Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста


НазваниеНиколай Курочкин. Смерть экзистенциалиста
страница5/7
Дата публикации12.07.2013
Размер0.76 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7
Глава 10.

^ ПОГРАНИЧНАЯ СИТУАЦИЯ

Зиму Саломатин прожил как автомат: работа -- столовая -- библиотека -- кровать -- все сначала. А раз нежным мартовским утром вышел из общежития с запасцем, чтобы до завода пройти пешком... Но пошел почему-то в другую сторону и весь день бродил вдоль Амура, дыша весной и вспоминая блоковское: "...весенний и тлетворный дух..."

Именно тлетворный. Ну что он делает? Вот выгонят за прогул -- куда тогда деваться? Но и завтра он не пошел в "ад". Вышел в положенное время, опять свернул не туда и просидел день в читальном зале за несуразным "романом двадцати пяти писателей" в "Огоньке" за двадцать восьмой год. Пока читал, не думал. А по пути домой пришлось ответить себе на вопрос: зачем же было переезжать в Хабаровск и чем работа садчика ближе к подлинному существованию, нежели труд преподавателя? Ответ был ясен: да ничем не ближе!

А что, если пожить просто так, нигде не работая, абсолютно свободно, насколько денег хватит? Саломатин решил попробовать.

Он дни напролет сидел в читалке, подолгу гулял, часто ходил в кино (иногда на два-три фильма в день): стоит копейки, а убиваешь часы. Соседи по комнате были каменщики, они работали днем, а Саломатин в смену и по скользящему графику, так что жил он как бы один в четырехместной комнате: когда соседи дома -- он спал, когда спят -- работал, когда они на работе -- он дома. Это его устраивало, сблизиться ни с ними, ни с парнями с кирзавода, жившими в той же пятиэтажке, Саломатин не стремился. Когда он стал жить свободным, соседи по комнате считали, что он работает, а с завода никто не приходил -- то ли думали, что болен, то ли просто забыли о его существовании.

Читал он очень много, читал и то, чего прежде и не подумал бы взять в руки: мемуары Ромена Роллана и словарь Даля, стихи Цветаевой и "Один под парусами вокруг света" Дж. Слокама... Он чувствовал, что мог бы жить вот так, ничего (если не считать, что самосовершенствование индивида все же рано или поздно что-то обществу даст, на какую-то величину увеличит его потенциал) не отдавая обществу, долго. Может, до конца дней.

Все было хорошо и могло бы длиться вечно, но кончились деньги. Идти за расчетом Саломатин не хотел: напомнишь о себе -- выкинут из общежития. Да и потом, это не решение вопроса: ну, хватит того расчета на месяц, даже, если экономно, на полтора. А дальше? Опять идти вкалывать? Он не лодырь и после полученной в "аду" закалки не боится никакого труда -- ни тяжкого, ни вредного, ни грязного -- но ему жаль отрывать время от раздумий и чтения.

А жрать надо!

И Саломатин, каменея от стыда и страха поимки, начал понемногу поворовывать. Он успокаивал себя тем, что никого не делает несчастным, а сам спасается, -- значит, невелик грех. А все же дрожал, выходя варить "суп из семи круп".

Делалось это просто. В час "пик", когда все жильцы варят ужин -- ранний, чтобы кому в вечернюю школу, кому на свидание, кому еще куда успеть, Саломатин выносил из комнаты закрытую крышкой кастрюльку, пару книг, соль в бумажке и поварешку. Он дожидался своей очереди, убавлял газ и торчал рядом, читая, изредка помешивая свое варево и охотно ссужая солью всех нуждающихся. В этот час каждому нужно сделать сто дел: и суп сварить, и погладить парадные брюки, и созвониться с кем-то, и подзубрить перед контрольной -- и, зная, что "Володя с книжкой" никуда не отлучится, его часто просили последить, чтоб не убежало, не выкипело или не пригорело, пока хозяин сбегает... И он соглашался. А когда выпадал такой момент, что все разбегались и он оставался один с кастрюльками, Саломатин зажимал книжку под мышкой и, спокойно вслушиваясь в шаги, отзвук которых доносился из коридора, выуживал из чужих кастрюлек лук, мясо, картошку, вермишель, кашу. Вот теперь можно было снять крышку со своей кастрюльки, теперь в ней не один только соленый кипяток. Пусть смотрят, кто хочет. Никто же от одной ложки не обеднеет. А он жив.

