упускать ни одной возможности приковать к себе внимание народа. Пусть на него смотрят, пусть ослепляет зрителей его республиканский пыл. Из этих же соображений он присоединился к тем, кто патетическими речами требовал суда над скандально известной австриячкой — вдовой Капет. Конвент не долго думая уступил этим требованиям. Он не посмел бы воспротивиться, даже если бы пожелал. Бывшие подданные настолько озлобились против своей бывшей королевы, что правительство сочло за лучшее прервать тайные переговоры с Австрией об обмене узниками. Казнь короля была по сути опасным экспериментом — Конвент поставил тогда на карту собственное существование. Теперь же положение изменилось. Конвент поставил бы на карту своё существование (и наверняка бы проиграл), попытайся он отложить безжалостную расправу над женщиной, которой вменяли в вину едва ли не все беды народа. И вот, 2 октября в три часа ночи несчастную вдову Людовика XVI перевезли в закрытой карете, под конвоем в приёмную смерти — Консьержери. Когда наутро известие об этом разлетелось по городу, Андре-Луи не смог скрыть горечи. Он кисло улыбнулся де Бацу, который сидел, подавленный ужасом. — Итак, — медленно произнёс Андре-Луи, — бедную маленькую Леопольдину принесли в жертву напрасно. Она не умилостивила ваших кровавых богов. Им нужна королева. Глаза барона вспыхнули. — Вы ещё смеётесь? Моро покачал головой. — Мне не до смеха. Я оплакиваю крушение, бессмысленное крушение надежд юности. Вы говорили, пожертвуем ими и спасём королеву. А я предупреждал вас, что из этого ничего хорошего не выйдет. Де Бац, побагровев, резко отвернулся. — Я говорил не только о королеве, и тут прошу со мной не спорить. А вот почему не вышло — ещё вопрос. Всё ваша проклятая осторожность! Вы слишком медлили. — Вы несправедливы. Я спешил как мог, желая ускорить сход лавины и спасти Леопольдину. — Леопольдина, Леопольдина! Вы что, ни о ком больше не можете думать? Даже участь королевы не затмила в ваших мыслях судьбу этой девчонки. Какое мне дело до всех Леопольдин мира, если скоро падёт эта венценосная голова, а я не умею творить чудеса! И этот жирный болван в Гамме опять будет издеваться, попрекая меня моим гасконством и хвастовством. — Это так важно? Он задел ваше самолюбие? — Это вопрос моей чести! — свирепо прорычал де Бац. Целую неделю после этого разговора барон почти не ел, не спал и появлялся на улице де Менар очень редко. Он рыскал по городу и собирал свою армию роялистов. Проводил совещания, как вызволить королеву, строил планы один отчаяннее другого. Ружвиль, один из его помощников, предлагал даже проникнуть в Консьержери и переговорить с её величеством, чтобы подготовить почву для побега. Но все усилия были тщетны. Не было даже призрачной надежды отчаянным наскоком отбить узницу по пути на площадь Революции подобно тому, как девять месяцев назад предполагалось спасти короля. Времена изменились. У короля были друзья даже среди республиканцев, а королеву все ненавидели — беззастенчивая пропагандистская ложь сделала своё дело. Эта усердная обработка умов продолжалась до самого конца. Когда люди пытаются оправдать свои неблаговидные деяния, их изобретательность не знает пределов. С кем только не сравнивали бедную опороченную королеву — даже с Мессалиной, но всё было мало. Заправлял подлой кампанией Эбер. Суд длился два дня и закончился в среду, 16 октября, в четыре часа утра вынесением смертного приговора. Через несколько часов королеву со связанными за спиной руками усадили в телегу. Она была во всём белом, из-под чепца выбивались неровно обрезанные седые волосы (последнюю причёску собственноручно делал палач). Но королевское достоинство не изменило Марии-Антуанетте. Она сидела надменно выпрямившись, её полные губы австриячки презрительно кривились в ответ на свист и улюлюканье черни, собравшейся поглазеть на кровавый спектакль. Последний королевский выезд выглядел внушительно. В столицу вошло тридцатитысячное войско. Париж наполнился вооружёнными солдатами. Гремели барабаны. Конные и пешие гвардейцы выстроились сплошной стеной вдоль всего пути следования её величества на казнь. На всех возвышениях чернели жерла пушек. О чём думалось королеве в последний час? Сравнивала ли она эту процессию с другой, двадцатитрёхлетней давности, когда прекрасная пятнадцатилетняя принцесса, впервые ехала сквозь такую же толпу? Тогда народ тоже неистовствовал, только вот чувства выражал своими криками совершенно иные. Измученный де Бац стоял в толпе, полубезумными глазами наблюдая за происходящим. Под возгласы «Смерть тиранам! Да здравствует революция!» венценосная голова пала. В полном смятении мыслей, не замечая дороги, барон вернулся на улицу Менар к Моро, который в тот день воздержался выходить из дому, хотя и не потому, что ничего не знал о событиях или остался к ним равнодушен. Андре-Луи поднялся навстречу другу. — Итак, всё кончено, — произнёс он тихо. Барон ожёг его пылающим взглядом налитых кровью глаз. — Кончено? Нет. Всё только начинается. То, о чём ты слышал, сидя здесь, — только увертюра. Пора поднимать занавес. Самообладание ему изменило. Де Бац производил впечатление пьяного или сумасшедшего и говорил так же бессвязно, понося всё и всех, начиная с оголтелой толпы и кончая собой. — Мне стыдно, что в моих жилах течёт та же кровь, что и в жилах этих шакалов, — чуть остыв, заявил он. — Ни один народ в мире не скатился бы до такой подлости. Бесчеловечные, звероподобные недоумки. Но ничего, они ещё об этом пожалеют, когда узнают, насколько продажны их новые хозяева от Конвента. Даже своими куриными мозгами сообразят что к чему. Вот тогда они найдут, на кого всё свалить, и пламя безумной ненависти сожрёт самих раздувших его злобных сатиров. Клянусь, все они отправятся той же дорогой, что и королева. Если Андре-Луи и не реагировал на казнь Марии-Антуанетты так бурно, как де Бац, то разделял его решимость. Он держался внешне хладнокровно и сдержанно, но именно потому был ещё опаснее. Несколько дней друзья наблюдали, только наблюдали за развитием событий и ждали, когда же поднимется занавес и начнётся драма, сценарий которой они так ловко состряпали. Меньше, чем через две недели состоялся суд, вернее, пародия на суд над двадцатью двумя жирондистами, томившимися в тюрьмах с июня. Робеспьер решил, что его час пробил. Теперь ни у кого не осталось сомнений, что партия Горы, бесспорным главой которой был этот человек, захватила главенство в государстве. За судом последовала неизбежная казнь — массовая бойня. Подобной площадь Революции ещё не видела. После кровавого спектакля к де Бацу отчасти вернулся прежний неукротимый дух. Он даже чуть улыбнулся, сказав со вздохом: — Бедняги! Такие молодые, такие талантливые! И ведь не колеблясь, ради удержания собственной власти послали на эшафот короля. Да, порадовал Конвент монархистов. Настоящий Сатурн, пожирающий своих детей. На это ведь мы и рассчитывали. Если так пойдёт и дальше, то в департаментах скоро не найдётся храбреца, готового заменить выбывших на гильотину представителей. Конвент сократится до горстки презренных негодяев, которых в конце концов сметут, как сор. — Барон снова вздохнул и спросил: — Как поживает Индская компания? Не дозрела ещё? — Скоро дозреет, — ответил Андре-Луи. — На днях комиссия объявила, что ликвидация не получила большинства при голосовании, поскольку противоречит национальным интересам. Скромное извещение об этом решении мигом стало известно дельцам, и доверие к компании уже восстанавливается. Акции поднимаются день ото дня. Получат наши приятели свою прибыль или нет, это уже навряд ли важно. Они своё дело сделали. Сейчас я готовлю подборку фактов для какого-нибудь представителя с достаточно высокими амбициями, чтобы не побоялся рискнуть и кинуть первый камень. — Кто у тебя на примете? — Филиппо. Он славится своей честностью. Кроме того, он из умеренных, а значит, естественный противник крайностей и Шабо. Я уже прощупывал его. Мы беседовали, и я высказал удивление, тем, как быстро многие члены Конвента становятся состоятельными людьми. Я с невинным видом спросил, нет ли у него объяснения этому факту. Он разозлился, назвал всё это намеренной клеветой и сказал, что подозревает за подобными слухами заговор в целях подорвать доверие к Конвенту. — Довольно проницательный малый, — заметил де Бац. — Я пообещал выяснить что смогу и составить для него подробный отчёт. Как раз сейчас готовлю. Отчёт был подготовлен настолько хорошо, что неделю спустя убеждённый фактами народный представитель Филиппо поднялся на трибуну и бросил эту бомбу в Национальное Собрание. На время она положила конец дискуссиям на отвлечённые темы, которыми пробавлялся Конвент со дня возвращения Дантона. Непосредственным поводом появления Дантона в Париже послужило убийство жирондистов. Кроме того, его настойчиво призывал вернуться его друг Демулен, весьма страшившийся неуклонно растущей власти Робеспьера. И вдруг Дантон, на котором лежала главная ответственность за резню 10 августа, начал могучим басом проповедовать