Однажды сырым утром он -- просто так, погреться -- зашел в универсам. Побродил между стеллажами с выложенным товаром и в одном закоулке бакалейного отдела понял, что сейчас контролю его не видно. И почти машинально снял со стеллажа пачку горохового супа-концентрата и сунул в карман. Карманы у плаща емкие, внешность у Саломатина была еще солидная, преподавательская, и контроль он миновал благополучно. Отныне он варил себе ворованные каши и супы, пил чай без сахара (сахар почему-то фасовали только по килограмму, незаметно не унесешь), но с конфетами, а из чужих кастрюль черпал только мясо да заправку.

И жил.

В общем с едой как-то можно было выкручиваться и без денег. Одежда у него была еще крепкая. Но вот комендантша стала требовать плату за проживание -- жалкие рубли, а где их взять? Пришлось занять "до получки" у соседей по комнате. Ребята, уважавшие "Володю с книжкой" за многознание, дали. Он уплатил за прожитое и за месяц вперед (черт его знает, когда еще деньги появятся), купил тетрадей и стерженьков для ручек, сходил в театр и выставил соседям бутылку вермута. А когда пришел срок отдачи долга, Саломатин, краснея и путаясь, наврал, что получку задерживают. Ребята легко поверили, даже навязали еще червонец на дожитие до этой самой "получки". Саломатин до слез побагровел, подумав, сколько же им ждать его "получки", но взял. А десятки ему теперь могло хватить на месяц!

И хватило. А через месяц пришла кадровичка с кирзавода узнать, что с ним. Пришлось сматывать удочки. Он перебрал свое необильное имущество, часть оставил в общежитии, часть отнес в камеру хранения речного вокзала (там не забранные в срок вещи хранились дольше, чем на железнодорожном), а самое необходимое: складной нож, зубную щетку, тюбик пасты, мыло, пару носовых платков, связку тетрадей -- взял с собой. Белье? Пусть пока в камере хранения полежит, белье он будет менять в бане, раз в неделю. Подумав, он и свои выписки сдал в камеру, оставя себе неначатую пару тетрадей. Расчет оказался меньше, чем он надеялся, потому что дополнительный отпуск за вредность ему еще не полагался (это спецмолоко -- с первого дня, а отпуск только тем, кто проработал больше шести месяцев). Паспорт на выписку он сдавать не стал: вспомнил первую ночь в Хабаровске. Тогда его соседей несколько раз будил милиционер и интересовался, куда едут. Если билета не было, смотрел прописку. Сейчас ведь придется опять спать на вокзале, штампик пригодится.

На вокзале было душно, свет в глаза, шум и милиция. До утра Саломатин вертелся на неудобном, из одних углов, диване, а утром вышел на Уссурийский бульвар и на удобно, под изгиб тела, не как вокзальный диван, выгнутой скамье подремал часа два. Очнулся от солнца, докрасна раскалившего веки. Близился полдень. Саломатин потянулся и подумал, что живет сейчас на самом-самом краешке жизни. Ни что завтра пить-есть, ни где спать, он не знает. Край жизни. Чуть-чуть -- и в небытие! И никто не заметит.

Он дошел до парка, подремал часок в тени на такой же уютной скамейке, потом спустился на пляж. Вечер просидел в "научке", плотно поужинал в тамошнем буфете и на вокзал шел даже с радостью. "Вот, -- думал он, -- я и оказался в самой что ни на есть доподлинно пограничной, по Ясперсу, ситуации. И то, что любого другого в моем положении привело бы в отчаяние (и что последние деньги скоро кончатся, и взять неоткуда, и что жить негде, и все остальное), меня только радует. Ведь только в пограничной ситуации, между жизнью и смертью, сознаешь каждый миг, что жив!"

Так он жил полмесяца. Если ночью будили милиционеры или дежурная по залу ожидания, бормотал: "Нет, я никуда не еду. Я приехал только что, а чем на ночь глядя переть в Индустриальный район, лучше тут перекантуюсь до первого трамвая". Но пришел день... То есть, разумеется; пришла ночь, когда над ухом сказали:

-- Э-эй, гражданин! Ну-ка подъем -- и на выход шагом марш! И больше чтобы я вас тут не видел!