евангелие умеренности и терпимости. Де Бац даже испугался, считая такую перемену ветра преждевременной. В то же время он видел в ней начало поворота революции вспять и надеялся, что, когда настанет пора, Дантон сыграет во Франции ту же роль, что в Англии Монк. Но расчётам барона не суждено было оправдаться, да он о них скоро и позабыл. Как раз подоспела речь Филиппо; занавес поднялся. Драма, которую Моро с де Бацем столь долго и тщательно сочиняли, началась. Глава XXXII. РАЗВЕНЧАННЫЙ Филиппо был крупным, грузным мужчиной. Его тягучий голос, медлительная речь приковывали внимание и чуть ли не завораживали слушателей. Не подозревая о том, что Андре-Луи управляет им, словно марионеткой, он произносил вложенные ему в уста слова, наивно считая себя их автором. Андре-Луи так ловко манипулировал им, что, не ведая того, Филиппо повторял те самые фразы, которыми молодой человек, великолепно разыгравший республиканское рвение, поразил депутата накануне. — Пусть маски обманщиков упадут! — Грозная метафора принадлежала Андре-Луи, и Филиппо, пленённый этим образом, не постеснялся её присвоить. — Пусть маски обманщиков упадут! — Свирепо начал Филиппо свою речь к вящему испугу Конвента. — Пусть люди знают, кто из деятелей, называющих себя слугами народа, действительно трудится на благо нации. Строгость к себе и другим — веление времени. Давайте же начнём с себя. Филиппо сделал паузу, а затем швырнул ничего пока не понимающему собранию свою перчатку. — Я требую, чтобы каждый член Конвента в течение недели представил отчёт о размерах своего состояния до революции. Если оно с тех пор увеличилось, депутаты должны указать, за счёт чего это произошло. Я предлагаю Конвенту принять декрет, по которому любой депутат, не выполнивший это требование в назначенный срок, объявляется изменником. Большинство депутатов выслушали Филиппо довольно-таки безразлично, но для значительного меньшинства его предложение прозвучало как гром среди ясного неба. Трудно передать, какой ужас испытали представители суверенного народа, нажившие богатство неправедным путём. И никого требование Филиппо не потрясло сильнее чем участников махинации с Индийской компанией. Ужас буквально приковал к месту Шабо, Делонэ, Базира и Жюльена. Жюльен, самый проницательный из всех, и, вероятно, самый искушённый мошенник, размышлял над немедленным побегом. Он сразу понял, что всё потеряно, и ясно увидел, какое наказание последует за разоблачением. Он был благодарен Филиппо за недельную отсрочку. Через неделю он, Жюльен, будет далеко; там, где когти закона его не достанут. К Делонэ после первого потрясения вернулось самообладание. Присущая ему медлительность проявлялась не только в движениях, но и в мышлении. Ему требовалось время, чтобы разобраться в происходящем, рассмотреть дело со всех сторон. А пока он ещё не пришёл ни к каким выводам. Базир обладал настоящим мужеством. Сломить его было нелегко. Он решил бороться до последнего дыхания. Инстинкт самосохранения Шабо тоже толкал его на борьбу. Но если источником решимости Базира было мужество, то Шабо руководил исключительно страх. Он бросился в драку с отчаяньем загнанного зверя, бездумно, безоглядно. Поднявшись на трибуну вслед за Филиппо, он яростно воспротивился предлагаемому закону. На какую бы тему ни говорил Шабо с трибуны, он всегда кого-нибудь обличал. Именно репутация грозного обличителя принесла ему популярность. Не изменил он себе и теперь. Бледный, запыхавшийся, он обвёл слушателей диковатым взглядом и приступил к разоблачениям. — Контрреволюционеры трудятся, не покладая рук, чтобы посеять в Конвенте семена раздора, чтобы бросить на его депутатов тень несправедливого подозрения, — заговорил Шабо, не подозревая, насколько близок он к истине. — Кто сказал вам граждане, что они не ставят перед собой цели отправить вас всех на эшафот? Мне нашёптывали, но до сегодняшнего дня я не верил, что очередь дошла и до нас. Сегодня — Дантон, завтра — Бийо-Варенн, так дойдёт и до самого Робеспьера. — Шабо не предполагал, насколько точно его пророчество. Называя эти имена, он надеялся только припугнуть Конвент и, возможно, заручиться поддержкой тех, кого перечислил. — Кто сказал вам, что изменники не добиваются всеми правдами и неправдами обвинения самых выдающихся патриотов? Шабо обрушивал на Собрание эти риторические вопросы со всей страстью, на которую был способен, и тем не менее его не покидало ощущение, что ему не удаётся возбудить интерес у коллег. А глухой ропот галёрки напомнил ему первый отдалённый раскат грома. Неужели над его головой вот-вот разразится буря? Неужели он вознёсся так высоко только для того, чтобы встретить столь бесславный конец? Ужас Шабо достиг пика. Он вцепился в бортик трибуны, чтобы не упасть, провёл языком по пересохшим губам и заговорил снова. Но он больше не был великим обличителем. Неожиданно его амплуа изменилось. Теперь он превратился в смиренного просителя. Впервые за всё время существования Конвента маленький воинственный экс-капуцин произносил подобную речь. Он умолял Собрание не допускать принятия декрета, который может ударить хотя бы по одному из них. Любого представителя следует выслушать прежде чем выносить ему обвинение. Его перебил голос из зала: — А как же жирондисты, Шабо? Разве их выслушали? Шабо умолк и безумным взглядом обвёл ряды законодателей, пытаясь понять, кому принадлежит голос. Его мозг сковало страхом. Он не мог найти ответа, словно кровь убитых жирондистов, восстав, душила его. Тут раздался другой голос, спокойный и властный. Он принадлежал Базиру, который сохранил мужество, а вместе с мужеством — способность соображать. Он встал с места и произнёс слова, которые должен был произнести Шабо. — Жирондистов обвинил и приговорил к смерти народ. Тут не может быть никаких параллелей. Сейчас на основании невразумительных обвинений ведётся наступление на истинных друзей Свободы. Я поддерживаю предложение Шабо. Я требую, чтобы его приняли. Следом выступил депутат, который поддержал Базира в том, что любого члена Конвента нужно выслушать, прежде чем выносить обвинение, но в остальном согласился с Филиппо. Тех, кто попытается обойти предложенный декрет, следует объявить вне закона. Базиру и тут не изменило хладнокровие. — Нельзя осудить человека, который пытается избежать обвинения. Он действует, руководствуясь элементарным инстинктом самосохранения. Когда жирондисты приняли декрет об аресте Марата, тот счёл за лучшее скрыться. Осмелится ли кто-нибудь из присутствующих осудить поведение великого патриота? Никто, конечно же, не осмелился. И тогда Жюльен, вдохновлённый мужеством сообщника, дополнил его выступление последним доводом и, тем самым, положил конец дискуссии. — Если частное лицо пытается уйти от обвинения, его не объявляют вне закона. Почему же к представителям народа закон должен быть более суров, чем к частным лицам? Поскольку у многих представителей имелись веские причины воспротивиться расследованию, требуемому Филиппо, Конвент с радостью ухватился за разумный довод Жюльена и закончил дебаты. Предложение Шабо приняли, и нечистые на руку представители вздохнули с облегчением. Казалось бы, Шабо одержал победу. Но человек, вдохновивший Филиппо, сдаваться не собирался. Стоя на балконе, Андре-Луи слушал, наблюдал и подыскивал нового кандидата на роль орудия судьбы. В тот же вечер его видели с голодранцем-адвокатом по имени Дюфорни, который пользовался репутацией выдающегося патриота и был заметной фигурой в Якобинском клубе. На следующий вечер этих двоих опять видели вместе, на этот раз в самом Якобинском Клубе; и там Дюфорни поднял свой голос против вчерашнего выступления Шабо и Базира в Конвенте. Он призвал якобинцев потребовать у Конвента проведения расследования, которое выявило бы мотивы поведения этих двух представителей. Предложение встретили аплодисментами, которые сами по себе показывали, до какой степени упала популярность Шабо. Шабо, тоже присутствовавший в клубе, почувствовал, что у него подгибаются колени. Он едва не расплакался при мысли, как легко заманили в западню. И худшее ещё ждало его впереди. Дюфорни только открыл шлюзы. Отчаянье придало Шабо сил. Он поборол страх и поднялся на трибуну, чтобы представить собравшимся свои объяснения. Неискоренимая страсть к обличениям возобладала и на этот раз. Шабо заговорил об измене, о заговоре, об агентах Питта и Кобурга. Но если раньше его ораторский пыл вызывал у публики воодушевление, то теперь он принёс Шабо лишь насмешки. Его перебивали, над ним глумились, требовали говорить по существу, не о Питте и Кобурге, а о себе самом. Шабо, совершенно не подготовленный прошлым опытом к такой враждебной реакции, запинался, потел, мялся, и наконец, приняв поражение, начал спускаться с трибуны. И тут раздался визгливый женский крик, от которого у него застыла в жилах кровь. — На гильотину! Этот ужасный клич подхватили со всех сторон. Шабо замер на ступеньке, лицо его посерело. Он поднял над головой стиснутый кулак, призывая к молчанию, и крики, гремевшие под сводами зала, стихли. — В