Саломатин попробовал огрызнуться, но светлоглазый круглощекий сержант милиции добродушно сказал:

-- Не надо! Никуда вы не едете и ниоткуда не приехали, я вас еще с прошлого дежурства запомнил. Босячество немодно, горьковские времена давно прошли. Ну, вперед!

Саломатин встал и неторопливо пошел к выходу, всей спиной ощущая жесткий, подталкивающий взгляд. Он обошел вокруг вокзала, "пустился в зал для пригородных пассажиров. Там народа было больше, даже на всех подоконниках спали. Вот кто-то вышел. Саломатин зашагал через тела спящих на полу и ноги сидящих на скамьях, стремясь занять освободившуюся треть подоконника, но уже почти у цели почувствовал какое-то беспокойство.. Он посмотрел влево, вправо -- нет, ничего. Обернулся -- и увидал на пороге зала того самого сержанта. Страж порядка смотрел на него, улыбался и укоризненно качал головой. Пришлось выйти. Сделав круг в двенадцать кварталов, Владимир, решив, что уж за это время неугомонный сержант наверняка утихомирился и скрылся в пикет, вернулся к вокзалу. Но тот, будто учуяв, вышел на крыльцо навстречу. Пришлось с независимым видом пройти мимо к памятнику Ерофею Хабарову.
Глава 11.

^ УТРО НАЧИНАЕТСЯ С РАССВЕТА

Среди миллионов авиапассажиров есть везучие. Они приезжают в аэропорт за полтора часа до вылета, регистрируют билет, сдают багаж, потом покупают в киоске журнальчик с кроссвордом, заглядывают в туалет, потом прощаются с провожающими, выходят на посадку и точно по расписанию улетают.

Другим везет меньше. Не очень везучие сидят в ресторане или в зале ожидания, стоят у расписания вылетов или на площадке перед аэровокзалом, где собираются курящие, и вздрагивают от каждого хрипа громкоговорителей, вслушиваются в громогласную невнятицу, с тайной надеждой переспрашивают друг друга, бегут вперегонки к справочному окошечку и, шепотом оскорбляя Аэрофлот, возвращаются к опостылевшей "Роман-газете" либо заказывают "еще сто и на закуску два с икрой и один с балыком или давайте лучше салат из крабов!".

Те, которым совсем не везет, ведут сидячий образ жизни. Они играют в настольные игры -- от "двадцати одного" до стоклеточных шашек, завязывают платонические романы, перепеленывают грудняшек, сочиняют гневные фельетоны о работе службы перевозок, договариваются об обмене двух километров кислородного шланга, лежащего в пакгаузе порта Москалево, на семьдесят бочек поливинилацетатной шпаклевки из "подкожных запасов" Оборского леспромхоза, пересчитывают несущую способность сборных железобетонных перекрытий под снеговую нагрузку в триста килограммов на квадратный метр -- и все это не сходя с места.

Человек наблюдательный, просидев в этом громадном ящике из бетона и стекла денька три подряд, подметил бы любопытную закономерность: длительность сидения в аэропорту обратно пропорциональна длительности полета. Дольше всех сидят терпеливые и до фатализма кроткие пассажиры из тех райцентров, куда только самолетом и можно долететь. Сидят они спокойно, безнадежно и уютно, обложившись узлами и чемоданами ("Знаем мы эту авиацию! Вдруг объявят дополнительный борт вне расписания, и пока по радио будут повторять: "Работника камеры хранения просят срочно пройти на его рабочее место!", твой Ан-2 уже высоту наберет") и всякими интересными вещами, каких не возят пассажиры дальнего следования. Вот у летящей в Чумикан сморщенной бабуси, заботливо укутанной в мягкие и теплые, домашней вязки тряпки, скелет какого-то средней величины млекопитающего. А у стремящегося в Чегдомын краснолицего мужичка в стеганке и подвернутых болотных сапогах -- тяжелый ящичек с красным трилистником на желтом круге и бодрящей надписью: "Осторожно, радиоактивность!". Соседи ежатся и потихоньку отодвигаются, а мужичок многословно и не очень убежденно их успокаивает.

Верхний зал -- тысяча двести модерных кресел на необъятной бетонно-мозаичной плите, отделение связи, два буфета и комната матери и ребенка -- всегда переполнен. Когда сумерки за стеклянной стеной сгущаются, зал как бы сжимается, становится ниже и уже, уютнее и еще теснее, чем днем. И от этого слышнее становится жужжание этого зала -- негромкий, но очень высокого напряжения гул.