чём бы ни обвиняли меня враги, я всегда стоял на страже интересов народа! — крикнул он надтреснутым голосом. С этим невразумительным заявлением он спустился на ватных ногах с трибуны и под враждебными и насмешливыми взглядами тех, кто ещё вчера считал его полубогом, рухнул на ближайшую скамейку. На трибуну снова взбежал Дюфорни. — И это предатель ещё смеет утверждать, что стоит на страже интересов народа! Человек, оскорбивший общественное мнение женитьбой на иностранке, на австриячке, выдаёт себя за благодетеля родины! Шабо вскинул голову. Это что-то новое! С этой стороны он не ожидал нападения. Значит, прежних обвинений им недостаточно. Значит, существует заговор с целью уничтожить его? Шабо обвёл зал безумными глазами и наткнулся на взгляд Андре-Луи, который с любопытством его разглядывал. И было в этом взгляде нечто такое, от чего Шабо пронзило ледяной иглой ужаса. Что делает здесь Моро? Что связывает предприимчивого дельца с негодяем Дюфорни? В Шабо проснулось смутное подозрение, но он тут же забыл о нём, услышав продолжение речи Дюфорни. — Какую наглость, какое презрение к собственному народу и его чувствам надо иметь, чтобы выбрать такое время для такого брака! Он играет свадьбу с австрийкой в тот час, когда Антуанетта стоит перед революционным трибуналом, когда страна, окружённая наёмниками чужеземных деспотов, осыпает иностранцев проклятиями; когда наши братья на границах оставляют жён вдовами, а детей — сиротами. И в такой момент Шабо заключает выгодный брак с женщиной из Австрии. Ему не приходит в голову поинтересоваться, не связана ли она узами родства с теми, кто служит интересам врагов Франции. Тут Шабо не выдержал и вскочил с места. По крайней мере на это обвинение он может дать достойный ответ. Он бросился защищать Фреев. Он напомнил собравшимся, что Юний достойный член этого клуба, философ, патриот, первый представитель свободомыслящей Европы, человек, который пошёл на значительные жертвы, чтобы жить в благодатной тени дерева Свободы. — На жертвы, которые позволили ему исчислять своё состояние миллионами, — перебил его чей-то насмешливый голос. Несмотря на смятение, в котором пребывали его чувства, Шабо показалось, что он узнал голос Моро. Но ему оставили мало времени на размышления. Зал снова разразился негодующими криками. Теперь Шабо обвиняли в изворотливости, в бесстыдстве, которым только и можно объяснить наглую ложь в защиту австрийского еврея, этого упыря, жиреющего на народных бедствиях. Потом к обвинениям против нации добавились обвинения против человечества. И его снова огласил Дюфорни, дождавшийся тишины, чтобы ни единое его слово не потонуло в шуме. — До женитьбы, Шабо, у тебя была сожительница-француженка, которая недавно стала матерью. Как ты обошёлся с ней? Молчишь? Ты бросил любовницу с собственным ребёнком, оставил их умирать от голода. — Это известие вызвало новый взрыв негодования. Присутствующие в зале женщины готовы были растерзать Шабо. Ему припомнили монашеское прошлое. Теперь отступничество, которое прежде принесло ему славу просвещённого республиканца, приписали потворству порочным наклонностям. Яростные нападки вконец сломили дух Шабо. Сотрясаясь от рыданий, бормоча себе под нос невразумительные беспомощные угрозы в адрес своих обвинителей, он на непослушных ногах вышел из клуба, который стал местом его унизительного поражения. Он отправился домой, в роскошные апартаменты на улице д'Анжу, и недавно желанная роскошь теперь казалась ему проклятием. Теперь он, возможно, поплатится за неё головой. Он шёл и спрашивал себя, какой враг так внезапно, без всякого предупреждения, выскочил неведомо откуда, чтобы вцепиться ему в горло. Братья Фрей выслушали рассказ новоиспечённого шурина с тяжёлым сердцем. Шабо ничего от них не утаил. Но когда он заговорил о тайном, невидимом враге, испуг Юния сменился презрением. Юний был трезвомыслящим, практичным человеком. Лепет Шабо о мифическом неприятеле и дурных предчувствиях выводил его из себя. — Тайный враг! Фу! Какой тайный враг может у тебя быть? Обманутый муж, жену которого ты соблазнил? Какой-нибудь недотёпа, которого ты облапошил? Друг или родственник какого-нибудь бедняги, отправленного тобой на гильотину? Подумай. Ничего подобного не припоминаешь? Шабо задумался. Он знал, что виноват во всех перечисленных грехах, и не только в них. Но он не мог вспомнить никого, кто подходил бы на роль мстителя. — Тогда успокойся и перестань забивать себе голову всякими бреднями. Твой тайный враг — обычная зависть, которую вызывают богатство и успех. Ты — величайший человек во Франции после Робеспьера. Неужели тебя с твоим положением, с твоей популярностью могут уничтожить низкие завистники? Пусть этот негодяй Дюфорни распаляет якобинцев. Якобинцы — не народ. А именно народ правит сегодня Францией. Обратись к нему. Он тебя не оставит. Наберись мужества, дружище. Стараниями не потерявшего присутствия духа Юния Шабо несколько оправился от пережитого потрясения. Ночью он обдумал своё положение и возможную линию поведения и до наступления утра принял решение. Он пойдёт к Робеспьеру. Неподкупный не останется безразличным к его судьбе. Он, Шабо, представляет слишком большую ценность для партии Горы, а ей предстоит тяжёлая борьба. В последнее время ходили упорные слухи о грядущем сражении между Дантоном и Робеспьером, вызванные расхождением их политических взглядов. Робеспьеру понадобится поддержка всех его друзей. И за исключением Сен-Жюста, который в последнее время высоко взлетел, никто не мог оказать Робеспьеру более ценную помощь, чем Шабо. Шабо успокоился и стал обдумывать версию событий, которую изложит Робеспьеру. Едва наступило утро, как он отправился на улицу Сен-Оноре, в дом краснодеревщика Дюплэ, где жил Неподкупный. Глава XXXIII. НЕПОДКУПНЫЙ Гражданин представитель Шабо, утопая по щиколотку в древесной стружке, пересёк внутренний двор, заваленный широкими досками кедра, ореха и красного дерева, миновал двух молодых людей, усердно пиливших бревно, и поднялся по лестнице на первый этаж скромного дома на Сен-Оноре. На его стук вышла Елизавета Дюплэ, одна из двух дочерей краснодеревщика, одна из двух весталок, прислуживающих верховному жрецу Республики Максимилиану Робеспьеру. Ни единое дуновение скандала ни разу не коснулось этих отношений. Если Робеспьер боялся денег, то женщин он боялся ещё больше. Действительно, его отвращение к представительницам прекрасного пола всегда бросалось в глаза и временами принимало довольно дикие формы. Великий вождь Горы жил просто, доступ к нему был открыт всем. Более того, Елизавета Дюплэ часто открывала дверь представителю Шабо и хорошо его знала. Правда сейчас, в тусклом освещении лестничной площадки она не сразу узнала старого знакомого в нелепом пышном наряде. До сих пор она видела депутата только в красном колпаке и бедной одежде простолюдина. Девушка проводила Шабо в светлую комнату, окна которой выходили на улицу. Простота, строгость и безупречная чистота комнаты точно отражала характер её обитателя. Голубые шторы на окнах смягчали и приглушали дневной свет, скудная мебель выглядела опрятно и элегантно. Робеспьер стоял перед письменным столом. Издалека его худую фигуру в облегающем полосатом сюртуке можно было принять за мальчишескую. О непомерном тщеславии вождя якобинцев свидетельствовало изрядное множество его портретов, украшавших это святилище. Тут был набросок Давида и портрет писаный маслом, который два года назад висел в Салоне; с каминной полки взирал на свой оригинал бюст, воспроизводивший невзрачное квадратное лицо, неприятно тонкие губы, придающие лицу Робеспьера неизменно злобное выражение, широкий у основания нос с задорно вздёрнутым кончиком. Когда Шабо вошёл, Робеспьер выжимал апельсин в широкую низкую чашку. Он страдал от недостатка желчи и постоянно пил апельсиновый сок. Чтобы рассмотреть вошедшего, он водрузил на нос очки и прищурил близорукие зелёные глаза. Усмешка, которая никогда не покидала его губы, стала немного шире. Она была единственным приветствием, которого удостоился гость. Робеспьер не произнёс ни слова. Он лишь поставил чашку на стол, положил половинку апельсина на тарелку рядом с другой половинкой и выжидательно посмотрел на Шабо. Этот холодный приём без всяких слов сказал Шабо, насколько оправданы самые дурные его предчувствия. Экс-капуцин закрыл за собой дверь и прошёл в комнату. Сегодня утром его походка не отличалась присущей ему величественностью. Шабо стал приволакивать ноги; намечающееся брюшко, которое он неизменно выпячивал вперёд, выдавая своё воинственное самодовольство, сегодня почти не было заметно. Физиономия Шабо осунулась, взгляд затуманился. Даже дерзкий нос Полишинеля, растущий из основания скошенного лба, казалось, уменьшился в размерах. Трус, который прятался в Шабо, как и во всяком задире, показал наконец своё лицо. Шабо провёл бессонную ночь, оплакивая свою судьбу. Он винил в своих несчастьях людскую злобу и зависть, всех и вся, только не себя самого. Он так долго лицемерил, что, возможно, обманывал даже самого себя и действительно верил в истинность рассказа, который приготовил, чтобы заручиться поддержкой самого могущественного человека во Франции. — Извини: что так рано тебя потревожил, Робеспьер, но этого требовал мой долг. Я держу в руках нить самого опасного заговора за вся историю Революции. В зелёных глазах, устремлённых на обличителя, сверкнул лёд. Лёд чувствовался и в голосе верховного жреца Свободы, когда он после долгого молчания заговорил. — Что ж, тогда ты должен раскрыть его. — Конечно. Но для этого мне необходимо и дальше поддерживать связь с заговорщиками. Я прикинулся одним из них, чтобы проникнуть в их замыслы. Я сделал вид, что поддался соблазну разделить с ними награбленное, чтобы выяснить, насколько далеко простираются их цели. Теперь я всё знаю. Они — контрреволюционеры, и у них чудовищный, невероятный замысел. В моей власти захватить этих мерзавцев с поличным, со всеми необходимыми доказательствами. — Никто не мог бы оказать более великую услугу своей стране. — Ха! Ты видишь это! Видишь! — Это бросается в глаза. — Если в холодном ровном голосе и была ирония, то не слишком утончённый Шабо её не заметил. К нему стало возвращаться самообладание. — Так оно и есть. Совершенно верно. — Ты не должен колебаться, Шабо, — заверил его Робеспьер и добавил: — ты говорил о доказательствах. Какого они рода? И тут маленький негодяй сказал истинную правду. Он вытащил из кармана пачку ассигнаций. — Тут сто тысяч франков. Мне вручили их в качестве взятки, чтобы я не выступал против одного финансового проекта. Если бы я последовал естественному порыву, отверг бы с ужасом это чудовищное предложение и немедленно разоблачил сделавших его мерзавцев, я упустил бы возможность выяснить их истинные побуждения. Теперь ты понимаешь, Робеспьер, какой тяжёлый выбор стоял передо мной, сколько самообладания мне пришлось проявить. Но дело зашло довольно далеко. Я не осмеливаюсь допустить, чтобы оно зашло ещё дальше, иначе я сам попаду под подозрение. Ради своей страны, ради нашей Республики, которая никогда не знала более верного слуги, я пошёл на риск. Но теперь я должен отстаивать свою репутацию. Я намерен немедленно сдать эти деньги Комитету Общественной безопасности и назвать имена предателей. — Тогда зачем ты пришёл ко мне? Ты тратишь драгоценное время впустую. Комитет Общественной Безопасности, безусловно, с радостью тебя примет и выразит сердечную благодарность, приличествующую такому случаю. Шабо замялся и переступил с ноги на ногу. — Поспеши же, мой друг. Поспеши. — Подгонял его Неподкупный. Он отошёл от стола и остановился перед стушевавшимся гостем. Движения Робеспьера, его худые ноги в тонких шёлковых чулках вызвали в памяти Шабо образ аиста. — Да… но… Чёрт побери! Я не хочу, чтобы из-за моей связи с заговорщиками меня приняли за одного из них. — Как такое возможно! Кто посмеет высказать такое подозрение в твой адрес? — Но в голосе Робеспьера не было и намёка на теплоту. Его тон оставался безжизненно-ровным, слова звучали механически. — Не все подобны тебе, Робеспьер. Не у всех есть твой здравый смысл и чувство справедливости. Они могут сделать скоропалительные выводы, не разглядеть за неприглядной внешней стороной благородства мотивов. Поэтому мне необходима какая-нибудь поддержка. — Ты говоришь, что речь идёт о спасении страны. Могут ли патриоту с твоими взглядами помешать какие-то личные соображения, если ставка так высока? — Нет. — С силой сказал Шабо. К нему вернулось красноречие, завоевавшее ему славу трибуна. — Я готов умереть за родину. Но я не хочу погибнуть с клеймом предателя. Я должен подумать о семье, о матери, о сестре. Я не хочу разбить им сердце. Они не переживут моего позора. Особенно сестра. Она настоящая патриотка. Не так давно она сказала мне: «Франсуа, если когда-нибудь ты предашь дело народа, я первая поражу кинжалом твоё сердце». — Римский дух — прокомментировал Робеспьер. — О, да, моя сестра — римлянка из римлян. — Тебе повезло с семьёй, — кивнул Робеспьер. Он прошествовал обратно к столу, снова взял чашку и половинку апельсина и, не переставая говорить, возобновил своё занятие. — Твоя тревога совершенно необоснована. У тебя нет никаких причин сомневаться в добросовестности членов Комитета. Они пойдут тебе навстречу и окажут любое содействие, необходимое для раскрытия этого заговора. Шабо похолодел. — Конечно. Но если бы у меня была какая-нибудь гарантия, если… — Она у тебя есть, — перебил его ледяной голос. — Твоя гарантия — чистота твоих намерений. Чего же ещё ты желаешь? — Твоей поддержки, Робеспьер, и ничего больше. Ты меня знаешь. Твой взгляд проникает в самую суть, поэтому ты ясно видишь мои намерения. Но другие могут заблуждаться, недостаточно тщательно разобраться в обстоятельствах. Робеспьер отложил выжатую досуха половинку апельсина и взял вторую. Он поднёс её к чашке и остановился. Его зелёные глаза смотрели прямо во встревоженное лицо Шабо. — Чего ты хочешь от меня? — Помоги мне спасти страну. Посодействуй мне в этом славном деле, достойном твоего великого патриотизма. Давай возьмёмся за руки и вместе сокрушим эту гидру измены. Вот какую задачу я тебе предлагаю. Её исполнение покроет тебя славой. При всём своём непомерном тщеславии Робеспьер не откликнулся на этот призыв. — Не хочу отнимать у тебя ни единого луча славы, Шабо. Кроме того, я чистоплотен во всех своих привычках. Я предпочитаю соблюдать собственные правила, а ты вышел за рамки. Тебе не следовало приходить ко мне. Ты должен обратиться в Комитет Общественной Безопасности. Не трать попусту время, иди туда. — Неподкупный перевёл глаза на чашку с апельсином и начал выжимать вторую половинку. Шабо понял, что проиграл. У него не было никакой уверенности, что Комитет Общественной Безопасности ему поверит. Его охватила паника, к которой примешивалась изрядная доля изумления. Священник в прошлом, Шабо выслушал немало исповедей, и глупость и порочность человека не составляла для него тайны. И всё же его поразила мера глупости, выказанная сейчас Робеспьером. Неужели этот напыщенный олух в своём высокомерном самодовольстве и вправду не понимал, насколько ценен для него такой человек как Шабо? Или это ничтожество думает, что вознёсся на такую высоту исключительно благодаря собственным добродетелям? Неужели тщеславие настолько ослепило его, что он не понимает, кому обязан своим возвышением? Где бы он был, если бы не Шабо, не Базир, не Сен-Жюст? И теперь он смеет отказывать одному из них в защите! Смеет отдать его, Шабо, на съедение львам! Неужели ему не приходит в голову, насколько пошатнётся его положение, если он потеряет такого сторонника, как Шабо? Это было непостижимо. Но, наблюдая, как спокойно Робеспьер выжимает апельсин, Шабо больше не мог сомневаться в этой невероятной истине. Он невнятно пробормотал что-то себе под нос. Робеспьер решил, что он прощается, но на самом деле Шабо произнёс начало латинской цитаты: «Quem Deus vult peredere…»[17] С этими словами он, пошатываясь, вышел из комнаты. Прямо от Робеспьера Шабо направился в Тюильри, в Комитет Общественной Безопасности. Комитет заседал в составе пяти человек под председательством Барера. По дороге сюда Шабо снова собрал остатки мужества. Он думал о своих прошлых заслугах, о триумфах своего красноречия, о своём величии. Невозможно, чтобы ему не поверили. Он сохранил вновь обретённую уверенность в себе даже когда предстал перед страшным комитетом, вездесущие шпионы которого уже донесли начальству о вчерашних событиях в Якобинском клубе. Члены комитета встретили Шабо холодно, а ведь ещё вчера никто из них не посмел бы держаться подобным образом со столь знаменитым человеком. Шабо прибег к пламенной риторике, представив себя истовым патриотом, чуть ли не святым, готовым при необходимости принять мученическую смерть во имя Свободы. Ему не удалось растрогать аудиторию. Перед ним была не толпа, а трезвые, расчётливые чиновники. Даже то обстоятельство, что все они входили в партию Горы, его партию, не расположило их в его пользу. Тщетно Шабо воспевал свою проницательность и ловкость, позволившую ему одурачить заговорщиков, которые поверили, что он готов к ним примкнуть; тщетно восхвалял свою преданность делу Свободы; тщетно жестом величайшего презрения швырнул на стол сто тысяч франков. Напрасно он потребовал у них охранное свидетельство, которое дало бы ему возможность продолжить расследование. Возможно, члены комитета заподозрили Шабо в намерении бежать под прикрытием этого документа за границу. В конце концов их холодная отчуждённость убедила Шабо в том, что он проиграл. Оставалось разыграть последнюю карту. — Эти предатели собираются завтра у меня дома в восемь часов вечера. — И он, наконец, назвал имена, думая произвести на комитет впечатление высоким положением заговорщиков. Всё-таки трое из них были членами Конвента, представителями Горы, причём один из них был в числе лидеров партии. Итак, жалкий трусишка предал своих сообщников. Он назвал Базира, Делонэ, Жюльена и банкира Бенуа в надежде, что его показания