В непогоду население зала быстро растет. А уж если вылеты откладываются одновременно на нескольких направлениях, становится заметно, что у невезучих есть своя иерархия. Одни спят, сидя в креслах или лежа на широких низких подоконниках. Эти еще -- из невезучих, разумеется, -- везучие. Подлинно невезучие клюют носом, скорчившись на ледяных, чреватых радикулитом и жестких лестничных ступенях, или дремлют стоя, опершись локтем на барьер закрытой на ночь почты. Самые же невезучие ходят, ходят и ходят, с черной завистью разглядывая спящих в креслах и с белой -- тех, кто все же улетает. Особую категорию составляют презирающие условности авиабедуины. Они, подстелив газеты, растягиваются прямо на полу, соорудив подушку из портфеля и штиблет, обернутых другой газетой.

В полшестого уборщицы включают свои машины, по виду похожие на черепах, а на слух -- на пилорамы. Спящие просыпаются.

...Один из везучих невезучих встал, потянулся, хрустя косточками, сонно улыбнулся солнышку, показавшемуся за летным полем, и побрел в туалет умываться.

На свежеполитом асфальте еще не стояли такси. Было тихо, чисто и прохладно. Саломатин вздрогнул, пробормотал: "Страна утренней свежести, черт бы ее взял!" -- и лениво пошел по привокзальной площади, огибая тень ресторана "Аквариум". Радио зашипело, заквохтало и объявило, что рейсы Хабаровск--Иркутск и Хабаровск--Магдагачи--Алдан откладываются до трех Москвы в связи с метеоусловиями трассы. Саломатин обреченно махнул рукой и зашагал к городу.

В тот вечер, когда румяный сержант милиции выпер Саломатина из железнодорожного вокзала, он вышел на улицу Карла Маркса и, чтоб как-то дождаться утра, пошел в сторону аэропорта. Пока дошел -- все же тринадцать километров -- устал и, отыскав в зале ожидания свободное кресло, тут же заснул. Разбудил его плач младенца рядом. Продрав глаза, Владимир увидел, что в проходах стоят и ходят люди, жадно следящие за креслами. Видимо, несколько рейсов задержали. Он подумал, что теперь заснуть будет труднее, попросил мамашу визгливого младенца постеречь место и спустился к газетному прилавку. Наличности оставалось меньше рубля, терять нечего -- и он купил английскую "Морнинг стар". Прочтя все, что осилил, Саломатин накрыл лицо газетой, чтобы легче заснуть, но плаксивый ребенок мешал. Благодаря младенцу он и услышал очень важный и полезный для него разговор.

-- А этого будить? Без вещей, куда он летит? А, товарищ лейтенант? Разбудить?

-- Не нужно. Пусть спит, не тревожь человека. Бич английскую газету читать не станет.

Солнце палило так, что уже в десять утра бетонная облицовка берегового откоса прогрелась. Саломатин улегся на гладкую теплую плиту, уперся пятками в песок у основания стенки и блаженствовал, созерцая метки максимума великих наводнений двадцать восьмого и пятьдесят восьмого годов, белеющие на сером камне Муравьевского утеса, на высоте четырехэтажного дома над водой. У откоса, метрах в двух от Саломатина, лежала на спине загоревшая до синеватого отлива девушка с лицом, закрытым учебником Пискунова (высшая математика плюс такое солнце кого хочешь усыпят!). Она лежала ногами к воде, и Саломатин видел полуприкрытые купальником маленькие грудки -- белые-белые, еще белее от загорелого тела над ними. И на правой -- наливная алая родинка, совсем как у Ларисы... Он почувствовал, как зашевелилось запретное желание, и погнал себя в Амур. Пенистая, прозрачная и по-ночному еще холодноватая вода цвета жигулевского пива быстро успокоила. Он позагорал до полудня и пошел в читалку. В одиннадцать вечера библиотека закрылась -- и он отправился в аэропорт. Двадцать шесть километров в день -- это несколько утомительно, но полезно при сидячем (еще каком сидячем, он же и спал сидя!) образе жизни. Но вот что жрать? И иностранные газеты покупать надо: они теперь нужны ему, как фрак дирижеру.