помогут ему спасти свою шкуру. — Пришлите ко мне своих людей завтра вечером, и вы получите их всех. Я позабочусь, чтобы они не скрылись. — И тем докажешь свой патриотизм, — сказал Барер со странной улыбкой. — Но ты уверен, Шабо, что назвал всех? У потрясённого Шабо вытянулась физиономия. Такой вопрос подразумевал, что он не сообщил комитету ничего нового. Значит, он успел сюда в самый последний момент. Ещё немного, и за ним бы пришли. — Да, я забыл одного, но он — мелкая сошка. Это некий субъект по имени Моро. — Ах, да, — промурлыкал Барер, с породистого лица которого так и не сошла непонятная улыбка. — Я уж думал, ты пропустил Моро. Что ж, теперь всё понятно. Завтра, в восемь часов. Остальные согласно закивали. Озадаченный Шабо переминался с ноги на ногу. Его не поблагодарили ни словом, и всё-таки, похоже, отпускали. Невероятно. — Чего ты ждёшь, Шабо? — На этот раз вопрос задал Бийо Варенн. — Это всё? — спросил Шабо растерянно. — Если тебе больше нечего сказать, то всё. До завтра. Шабо неуклюже вышел. Он чувствовал себя не хозяином, повернувшимся спиной к слугам, а скорее отпущенным лакеем. По дороге домой его преследовала загадочная улыбка Барера. Что было на уме у этого наглеца? Может, он считает вчерашнее происшествие в якобинском клубе достаточным основанием для того, чтобы задирать нос перед таким выдающимся патриотом как Шабо? Проклятый аристократ! Да, Бертран Барер де Вьезак из Тарля был дворянином по происхождению. Он принадлежал классу, который Шабо ненавидел с юности. Эта была животная ненависть человека низкородного к тем, кто выше его по происхождению. Шабо следовало бы уделить больше внимания господину де Вьезаку. Ну ничего, он исправит это упущение. Скоро подлый аристократишко поплатится головой за свою надменность. И за каким дьяволом ему понадобилось знать, участвует ли в деле Андре-Луи Моро? Если бы Шабо знал ответ на этот вопрос, он был бы менее уверен в своей способности расправиться с Барером. Но бедный экс-монах не подозревал, что на столе Комитета Общественной Безопасности со вчерашнего дня лежит полный отчёт о махинациях в деле Индийской Компании, представленный необыкновенно бдительным тайным агентом Комитета, Андре-Луи Моро. Не знал Шабо и того, что Комитет уже обсудил последовательность своих действий, и его визит нисколько не повлиял на их решение. Сценарий Комитета несколько не совпадал с тем, что предложил Шабо. Правда, арест действительно состоялся на следующий день, и даже в восемь часов. Но не в восемь вечера, а в восемь утра. Они не стали дожидаться, пока Шабо соберёт заговорщиков вместе, и арестовали их порознь. Увидев пришедших за ним людей, Шабо остолбенел, потом бурно запротестовал, доказывая, что это ошибка, потом вопил что-то о неприкосновенности депутата. Он возмущался, ругался, богохульствовал, но его всё равно оттащили от маленькой Леопольдины, которая заткнула уши, чтобы не слышать непристойной брани мужа. Арестовали всех, кого назвал Шабо, за исключением только Андре-Луи Моро. В тот же час забрали ещё одного человека — Фабра д'Аглантена, которого Шабо не назвал. Но Андре-Луи не позабыл его в своём отчёте. Глава XXXIV. ПИСЬМО ТОРИНА К полудню лихорадило весь город. Толпы наводнили сады Тюильри. Толпы шагали по улицам и вопили, требуя смерти всем и вся. Толпы захватили холл Якобинского клуба. Толпы ревели у здания Конвента. Рыночные торговки на галёрке зала заседаний визгливо выкрикивали оскорбления в адрес отсутствующих законодателей и требовали, чтобы им сообщили, кому они теперь могут доверять. Вопрос этот в то утро был на устах каждого патриота. Если Шабо изменил своему долгу, кому же верить? Если Шабо злоупотребил своим положением, чтобы обманывать народ, кто же честен? В бурлящем людском потоке, затопившем улицы, крутились люди, которые стремились ещё больше разжечь гнев толпы и направить его в определённое русло. Их внешний вид — от красных колпаков на головах до деревянных башмаков на ногах — ничем не отличался от внешнего вида патриотов — простолюдинов. Они гневно кричали, что Франция сменила одних тиранов на других, и последние ещё более жадно сосут кровь несчастного народа. Озверевшая толпа растерзала какого-то щёголя. Вся вина несчастного заключалась лишь в том, что он напудрил волосы. Какая-то мегера, увидев его подняла крик, что он посыпает голову мукой в то время, когда у людей нет хлеба. Положение оказалось настолько угрожающим, что властям пришлось выпустить на улицы все силы Национальной Гвардии, чтобы восстановить хоть какое-то подобие порядка и защитить членов Конвента от народного гнева. Де Бац оставался в своей комнате на улице де Менар, чтобы любой из его усердных агентов, ведущих подстрекательскую работу на улицах, знал, где его найти. Барон нервно мерил шагами маленький салон, то и дело, останавливаясь, чтобы послушать рёв разъярённого Парижа. К его возбуждению примешивалось беспокойство за Андре-Луи, который ушёл куда-то рано утром, ни словом не обмолвившись, куда и зачем идёт. Андре-Луи вернулся вскоре после полудня. Его бледность, поджатые губы и лихорадочный блеск в глазах свидетельствовали о подавляемом возбуждении. — Где ты был? — накинулся на него де Бац. Андре-Луи сбросил плащ. — Принимал благодарность от Комитета общественной безопасности. — И он сообщил, наконец, нахмурившемуся барону об отчёте, представленном Конвенту два дня назад. — Это сделал ты? — В недоверчивом тоне гасконца явственно проскользнуло нотка обиды. — Ну, нужно же мне было упрочить своё положение. Агент должен что-нибудь делать, чтобы оправдать своё существование. После вчерашней вспышки в Конвенте я понял, что должно произойти. Я хорошо изучил Шабо. Он неизбежно предал бы сообщников, и мне нужно было его опередить. Так что я лишь ускорил то, что и так должно было случиться, — не без пользы для себя. Я очень предусмотрителен, Жан. — И очень скрытен. — Де Бац не скрывал досады. — Почему ты не поделился своей уверенностью со мной? — Боялся, что будешь возражать. Кроме того, я делюсь ею сейчас. Мог и вообще ничего не сообщать. — Благодарю за откровенность. Кого ты выдал в своём отчёте? — Всех, на кого донёс Шабо, за исключением Бенуа. С ним, я надеялся, можно повременить, но Шабо предал всех. Это можно было предвидеть. Впрочем, он ещё, быть может, сумеет спастись. У остальных же нет ни одного шанса. Потом Андре-Луи объяснился немного подробнее, сумев рассеять отчасти, хотя и не совсем, досаду барона. Де Бац продолжал упрекать друга в излишней скрытности. — Разве я где-нибудь допустил ошибку? — защищался Андре-Луи. — Послушай, что творится на улицах! Боже мой, да мы с тобой, Жан, подняли бурю, которую непросто будет усмирить. И он был прав. В «Мониторе» можно прочесть о волнениях последовавших за тем дней. В Конвенте гремели яростные речи, обличавшие коррупцию. Законодатели всеми силами старались восстановить пошатнувшееся доверие народа, о чём свидетельствует сама формулировка обвинения, предъявленного Шабо и его сообщникам: «казнокрадство и заговор с целью очернить и уничтожить революционное правительство». Но буря всё не утихала. Чтобы умерить ярость обманутого народа, Конвент санкционировал арест за арестом. Не избежали заключения и братья Фреи и даже несчастная Леопольдина. Даже Робеспьера напугала сила землетрясения, до самого основания потрясшего Гору. Он спешно вызвал из Страсбурга Сен-Жюста. В этот страшный час архангел революции должен быть в Париже, подле своего божества. Сен-Жюст примчался и направил всю свою энергию и ловкость на восстановление подорванного доверия. Речь оратора производит впечатление на слушателей, только если оратору доверяют. Сен-Жюсту доверяли. Он снискал репутацию аскета. Все стороны его жизни отличала спартанская строгость. Он был примером всех гражданских добродетелей. Он страстно требовал чистоты морали от других, но никто не мог бы обвинить его в том, что он менее требователен к себе. Поэтому, когда Сен-Жюст гневно обрушился на уличённых в коррупции коллег-депутатов, народ решил, будто слышит наконец собственный голос, предъявляющий обвинение Ковенту. Сен-Жюст взялся за дело с такой ловкостью, что ему удалось на только погасить негодование против Горы, но и извлечь для своей партии выгоду из ситуации. Он воспользовался бесстыдным мошенничеством, приведшим к падению Шабо и компании, как предлогом, чтобы списать на них все народные бедствия. Люди голодают, уверял он, потому что шайка низких негодяев присваивала и растрачивала народное добро. Он возблагодарил небо, что всё обнаружилось не слишком поздно. Причинённый ущерб можно ещё возместить. Стоит только преданным делу законодателям распутать клубок махинаций продажных коллег, как тут же придёт конец всем несчастьям. Убеждённые его доводами, люди поверили всем обещаниям. Доверие к Конвенту было восстановлено, а с ним и спокойствие и готовность мириться с неизбежными трудностями перехода от тирании к свободе. Победа, которую принёс Сен-Жюст своей партии, отчасти объяснялась благоприятным поворотом в ходе военных действий. Сен-Жюст сумел подтвердить свои способности и потрудился в Страсбурге на славу. Правда, Тулон благодаря уловкам вероломного Питта по-прежнему оставался средоточием реакции, но в остальных частях Франции республиканские войска одерживали одну победу за другой и неуклонно гнали врага к границам. А вскоре внимание толпы переключилось на борьбу титанов. Дантон и Эбер сцепились в смертельной схватке. Следует отдать должное неукротимости духа и мужеству Дантона, выбравшего именно это время для того, чтобы померяться силами с человеком, столь влиятельным, сколь влиятельным был «папаша Дюшес». К словам этого газетчика, одиозной во всех отношениях личности, прислушивались и Коммуна, и полиция, и революционная армия, и даже Революционный трибунал. Он был анархистом, то есть противником всякой власти, он решительнее, чем кто бы то ни был, защищал кровопролитие и способствовал свержению короля, а позже и самого Господа Бога в лице государственной религии. Дантон мыслил конструктивно. Он решил, что революции принесено уже достаточно жертв и настала пора восстановления порядка и уважения к власти. Он вернулся и Арси, чтобы проповедовать умеренность, но наткнулся на жёсткое противодействие Эбера. Между ними началась война. Робеспьера такое положение вещей вполне устраивало. Он сохранял нейтралитет и наблюдал. Как бы ни опьяняло его растущее могущество, он сознавал, что путь к единоличной диктатуре будет непростым. Впрочем, он был согласен и на триумвират, в котором правил бы совместно со своими прислужниками Сен-Жюстом и Кутоном. А потому соперничество Эбера и Дантона, его собственных соперников, было ему на руку. Пускай один из них разделается с другим, а уж с уцелевшим Робеспьер справится сам, когда понадобится. Де Бац тоже наблюдал и выжидал. Сначала, поняв, что красноречие Сен-Жюста, скорее всего, утихомирит разгоревшиеся страсти, барон испытал острое разочарование. Но постепенно Андре-Луи зарядил его своей неизменной уверенностью в конечном успехе. То, что удалось сделать однажды, всегда можно повторить. — В следующий раз, — заверил его Андре-Луи, — они уже не оправятся. Общественное доверие не вынесет второго такого удара и рухнет окончательно. Поверь мне на слово. — Этому я могу поверить, но я не вижу новой благоприятной возможности. — Возможность подворачивается тому, кто её ищет. Именно этим я и занимаюсь. Схватка между Дантоном и Эбером способна многое вытащить на свет божий. Я действую заодно с Демуленом в поддержку Дантона, так что нахожусь в самом центре событий. Проникнувшись уверенностью друга, де Бац запасся терпением и засучив рукава взялся за работу. Его лжепатриоты снова смешались с толпой и при каждом удобном случае настраивали граждан против Эбера. Памфлетисты трудились не покладая перьев. Андре-Луи, сотрудничавший со «Старым Кордельером», исписывал пачки бумаги, всячески помогая Демулену. Молодые люди нашли друг в друге родственные души, и совместная деятельность ещё усиливала взаимную привязанность. Это сотрудничество приносило Андре-Луи удовлетворение, тем большее, что Демулен не предназначался заговорщиками в жертву. Между тем беспокойный ум Андре-Луи постоянно измысливал пути решения ещё одной проблемы: поисков уязвимого места в основании Горы. Демулен, союзник Дантона, тоже готовил почву на будущее. Он не забывал, что Дантону, когда тот избавится от Эбера, предстоит схватиться с Робеспьером. В ходе подготовки к предстоящей борьбе Демулен сделал несколько выпадов против Сен-Жюста. Выпады носили несколько шуточный характер и имели целью лишь вызвать смех в адрес последнего, но одна из этих острот уязвила самолюбие молодого депутата, и он не сдержался, высказав в ответ замечание, весьма напоминавшее плохо завуалированную угрозу. «Он считает свою голову, — писал Демулен, — краеугольным камнем Республики и носит её на плечах, словно святые дары». Несколько дней спустя, ранним ноябрьским утром Демулен ворвался к Андре-Луи в крайнем возбуждении. Взгляд его светлых глаз казался диким, каштановые волосы растрепались, одежда была в беспорядке. О необычном волнении свидетельствовало и усилившееся заикание. — Этот Сен-Жюст относится к себе чересчур серьёзно! Строит из себя кого-то, нечто среднее между Брутом и святым Алоизием Гонзагой. Но я бы сказал, в нём куда больше от Кассия. — И ты воображаешь, что сообщил мне новость? — спросил Андре-Луи, удивлённый этой вспышкой обычно довольно спокойного Демулена. Он встал из-за стола, прошёл к камину и бросил в угасающее пламя несколько еловых шишек. На улице стоял туман, утро было сырое и холодное. — Ах, но тебе известно, что он заявил? Что пока я пишу, будто бы он носит голову, словно святые дары, он тем временем проследит, чтобы я носил свою подобно святому Дени. Что ты об этом думаешь? Намёк на обезглавленного святого был предельно прозрачен. — Хорошенькая острота! — Хорошенькая. От неё пахнет кровью. Он собирается меня гильотинировать, так, что ли? Лишить меня головы в наказание за безобидную шутку? Раз он смеет так открыто угрожать за такую малость, то, похоже, собственную голову он уже потерял. Пока — в переносном смысле, а там кто знает. — Да уж, довольно неблагоразумно с его стороны, — мрачно согласился Андре-Луи. — Гораздо более неблагоразумно, чем он полагает и чем вы подозреваете, мой друг. Я не из тех, кто поджимает хвост, услышав угрозу. Если это объявление войны, я готов. — Демулен вытащил из-за пазухи бумагу. — Вот: весьма своевременный подарок судьбы, прочти. Мы сорвём маску с этого лицемера. Посмотрим тогда, как у него получится и дальше строить из себя святого Алоизия. Бумага оказалась письмом от некоего Торина из Блеранкура. Оно было пропитано горечью и злобой против Сен-Жюста, которого автор, явно с недобрым умыслом, величал «бывшим шевалье де Сен-Жюстом». Торин обвинял Сен-Жюста в том, что тот соблазнил его молодую жену, увёз её в Париж и сделал своей тайной любовницей. И это в то время, когда всему свету известно, что Сен-Жюст обручён с сестрой депутата Леба. «Он истинный отпрыск своего распутного аристократического рода, — писал негодующий муж. — Бывший шевалье Сен-Жюст, который ратует в Париже за преобразования, следовало бы начать с преобразования себя. Он вор и подлец, и я в состоянии это доказать. Мне говорили, что в Конвенте он выступает за чистоту как в общественной, так и в частной жизни. Пусть ему предъявят его собственные требования. Пусть подвергнут его очищению. Гильотина — великое национальное чистилище». К вышесказанному автор письма присовокупил, что обращается к Демулену, поскольку по некоторым фразам «Старого Кордельера» сделал вывод о проницательности редактора, который, похоже, заподозрил, какова истинная сущность этого развратного лицемера. Он, Торин, желает не столько отомстить за нанесённое оскорбление, сколько защитить несчастную женщину, которую Сен-Жюст, несомненно, вышвырнет умирать на улицу. Андре-Луи подавил глубокий вздох. Письмо пришло столь своевременно, что он никак не мог поверить несказанной удаче. Если изложенные в нём факты подтвердятся, Сен-Жюсту придёт конец. Вот оно, уязвимое место, которое искал Андре-Луи. При обычных обстоятельствах, несмотря на воспеваемое в последнее время депутатами целомудрие, того, кто увёл жену, вряд ли стали бы сильно осуждать. Но, учитывая помолвку Сен-Жюста с сестрой Леба, такой поступок выглядел чудовищным. Помолвка не давала возможности сделать скидку на искреннюю любовь к госпоже Торин. Несчастная женщина представала жертвой беззастенчивой похоти. Капитал, который можно было извлечь из письма, не поддавался подсчёту. После аферы с Индской компанией, коснись скандал любого члена Горы, он мог быть огромным. Но, разразившись вокруг Сен-Жюста, народного кумира, первого помощника Робеспьера, человека, разоблачившего Шабо и восстановившего доверие к своей партии, имел бы совершенно непредсказуемые последствия. Письмо действительно было подарком судьбы, превосходящим самые смелые надежды, питаемые Андре-Луи. Но торопиться было ни к чему. Пускай сначала Дантон отправит Эбера и его сторонников дорогой жирондистов, а уж потом, когда расчистится арена неизбежной заключительной схватки между Дантоном и Робеспьером, придёт время нанести удар, от которого Робеспьер со своими приверженцами, а с ними и сама революция, уже не оправятся. Андре-Луи вернул письмо Демулену. — Да, — проговорил он задумчиво, — если вы будете действовать осторожно, он — ваш. Неплох оборот «бывший шевалье де Сен-Жюст». Возьмите его на вооружение, вскоре он может вам пригодиться. Он разворошит целый клубок предубеждений, гнездящихся в глубинах патриотически настроенных умов. Да и «истинный отпрыск развратного аристократического рода» — тоже неплохо. Я это запомню. Кажется, этот Торин неглупый парень. Надо бы отправить за ним кого-нибудь — он должен быть под рукой, когда придёт время. Возможно, ему известно что-то ещё. Помните, он называет Сен-Жюста вором и негодяем? Может, он намекает на кражу не только жены? Не теряйте времени, Камиль, но соблюдайте осторожность. Демулен последовал всем советам Моро, кроме соблюдения осторожности. Ей он так и не сумел научиться. Он позволял себе говорить почти в открытую, забывая, что Сен-Жюст — по-прежнему кумир толпы. А после низвержения Шабо — даже больше, чем кумир. Плохо завуалированные намёки журналиста передали Сен-Жюсту, и тот, очевидно, их понял. Десять дней спустя Демулен снова пришёл к Андре-Луи, но на этот раз в подавленном состоянии. — Негодяй поставил нам шах и мат. Торин уже в Париже, но его привезли как арестанта. Сейчас он в Консьержери. В первую минуту Моро помрачнел, но потом рассмеялся. Если это шах и мат, то только самому Сен-Жюсту. Он до такой степени усугубил свою ошибку, что теперь его подлость заметит и слепой. Демулен уныло покачал головой. — Напрасно вы считаете его глупцом. Вы заблуждаетесь. Торин арестован за участие в роялистском заговоре. В противном случае Дантон уже превратил бы Сен-Жюста с трибуны Конвента в лепёшку. Для этого достало бы всего двух вопросов, но хитрый дьявол подготовился к ответу. Торин — роялист. История о его жене — ничем не подтверждённая ложь. Они не живут в одном доме с Сен-Жюстом. Он слишком умён, чтобы поступать так безрассудно, и держит её в тайном убежище. Я порасспрашивал людей. Помимо свидетельства Торина эту пару ничто не связывает. — Чёрт бы побрал ваши расспросы! — вспылил Андре-Луи. — Они-то и насторожили Сен-Жюста. Да ещё этот идиот Торин… Дать втянуть себя в заговор… — Внезапно Моро осёкся. — А, собственно, что известно об этом заговоре? — Ах, это! По-моему, дело высосано из пальца. В наши дни это довольно просто. — Да уж. Весьма просто. Человеку в положении Сен-Жюста расправиться с неугодным без суда проще, чем это мог позволить себе какой-нибудь Людовик. Вот во что эти мерзавцы превратили свободу. — Повторите-ка! — воскликнул Демулен, хватая с письменного стола карандаш и бумагу. — Повторю, только не следует это публиковать. До поры до времени. — Когда же будет можно? — После того, как я побываю в Блеранкуре. — А это ещё зачем? — Демулен выпрямился и удивлённо воззрился на Моро. — Правду надо искать там. Вот я и съезжу, погляжу, нельзя ли её найти. Но до моего возвращения ни слова, ни единого слова о деле, и упаси вас бог напечатать хоть одну строку в «Старом Кордельере» о Сен-Жюсте. Одно неосторожное, слишком рано сказанное слово, и Сен-Жюст заполучит наши головы. Он на это способен, помните! Тому доказательство арест Торина. Он способен на всё. Демулен оробел, ибо смелым он становился только с пером в руке, и поклялся молчать. Потом он спросил у Андре-Луи, как тот собирается действовать. — Надо ещё обдумать, — ответил Андре-Луи. Он обдумал это позже, вместе с де Бацем, которому Моро изложил план, призванный увенчать долгие труды. — Арестовав Торина, негодяй перегнул палку. Если удастся откопать в Блеранкуре то, что я надеюсь откопать… — Битва будет выиграна, — закончил за него барон. — Робеспьер и его Гора не устоят перед новой бурей, поднятой нами. Ты окончательно расчистишь дорогу, по которой вернётся новый король. Глава XXXV. КУРЬЕРЫ За эти дни Андре-Луи похудел и осунулся, но не от скудной пищи. Хотя голод в столице всё крепче сжимал свои тиски, тем, кто мог платить, поститься не приходилось. А барон, безусловно, принадлежал к числу людей, платить способных. Андре-Луи истощило умственное напряжение и беспокойная работа, но больше всего — нетерпение, которое, казалось, пожирало его изнутри; нетерпение тем более сильное, что он не получал абсолютно никаких вестей от Алины де Керкадью. Андре пытался уверить себя что ею руководит благоразумие, что она боится доверить письмо кому-нибудь из случайных курьеров, которые курсировали между господином д'Антрагом и его парижским агентом шевалье де Помелем. Он успокаивал себя личными заверениями некоторых курьеров, которые видели мадемуазель де Керкадью в Гамме и утверждали, что у неё всё хорошо. Потом произошёл любопытный эпизод с Ланжеаком, которого Андре-Луи по чистой случайности встретил в доме Помеля на Бург-Эгалите. Андре-Луи время от времени приходил с визитом к роялистскому агенту, чтобы узнать новости, и вышло так, что один из этих визитов совпал по времени с приездом Ланжеака, прибывшего непосредственно из Гамма. Молодой роялист впервые приехал в Париж после неудавшегося побега королевы из Тампля. При виде Андре-Луи он заметно побледнел, глаза его расширились так, что Андре-Луи воскликнул: — Что такое, Ланжеак? Я что, призрак? — Боже мой! Именно об этом я себя и спрашиваю. Теперь настала очередь Андре-Луи воззриться на него в немом изумлении. — Вы хотите сказать, что все эти месяцы считали меня мёртвым? — А что же ещё мне оставалось считать? — Что ещё? Вот так новости! Но Верни последовал за вами в Гамм с разницей всего в несколько часов. Он вёз сведения о моём освобождении. Вы никогда не слышали об этом? Лицо Ланжеака приняло странное выражение. Казалось, он чувствует себя неуютно. Под пронзительным взглядом Андре-Луи его глаза забегали, и только после долгой паузы он нашёлся с ответом. — А, Верни! Верни задержался в дороге… — Но добрался же он туда в конце концов, — нетерпеливо перебил Андре-Луи. Его всегда раздражала неспешность мыслительных процессов Ланжеака. Он никогда не скрывал от молодого роялиста, что считает его глупцом, на что Ланжеак отвечал свойственной всем глупцам злобой. — О, да, — ответил он, фыркнув. — В конце концов, он туда добрался. Но к этому времени уже уехал я. — Но вы же бывали в Гамме с тех пор? Вы только что приехали оттуда. И вы ни разу не слышали, что я остался в живых? — Насколько я помню, вас ни разу не упоминали, — неторопливо проговорил Ланжеак. И, чтобы ещё больше досадить своему недругу, добавил: — Да и зачем бы им упоминать вас? Андре-Луи раздражённо обратился к шевалье де Помелю, который с мрачным видом прислушивался к разговору: — И он ещё спрашивает? Полагаю, в Гамме знают, что держит меня в Париже? Полагаю, они отдают себе отчёт в том, что я ежедневно рискую головой, пытаясь покончить с революцией и вернуть Францию дому Бурбонов? Им известно это, господин де Помель? — О, конечно же, известно, — заверил Андре-Луи шевалье. — Они помнят и ценят это. Тот разговор состоялся два месяца назад, в сентябре. Господин де Ланжеак задержался в Париже до падения Шабо и массовых беспорядков, которые за ним последовали. Когда разразился скандал, де Бац решил, что регенту следует отправить отчёт о событиях, и с этой целью они с Андре-Луи отправились к Помелю. Помель согласился с бароном и, поскольку Ланжеак был под рукой, предложил передать отчёт с ним. В этот момент члены Роялистского комитета в Париже несколько сомневались относительно местонахождения регента. Правда, точных сведений о том, что он оставил Гамм, не было, но долг обязывал его высочество отправиться в Тулон, где роялисты при поддержке британского флота и испанских войск оказывали решительное сопротивление республиканской армии. Это противостояние требовало присутствия представителя дома Бурбонов, во имя которого сражались монархисты, и, вероятно, принц уже выехал туда, чтобы лично возглавить войска. Но поскольку ничего определённого на этот счёт известно не было, Ланжеаку дали инструкцию отправиться сначала в Гамм, а оттуда последовать за регентом, если он к тому времени будет уже в пути. Ланжеак стал собираться в дорогу. Перед отъездом Андре-Луи зашёл к нему и попросил оказать ему любезность — отвезти письмо мадемуазель де Керкадью. Письмо, главным образом, преследовало цель упросить девушку послать ему хотя бы несколько строк, написанных её рукой. Андре-Луи хотел, чтобы она сама подтвердила, что у них с крёстным всё благополучно. Господин де Ланжеак волей-неволей принял это поручение, и у Андре-Луи не возникло никаких сомнений, что молодой человек его исполнил, поскольку стало известно, что вопреки настойчивой необходимости, требовавшей присутствия регента в Тулоне, его высочество ко времени прибытия Ланжеака в Гамм всё ещё находился там. Задержка принца вызывала досаду у большинства его сторонников, но никого она не раздражала сильнее, чем графа д'Аварэ, человека честного и искренне привязанного к его высочеству. Мысль о том, что многие приписывают бездействие принца в этот критический час малодушию, не давала молодому графу покоя. Возможно, малодушие и леность, действительно сыграли какую-то роль в нежелании уезжать из скучного, но безопасного Гамма. Но господин д'Антраг придерживался другого мнения, и оно отнюдь не радовало господина д'Антрага. Ему было ясно, что какими бы причинами ни объясняли бездействие регента, настоящая причина заключалась в его безрассудном увлечении мадемуазель де Керкадью. Господин д'Антраг, будучи циником по природе, не сомневался, истинное лекарство от этого недуга — в обладании объектом страсти. Поэтому он проявлял терпение. Но время шло. Интересы регента требовали его присутствия в Тулоне. Однако, если он, д'Антраг, даст Мосье совет, не откладывать более поездку, он, возможно, упустит шанс навсегда сместить госпожу де Бальби и окончательно одержать победу над д'Аварэ. Итак, д'Антраг разрывался между противоречивыми желаниями и проклинал в душе целомудренность мадемуазель де Керкадью, которая уже столько месяцев не поддавалась усердным ухаживаниям его высочества. Чего, ради всего святого, хочет эта девица? Неужели у неё нет никакого чувства долга перед принцем крови? Её даже нельзя оправдать слащавыми сантиментами вроде обязательства перед этим плебеем Моро, поскольку она вот уже четыре месяца считает своего возлюбленного погибшим. И какая муха укусила его высочество что он так долго обхаживает предмет своей страсти? Если Мосье знает, чего добивается, почему он не идёт к цели напрямик? Ему нравится, когда его считают распутным. Так какого дьявола он не может вести себя соответственно? Д'Антраг уже начал подумывать, не намекнуть ли Мосье, что он избрал ошибочную тактику, но дело это было столь деликатно, что хитроумный царедворец колебался. А тем временем д'Аварэ не оставлял регента в покое и буквально изводил его разговорами о долге и чести, которые требуют присутствия принца среди тех, кто готов отдать за него жизнь в Тулоне. Таково было положение вещей, когда в Гамм прибыл Ланжеак с новостями из Парижа, где вовсю кипели страсти вокруг разразившегося в Конвенте скандала с Шабо. Ланжеак подробно описал события д'Антрагу, тот отвёл курьера к регенту и был единственным свидетелем беседы в длинной пустой комнате шале, в котором его высочество содержал свой сократившийся до предела двор. Брат регента, граф д'Артуа со своими слугами уехал в Россию, просить о поддержке императрицу. В то утро его высочество пребывал в дурном расположении духа. Д'Аварэ больше обыкновенного настаивал на необходимости срочного отъезда в Тулон. Новости, которые привёз Ланжеак, отчасти рассеяли уныние принца. — Ну наконец хоть какой-то сдвиг, — одобрительно проворчал он. — Признаюсь, я даже не ожидал такого от этого гасконского бахвала. Возможно, Ланжеак следовал данным инструкциям, а может быть, в нём заговорило подобострастие придворного подхалима, но он поспешил вывести принца из заблуждения, указав на второстепенность роли барона. — Это скорее работа Моро, нежели господина де Баца, монсеньор. — Моро? — Выпученные глаза его высочества округлились в недоумении. Потом из глубин его памяти всплыло неприятное воспоминание. Принц нахмурился. — А, Моро! Стало быть, он всё ещё жив? — Выражение его лица не оставляло сомнений, что известие это ему крайне неприятно. «Тяжёлый человек», — подумал Ланжеак. — Да, он поразительно живуч, монсеньор. Его высочество, казалось, утратил интерес к разговору. Он кратко поблагодарил господина де Ланжеака и отпустил его. Господин д'Антраг пошёл проводить посыльного в приготовленные для него комнаты. Нужно ли говорить, что любезность д'Антрага была вызвана не только вежливостью по отношению к гостю? — Кстати, о Моро, — сказал он, когда вывел курьера из комнаты регента, — Лучше вам никому не упоминать о том, что он жив. Этого требуют государственные интересы. Вы меня понимаете? — Никому? — переспросил Ланжеак. Его глуповатое лицо приняло бессмысленное выражение. — Именно так, сударь. Никому. — Но это невозможно. Я привёз мадемуазель де Керкадью письмо от него. Если она всё ещё в Гамме… — Письмо ничего не меняет, — перебил д'Антраг. Вы отдадите его мне. Я прошу вас об этом от имени его высочества. И забудьте, что привезли письмо. — Устремив многозначительный взгляд на озадаченного Ланжеака, он повторил: — В государственных интересах, которые я не вправе вам объяснить. Возникла пауза. Потом Ланжеак пожал плечами, вручил д'Антрагу письмо и дал требуемое обещание. Возможно, недружелюбное отношение к Андре-Луи помогло ему сохранить безразличие. Граф д'Антраг вернулся к принцу. — Этот Моро снова прислал письмо, — сухо объявил он. — Письмо? — Регент поднял глаза. Его взгляд не выражал никаких чувств. — Мадемуазель де Керкадью. Я принёс его сюда. Едва ли мы можем допустить, чтобы его вручили адресату. Тогда стало бы известно и о других письмах. Его высочество быстро сообразил, что подразумевает д'Антраг. — Чёрт бы побрал вас с вашими советами! Что из всего этого выйдет? Если этот субъект в конце концов останется в живых, ваши махинации с письмами откроются. Как в таком случае мы будем выглядеть? — Мои плечи выдержат этот груз, монсеньор. Вашему высочеству совершенно ни к чему раскрывать своё участие в маленьком обмане, продиктованном исключительно милосердием. В конце концов, крайне маловероятно, что Моро уцелеет. Рано или поздно удача ему изменит. — Ха! А если нет? Смуглое худое лицо графа, изборождённое, несмотря на относительно небольшой возраст, глубокими морщинами, осталось непроницаемым. Тёмные глаза смотрели твёрдо. — Ваше высочество желает выслушать моё мнение? — Вы же меня слышали. — На вашем месте, монсеньор, — отчеканил д'Антраг веско, — я бы устроил так, чтобы новость о спасении Моро, даже если она и достигнет когда-нибудь ушей мадемуазель де Керкадью, пришла слишком поздно, чтобы иметь какое-либо значение. — Бог мой! Что вы имеете в виду? — Только то, ваше высочество, что на мой взгляд вы были чересчур терпеливы. Казалось, регент был шокирован. — Терпение в таких вопросах не всегда означает галантность, — осторожно заметил д'Антраг. Оно не льстит женщинам, которые, скорее простят излишнюю пылкость. Благоразумие поклонника подразумевает, что предмету поклонения недостаёт очарования. — Чёрт побери, д'Антраг! Какой вы, оказывается, низкий человек. — Ради вашего высочества я готов стать кем угодно, лишь бы это служило вашим интересам. Но где же здесь низость? Насколько я помню, прежде вы не колеблясь прибегали к решительным действиям, и, как должен показывать вашему высочеству прошлый опыт, ни одна женщина не может перед вами устоять. Почему же вы колеблетесь теперь? Тулон ждёт вас с нетерпением, а вы никак не можете решиться и уехать. Я прекрасно понимаю причину вашего нежелания покинуть эти места. Чего я не могу понять, так это зачем вы рискуете всем ради этой — ваше высочество простит мне такую вольность — этой безрассудной страсти. — Тысяча чертей, д'Антраг! — Взорвался его высочество. — Теперь и вы заговорили как д'Аварэ, который только что битый час читал мне проповедь о моём долге. — Вы ошибаетесь, сравнивая меня с д'Аварэ, монсеньор. Д'Аварэ не понимает ваших трудностей. Он предлагает вам выбирать из двух зол. Либо вы изменяете своему долгу, либо своим чувствам. Я указываю вам выход. Отправляйтесь в Тулон, но возьмите мадемуазель де Керкадью с собой. — Ах, легко вам давать советы! Но поедет ли она? Д'Антраг продолжал гипнотизировать взглядом своего господина. На тонких губах графа появилась тончайшая улыбка, которая странным образом подчеркнула жёсткое выражение его лица. — При определённых обстоятельствах, безусловно, поедет, — со значением сказал он после долгой паузы. Принц отвёл глаза. Он не мог больше выносить взгляда своего министра. — А Керкадью? — спросил он. — Как быть с ним? Что, если он… — Его высочество не мог подобрать слов, чтобы закончить предложение. Д'Антраг пожал плечами. — Господин де Керкадью ставит долг по отношению к особам королевской крови превыше всего. Меня бы удивило, если он не привил то же чувство долга своей воспитаннице. Но, если у вас есть какие-то сомнения, монсеньор, если присутствие господина де Керкадью вас стесняет… — Ещё как! Чертовски стесняет. Что ещё, по вашему, до сих пор удерживало меня? В чём ещё кроется причина моего долготерпения, которое вы считаете достойным сожаления? — В таком случае всё легко уладить, — спокойно сказал д'Антраг и объяснил, каким образом. Пусть регент объявит о своём отъезде в Тулон. В конце концов, его нельзя больше откладывать. Принц поедет через Турин и Легорн. Ему нужно будет отправить срочное донесение принцу де Конде в Бельгию, а тем временем господин де Ланжеак, постоянный курьер его высочества, уедет с поручением куда-нибудь ещё. Единственный человек из окружения регента, которого его высочество может освободить от поездки в Тулон — господин де Керкадью. Он и повезёт письма Конде. Племянница едва ли сможет сопровождать дядю. Присутствие кузины Керкадью, госпожи де Плугастель, устраняет всякие трудности в этом отношении. Регент погрузился в задумчивость. Он сидел, опустив голову и упираясь подбородком в грудь. Багровое лицо отчасти утратило румянец. Соблазн, предлагаемый дьявольским искусителем, был настолько велик, что у принца перехватило дыхание. — А потом? — спросил он. Граф д'Антраг позволил себе цинический смешок. — Я ещё допускаю, что предварительные меры могут вызывать трудности у вашего высочества. Но чтобы монсеньор испытывал затруднения впоследствии? Вот так и вышло, что Ланжеак, едва ли успевший отдохнуть после путешествия, в тот же день снова сел на лошадь и уехал из Гамма. На этот раз ему поручили договориться о смене лошадей на протяжении всего пути до Тулона, куда его высочеству предстояло отправиться на следующий день. Едва лишь курьер отбыл, как граф де Прованс обнаружил, что ему срочно необходим ещё один посыльный. За неимением