Еще с вечера он был голоден, а утром в животе прямо волки зубами щелкали. До города оставалось два-три километра, с одной стороны дороги, незаметно превращающейся в проспект, уже стояли здания... Вдруг поперек дороги бросилось с полсотни парней в темно-синих костюмах, все с пирожками в зубах. На ходу парни бросали пирожки в сторону мусорной урны, но мало кто попал. Зазвенел звонок, и парни скрылись в доме с вывеской: "Техникум гражданской авиации". Саломатин огляделся -- вокруг никого -- и торопливо поднял с земли два жирных, еще теплых пирожка с ливером. Они были едва надкушены. Саломатин аккуратно отряхнул их, но песок все равно хрустел на зубах. Впрочем, вкуса начинки это не портило.

Пройдя еще метров двести, он заметил в траве у кювета огрызок ливерной колбасы. Везло ему в то утро на ливер! Он отрезал ножом обкусанную часть и сжевал колбасу. Рядом с огрызком в траве валялись скелет селедки и бутылка из-под "Яблочного". Это и натолкнуло Саломатина на плодотворную мысль. Он припомнил, где случалось ему видеть любителей выпить на свежем воздухе, и торопливо зашагал к бульварам.

На Амурском бульваре поживиться было нечем, но на Уссурийском, возле стоящих в тени кустов скамеек, в нескольких местах попалось съестное. В одном месте лежал почти не тронутый ломоть кеты или горбуши. Саломатин наклонился за ним, но его яростно отпихнули и обматерили. Он остолбенел, не понимая, что случилось. Оказалось, какой-то дедок увидел в нем конкурента. Дедок поднял брошенные лососевладельцами две бутылки и ушел, злобно бурча. Саломатин вытер холодный пот и поднял рыбу. Невдалеке нашелся и кусок обветренного, подсохшего хлеба. Захотелось пить. Он напился из колонки по пути к пляжу. Да, это жизнь! Каждый час, каждый миг чувствовать, что твое ничем не гарантированное, никаким законом не заслоненное от холода, голода и прочих лишений существование длится! Каждый миг чувствовать всей кожей, что живешь, -- это же мало кто испытал!

Так прошло почти все лето. Он изучил все места в городе, где можно найти "подножный корм", привык не болеть после десяти километров под ливнем и ночевки в непросохшем костюме на сквозняке, привык дни напролет молчать.

И тут ему встретился друг.
1   2   3   4   5   6   7

Похожие:

Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconНиколай Владимирович Курочкин Смерть экзистенциалиста 1983 ru Isais lib rus ec

Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconНиколай Михайлович Коняев Николай Рубцов Николай Михайлович Коняев николай рубцов
На тридцать втором году жизни впервые получил постоянную прописку, а на тридцать четвертом – наконец то! – и собственное жилье: крохотную...
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconПротив личности и против собственности
При низких температурах – до получаса клиническая смерть. В клинической смерти человек признается живым. Биологическая смерть – смерть...
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconСмерть Ахиллеса «Смерть Ахиллеса»
«Смерть Ахиллеса» (детектив о наемном убийце) – четвертая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconВечер "николай рубцов. Дорога "
«Николай Рубцов. Дорога…» как продолжение проекта «Николай Рубцов. Поэт», созданного при поддержке Союза писателей России. Это уникальные...
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconАртур Хейли вечерние новости
Как поется в старой песне, «смерть — на автодорогах, смерть — на авиатрассах». Горит мир. Горят страны
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconИ опять, и опять поделить на глотки
Если свобода достигнута, узнают ее сразу и все, ибо: в других странствиях смерть это конец! Она приходит, и занавес падает Но у меня...
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconПражская школа, или функциональный структурализм
России: живший тогда в Чехословакии Роман (Роман Осипович) Якобсон (1896-1982) и работавший с 1922 г в Вене Николай (Николай Сергеевич)...
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconСлово о болезнях и скорбях
Таким образом, в мир и во все человечество вошла болезнь, страдание, смерть. Мы с вами унаследовали все это. И теперь в себе несем...
Николай Курочкин. Смерть экзистенциалиста iconТесс Герритсен Свидетель
Сары и ей самой грозит смерть. В подтверждение его слов квартиру женщины обстреляли. Теперь Кэти Уивер и Виктору Холанду предстоит...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница