Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора


НазваниеЛин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора
страница6/9
Дата публикации28.03.2014
Размер1.59 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9
^ ГЛАВА 5. МУЧЕНИЧЕСТВО, ИЛИ МАНИЯ СТРАДАНИЯ
Ты мне не сделаешь и половины Того, что я могу снести

ШЕКСПИР. «Отелло»
Что ж, я положу голову на рельсы, В ожидании «ЕЁ», Но поезд здесь больше не ходит. Бедная я, несчастная...

ЛИНДА РОНШТАДТ. «Бедная я, несчастная»
Мазохисты — блюстители души; мученики — жертвы. Фрейд считал, что религия, кроме всего прочего, — это невроз; но, наверное, правильнее будет сказать, что невроз — это религия. Человек создает религию из собственного невроза, и это обстоятельство становится одной из серьезных причин, мешающих совершить преобразование, то есть изменить этот невроз. Если у мазохизма существует религиозная установка по отношению к страданиям, то у мученика она является невротической.

В словаре сказано, что мученик — это человек, «который вместо отказа от своей религии добровольно идет на мучительную смерть; принимает смерть или терпит мучительные страдания за любую веру, принцип или идею; подвергается сильным или длительным мучениям; хочет вызвать к себе симпатию, стремясь испытать боль или ее усилить, оставаясь в одиночестве и т. п.»

В таком определении «мученика» нет ничего, указывающего на удовольствие или на унижение, эти две существенные составляющие мазохизма. За исключением последней фразы взятое из из словаря определение вызывает в памяти образы раннего христианства: человеческое тело, разорванное на куски львами в римском Колизее, переломанные при колесовании кости рук Св. Катерины, пронзенное стрелами тело Св. Себастьяна, обугленные останки Св. Лаврентия на раскаленном стальном пруту. Представляя себе эти образы, мы ощущаем не только жуткий запах крови или обугленной плоти, но и «аромат святости». А последняя часть этого определения — «хочет вызвать к себе симпатию, стремясь испытать боль или ее усилить, оставаясь в одиночестве, и т. п.» —дает ощущение не аромата святости, а вони невроза: нам приходится вдыхать свои амбиции, преувеличения и бесконечные, повторяющиеся оправдания налагаемых на себя страданий.

Мученичество — явление не обособленное и не сектантское. В каждом из нас есть частица мученика. Порой светская версия современного мученика ярко воплощается в некоторых типах отвергаемых супругов, людей, выставляющих напоказ одну за другой целую череду своих несложившихся любовных отношений; в стереотипе слабой, но деспотичной матери или тещи; в мужчинах и женщинах, чрезмерно перегружающих себя работой и настаивающих на том, что они жертвуют всей своей жизнью ради своей фирмы, работы, клиентов, детей и семей. Можно слышать голоса мучеников, громко и гневно жалующихся со слезами («Ты доставляешь мне одни неприятности!») и вызывающих сострадание маленьких вампиров («Ты совершенно не обращаешь на меня внимания»). Мученик может быть жертвой с запекшейся кровью, поджариваемой на вертеле своих демонстративных страданий, или жертвой, которая получает редкие уколы, доставляющие легкое, но постепенно накапливающееся беспокойство.

Из-за такой демонстративности при отсутствии внутренней глубины само по себе мученичество не может дать полного удовлетворения. Мученичеству не свойственно тщательное самонаблюдение и алхимическая герметичность фантазии; так как «источник» страданий проецируется вовне повсюду, ему не хватает тонкости, нюансов и способности дифференцировать страдания, присущие психологическому (не буквальному) мазохизму.

Наше раненое Эго вовлекает нас в фантазию мученичества. Мученики склонны упрощать свое видение ситуации: их несправедливо заставляли страдать те или иные люди и внешние силы. Такое поверхностное отношение и жалость к себе препятствуют истинному состраданию. Только геройское терпение и ложное смирение позволяют им чувствовать себя способными переносить чудовищную несправедливость.

В глубине души мученики отвергают переживания страданий. Они действительно их избегают, беря на вооружение Эго демонстративную жертвенность. Мученики слишком гордятся своими страданиями, слишком манипулируют своей праведностью, чтобы по-настоящему переживать унижение. Таким образом, мученики одержимы буквальностью и проекциями. Главный смысл их страданий заключается в доказательстве жертвенности. В их угнетающе пустом взгляде отсутствует метафорический резонанс и ощущение интрапсихической реальности. Но именно это отсутствие жизнеутверждающего унижения, отсутствие контакта с внутренним миром может, по существу, привести к переходу на более глубокий уровень психики, где страдания ведут к унижению и где из страданий рождается истинное смирение.

В качестве примера этого перехода от мученичества к мазохизму мне вспоминается случай одной моей пациентки. Это была разведенная безработная женщина, мать двоих детей, которая пришла на анализ в возрасте 36 лет. Первые шесть месяцев она причитала и жаловалась, повторяя свои причитания, как молитву. Она страдала от головной боли и болей в спине (сердечные боли начались позднее). Мучительными были ее отношения с бывшим мужем, не отвечавшим ее требованиям, с неблагодарными детьми, которые хотели слишком многого, и с любовником, который ее не ценил. Она страдала от каждой социальной «несправедливости», которая могла превратить ее в жертву благотворительного фонда, биржи труда и социально-экономической системы. Даже сны казались ей подтверждением ее правоты. Часто у меня не хватало сил поддерживать или ободрять ее мученичество, и она присоединяла меня к все возрастающему списку злодеев. Она была очень близка к тому, чтобы утонуть в жалости к самой себе.

Однажды она рассказала сон, в котором ее свекровь выступала в роли «мученицы». В этом сне свекровь громко и вызывающе жаловалась сновидице. Та сразу приходила в ярость и начинала кричать: «Перестань строить из себя мученицу!» Впервые моя пациентка действительно проснулась и услышала себя; она рассказала мне о том, что во сне свекровь жаловалась именно на то, на что жаловалась и она — потому-то в своем сне она и смогла услышать голос свекрови. Это была исповедь, болезненное осознание и унизительное признание в том, что все это время она была мученицей.

Этот сон и признание не решили ее проблем, но дали ей возможность начать переход от фантазии мученицы к более глубинному (и более мазохистскому) переживанию. Она стала страдать более открыто, принимая боль и удовольствие от подчинения унизительным ограничениям, самообману, ребячливости и беспомощности. Постепенно она стала способна к состраданию, к ощущению боли и скорби, а также приобрела некоторую мудрость, более тонкое чувство юмора, не знакомую ей ранее радость открытия, свидетельствующую о начале исцеления.

Переход от мученичества к мазохизму — это и переход от вины к стыду. Вину и стыд можно определить и обозначить концептуально, но практически границу между ними различить очень трудно.

Вина появляется там, где существует закон; стыд появляется с момента осознания превосходящей Эго самости. Вина оперирует понятиями «хорошо» и «плохо», «преступление» и «наказание», «греховность» и «очищение». Неблаговидное деяние имеет альтернативу — возможность хорошего поступка; вина — возможность очищения или исправления в результате волевого акта. Таким образом, вина лежит в сфере Эго, вызывая его инфляцию чрезмерностью неудачи и преувеличенной возможностью очищения. Часто патологически виноватое Эго покрывает Эго, подверженное инфляции. Не всегда легко распознать внут-ренее побуждение, действующее при ощущении вины. Но иногда во внезапном озарении самоосознания или испытывая чувство вины к другому человеку, мы возвращаемся к исходным предпосылкам. Тогда наши формулировки могут оказаться потрясающе ясными: «Все, к чему я прикоснусь, превращается в дерьмо», — это утверждение является зеркальным отражением другого: «Все, к чему я прикоснусь, превращается в золото».

Мученики виноваты постоянно. Наверное, их самый общий рефрен такой: «Почему я?» или «Чем же я это заслужил?» При этом редко встречаются искренние вопросы, ибо в то же время мученик отрицает свою вину, проецируя ее на других: «Это вы заставили меня чувствовать себя виноватым!» или «Если бы только он мог видеть, что он со мной делает!»

Скрытый смысл этих вопросов, а также окружающая мученика аура «слабости» вызывают у нас предположение, что он — противник слабый. Вместе с тем реальная конфронтация с ним позволяет понять его настоящую позицию. Шаг в сторону от симпатии или согласия — и он сразу становится героем или антигероем, готовым сражаться, защищая себя до конца. Самый виноватый или самая большая жертва обретает сомнительные лавры.

Подход, реализуемый через Эго, и в терапевтических, и в других отношениях может быть полезным, но только в определенной мере: такой подход вовлекает Эго в борьбу и время от времени ставит мученика на колени, чтобы он задумался о своих истинных грехах и влечениях, а затем снова ставит его на ноги, чтобы научить защищаться в «честной» борьбе. Тот истекает кровью, но не сгибается. Такой активный подход может изменить поведение, но не обязательно изменяет видение. В каком-то смысле мученика избавляют от комплекса преследования, заставляя Эго сопротивляться — занимать защитную позицию, которая, как правило, вызывает возрастание чувства преследования.

Следуя по порочному кругу бесконечных дебатов и споров о том, кто является жертвой и кто виноват, зачем человек лжет и каковы «правильные» методы ведения борьбы, можно попытаться добраться до личности, скрытой под рыцарским панцирем, до парадоксальной правды ее бытия.

Более глубокое средство, помогающее преодолеть чувство вины, заключается не в очищении человека и даже не в его прощении, а в осознании архетипических паттернов, в плену которых он оказался. Тогда возникает вопрос: «Кто находится у меня внутри, какой архетип движет мной в том или ином направлении, развивая мое мировоззрение?»

Изучая феномен мазохизма, теоретики много внимания уделяли вине, вполне естественно связывая ее с наказанием. В таком случае мазохизм принимает оттенок законности, и его нормы и штрафные санкции указываются в мазохистском «контракте». Однако этот мазохистский контракт также является фантазией ограничения, сжатия и уменьшения. Патологическая вина, подверженное инфляции Эго («Все это случилось из-за меня!») — это отрицание ограниченного Эго, находящегося в подчинении у стыда. Это не вина мученика, а стыд мазохиста, который уходит от того, что человек делает, к тому, кто он есть. Таким образом, стыд при мазохизме не дает умереть ощущению психологической и религиозной цели.

Стыд относится к сфере души человека и не позволяет ему как-то с ним справиться; он постоянно ощущает неполноценность, невозможность очиститься (а также установить справедливость). Это постоянное ощущение недостаточности, неполноценности, которое нельзя изменить или исправить только посредством деятельности Эго. Никакая сила воли и никакие молитвы и даже страдания не сотворят чуда. В силу самой своей природы, своего «естественного состояния» душа никогда не бывает завершенной, и чем ближе она к завершенности, тем более очевидны существующие в ней лакуны. Переживание душой своей незавершенности и темноты как раз и является переживанием стыда. Вина — это моральное и юридическое понятие; стыд относится к религиозному переживанию психики.

Не следует отказываться от религиозной ассоциации мученика с человеком, «добровольно выбирающим мучительную смерть вместо отказа от своей религии». Чтобы признать психологическое мученичество, нам следует лишь заменить слово «религия» на «невроз»; этот человек добровольно переживает смерть своей души вместо отказа от своего невроза. Если вслед за Юнгом мы сочтем, что невроз — это односторонняя установка, тогда невроз — это ложное сужение, подобное шорам, надетым на человека, обладающего отличным зрением. Все, что могло бы расширить его видение: периферийное зрение, взгляд на нюансы и объекты под новым углом — остается вне зоны его восприятия. Невроз — не столько слепота, сколько ограниченное видение с неизвестными пределами. Это видение работает на эго-установку или отвечает ей. Оно ограничивает и вместе с тем защищает эго-установку, как крепостная стена, разделяющая людей на тех, кто внутри, и тех, кто снаружи. Невроз заключает душу в плен, чтобы сохранить ее односторонность. И это действует всегда: именно поэтому он так долго и упорно держится и не проходит.

Страдания психологического мученика не имеют большого значения, ибо источник страданий мученика считается внешним, возникшим из «окружения»: это может быть не вызывающая симпатии супруга или подруга, служба учета годового дохода, неблагодарные дети. Источник дискомфорта проецируется вовне: «Другие люди заставляют меня страдать». Такое ложное восприятие мешает самопознанию. Это не значит, что не существует никаких внешних причин, вызывающих оправданные страдания, и никаких внешних сил, затрудняющих нашу жизнь. Жизнь полна всевозможных превратностей и борьбы. Не все это создаем мы сами. Душевное равновесие зависит от психологической установки по отношению к страданиям. Особенность установки мученика — склонность к жалобам и самооправданию, а не к глубоким привязанностям и объективным оценкам; такой установке в большей степени свойственна жалость человека к себе, чем самосострадание, чувство полной беспомощности, а не истинное признание собственной ограниченности. Бить себя кулаком в грудь — сколько угодно, но только не истинное признание мучеником своей вины!

Мученичеству не хватает глубины. Страдания мученика не осознанны и не поучительны; его поведение вызывает скуку у тех, кто вынужден его наблюдать, а по существу — и у него самого. Мученичество — это припев к песне, повторяющийся снова и снова безо всякой гармонии и с незначительными вариациями. Хотя мученик мало что может переварить психологически, для удовлетворения фантазии ему необходима постоянная подпитка, несколько новых источников мучений. Мученик движется по горизонтали в поисках источника, способного причинить ему страдания. В отличие от него мазохист (чаще всего без всякого успеха) кричит и отталкивается ногами от почвы, пытаясь преодолеть земное притяжение, но все равно терпит поражение и падает вниз. Почва, на которую он падает, оказывается твердой: это плодородный слой, гумус, который составляет ее сущность. Этот плодородный слой притягивал его к себе, но он же удержал его на поверхности и не дал провалиться вглубь. Чем он чернее, тем он более плодороден, как плодородна сама земля. В этом угнетенном и униженном состоянии мазохист может оказаться перед новым инсайтом, приблизиться к свежему образу, к новой возможности роста, к потенциальным изменениям.

Иллюстрацией могут служить два сновидения женщины, перешагнувшей тридцатилетний рубеж. Она была глубоко религиозной и при этом обладала мазохистским комплексом, выступавшим из основания ее психики подобно гигантскому рогу и вызывавшим у нее очень глубокие нарушения. Она не находила никакой ценности и никакой цели в своем «извращенном» желании психических страданий. После нескольких лет внутренней борьбы, которая шла в процессе анализа и за его рамками, пациентке приснился следующий сон:

Я нахожусь на заднем сиденье машины и сижу между двумя друзьями: Дэвидом и Энн. Каким-то неуловимым движением Дэвид достает и надевает на меня пару наручников, а Энн ему помогает. У меня начинается паника; я принимаюсь бороться, но Дэвид сильнее меня: он подвешивает наручники на крюк на потолке машины и запирает их на отдельный замок. Я должна ехать, стоя на коленях с поднятыми руками и склоненной головой. Я ощущаю себя совершенно подавленной и униженной. Они везут меня в тюрьму. Я чувствую себя виноватой, я в ужасе от того, что меня предали. Никто не разговаривает со мной. Спустя много времени Дэвид кладет ключ мне в руку. Меня это поражает; у меня даже мелькает мысль, что теперь они меня отпустят. Но Дэвид говорит: «Это тебе не сулит ничего хорошего». Вскоре я понимаю, почему: я могу освободиться от привязи к потолочному крюку, но по-прежнему остаюсь в наручниках. Они не могут освободить мне место на сиденье, поэтому я должна продолжать стоять на полу на коленях. Тогда Дэвид дает мне коробку с ключом от наручников. Но, открывая ее, я вижу там только множество мелких странных кусков металла. Из них я должна сложить ключ. Когда мы приближаемся к тюрьме, меня охватывает паника. В отчаянии я поворачиваюсь на коленях и закрываю лицо руками, уткнувшись в сиденье. У меня больше нет сил это выдержать.

Проснувшись, женщина почувствовала, что это был «худший сон в ее жизни», худшее, что она могла себе представить. Она не могла выдержать этот чудовищный образ и ощущение скованности в подвешенном состоянии полной беспомощности. Одновременно с глубоким отвращением она почувствовала нечто, похожее на «дрожь», ибо ощутила своеобразное удовлетворение при виде худшего, что с ней могло случиться. Интуитивно она почувствовала, что с достижением самого дна переживаний начались изменения в ее мазохистском комплексе. Прошло менее двух недель, и она увидела следующий сон:

Я нахожусь в огромном храме. Я психически нездорова, причем это какое-то религиозное помешательство. В этом храме есть элитная группа, состоящая из 120 мальчиков, совершающих какие-то таинства. Я хочу попасть в эту группу, но узнать эти тайны — значит совершить тяжкое преступление. У меня два друга, которые стремятся помочь мне справиться с этим страшным помешательством. У внешней стороны двери в комнату, где собирается эта тайная группа, молодой человек вежливо меня подталкивает и говорит: «Вставайте на колени». Я чувствую в глубине протест, не желая оказаться в этом унизительном положении, но опускаюсь на колени и остаюсь неподвижной. Предполагается, что я молюсь, но я смотрю в замочную скважину и поражаюсь тому, что вижу. Старший группы объявляет о «спрятанном сокровище». В этот последний момент я смотрю в замочную скважину, пораженная тем, что вижу и слышу. Кто-то открывает внешнюю дверь, и мы видим друг друга. Мои друзья оттаскивают меня от замочной скважины. Но когда мы входим в главное святилище (там находится все сообщество), я веду себя очень спокойно и достойно, совершенно не напрягаясь. Кто-то из собравшихся задает мне вопрос. Я отвечаю очень спокойно, хотя нахожусь почти в трансе: «Я нашла сокровища». Это высказывание вызывает почти магическое воздействие: все оборачиваются ко мне и уступают дорог)'. Словно перестало действовать какое-то заклятие, будто эта тайна на всех давила, и теперь все собравшиеся больше ничего не будут бояться. Они с трепетом смотрят на меня, а я благоговею перед тайной сокровища. Я готова к тому, что они меня накажут, так как я совершила тягчайшее преступление. Но все меня приветствуют, и кто-то предлагает всем вместе спеть гимн.

В обоих снах женщина унижается, встав на колени. В первом сне она оказывается в роли жертвы, ее везут насильно, она борется, ей надевают наручники и привязывают к крюку; при этом она находится между двумя друзьями, больше напоминающими врагов. Как мученица, она не видит ничего «плохого» в том, что сделала, при этом таинственным образом получает мучительное «наказание» извне. Как и в случае вины, внимание обращается на деятельность: на то, что она совершила безумнейший поступок: искала ключ, рылась в коробке, складывала другой ключ из кусков металла и в конце концов пришла в отчаяние, потеряв способность действовать. Получается, что само действие привязало ее, парализовало ее психику. Во втором сновидении женщина видит себя психически нездоровой и святой. Ее друзья ведут себя по-друже- ски, и один вежливо и настойчиво помогает ей встать на колени; на этот раз она соглашается более охотно, и, встав на колени, она остается в этом положении, ибо уже вступила — перешла черту, может быть, получила доступ к инициации.

В первом сне были части ключа, но не было замочной скважины; во втором была замочная скважина, но не было ключа. Во втором сновидении женщина, подчиняясь унижению и опасности, фактически сама становится ключом, глядя сквозь замочную скважину, и такой поворот ключа может открыть ей новую перспективу. У нее нет никаких проблем в связи с тем, что делать, ее «деятельность» — в ее сущности. Оказавшись в надлежащем положении, она становится ключевой фигурой прорицательницы, открывшей сокровища и обладающей ими. Вызывает благоговение не ее деятельность, а ее бытие, приносящее сообществу избавление.

Для нашей цели более важно воздействие сновидений, чем их интерпретация. Получается, что психический центр тяжести этой женщины опускался и опустился до самой земли. Фактически она опустилась достаточно глубоко, чтобы достичь трепетного состояния психики ниже уровня вины, где не существует никакого наказания. Это было ее первое «безумное», извращенное представление, ее способ приближения к таинству. В первый раз сновидица смогла в своем мазохизме увидеть цель. Сновидения дали возможность изобразить этот парадокс — унижение вместе с посвящением — как состояние бытия или способ осознания. Для нее мазохизм был способом проникновения в ее помешательство, а посредством него — к «сокровищам». Она совершила переход от ощущения тюремного заключения, где есть вина и наказание, — к религиозному храму, месту скрытого в глубине душевного богатства.

Вместе с тем этот неестественный способ познания и проникновения в тайну, это подглядывание в позе на коленях является преступным, подлым, нахальным, хотя выглядит как молитвенное коленопреклонение. Внушает подозрение даже ее способ познания. В своем первом сне с помощью внешних сил она чудесным образом оказалась в позе мазохистки и столь чудесным образом открыла для себя ее ценность во втором сне. Хотя мы можем считать второй сон дополнением к первому, было бы неправильно полагать, что они дают картину какого-то простого прогрессивного развития. Через эти сновидения женщина признает, что цель и средства нельзя отделять друг от друга. Таково искупление в процессе ужасного унижения, а не просто вопреки ему или после него. Открытие сокровищ не изменяет и не смягчает нечистоплотного, несвободного, унизительного средства получить к ним доступ; это осознание является частью сокровищ. Для мазохизма существенно ощущение парадокса. Эта женщина покорна своему мазохизму и одновременно очарована им; она ощущает и нестерпимую боль, и обладание несметным богатством.

Иногда люди, чтобы избежать унижения, заходят страшно далеко. Фантазии мученика необходимо соприкоснуться с паранойей, чтобы, с одной стороны, сохранить свою живость, а с другой — постоянство. Без стимулирующего воздействия паранойяльной фантазии мученик начинает испытывать депрессию, которая кажется ему странной. Эта депрессия может свидетельствовать о потребности быть подавленным внутри, а не искать преследователей вовне. Но обычная реакция — возвращение в состояние паранойи как бегство от нежелательного унизительного осознания. Для мученика преимущество паранойяльного ощущения нападения заключается в том, что оно облегчает или ослабляет его депрессию, если не исключает ее вообще.

Избегание, как и отрицание,— один их классических защитных механизмов, открытых психоанализом. Когда дело доходит до унижения, мученики его избегают, тогда как мазохисты и глупцы к нему стремятся или, по крайней мере, не спасаются от него бегством. В таком «дурацком» состоянии «нормальный» инстинкт должен просто исчезнуть и исчезает, и о таком состоянии мазохизма невозможно сказать: то ли человек очень тверд, то ли он просто упрям.

Будучи в этом совершенно негероическом состоянии, мазохист вынужден склониться перед богами. Он оказывается в плену болезненного осознания своей неполноценности и страдает от внутреннего, часто внешне незаметного унижения своей человечности. Мазохист близок к почти религиозному и, как правило, бессознательному убеждению, что ему нечего терять. Симона Вейль утверждала, что человек волей обстоятельств всегда может лишиться того, чем он гордится. Мазохист знает об этом и колеблется между двумя этими крайностями. Поэтому гордыня — это ложь, а унижение включает в себя осознание этой лжи. Если мазохист не соблазнится войти в «аутоэротический штопор» или окажется в сияющем облачении мученика, он может достичь состояния истинного смирения.

Осознание того, что гордыня — ложь, приводит нас близко к ощущению рая и вместе с тем изгоняет из рая, ибо это момент невыразимой близости к Богу и безмерной удаленности от него. Адам и Ева были близки к Богу не просто потому, что первыми совершили грехопадение, а потому, что они его совершили. Стремясь достичь этой близости или сохранить ее, мазохисты совершают один грех за другим, а затем еще один. Изгнанные из райского сада, они попадают на небеса, погружаясь в ад. Для них это блаженство во время избиения.

Мученичество и мазохизм воплощают две разные установки по отношению к страданиям. С точки зрения мученичества, страдания — то, чего следует избегать, чем следует манипулировать для пользы Эго (и насилия над ним). Сфера действия мазохиста гораздо шире. Он спрашивает не «Почему именно я?», а «Как?» и «Зачем?» Задавая эти вопросы, он может понять страдания: их природу и цель. Воздействие мазохизма делает установки Эго более радикальными и более относительными. Само по себе это переживание более глубокое и низкое.

Допустим, эти образы мученика и мазохиста тоже слишком преувеличены и идеализированы для реальной жизни. Существуют два способа или две установки, которые постоянно изменяются и смещаются, и в любом человеке обе они присутствуют в том или ином виде. Патология мученичества с присущим ему убийством души через проекцию и эго-идентификацию может быть той дверью, которая ведет к психологическому мазохизму, а значит — к таинствам и парадоксам души.
^ ОТСТУПЛЕНИЕ. ПРОМЕТЕЙ: ИССЛЕДОВАНИЕ МИФОЛОГИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
«Мазохист» и «мученик» — это скорее маски, которые надевают во время игры, чем категориальные понятия. Сначала их надевают, потом снимают. «Вы их то видите, то нет». Имея в виду, что мы носим такие маски, которые могли бы и перекрыть, и разграничить обе эти роли, мы обратим внимание на маску, изображенную Эсхилом в драме «Прометей прикованный».

Титан Прометей —друг и признанный авторитет человечества, спаситель, который учит людей ремеслам и искусствам, чтобы они смогли выжить, несмотря на обращенную против них власть богов и даже их враждебность.

В одной легенде говорится, что в действительности людей создал именно Прометей, слепив их из глины и вдохнув в них жизнь, взятую у огня. Но более всего Прометей известен своей ролью похитителя-спасителя. Он украл огонь у олимпийских богов, чтобы отдать его людям: фактически он подарил людям сознание, силу, свет, рассеивающий темноту. Возможно, что имя Прометей происходит от греческого слова, означающего «предвидение» или «предвосхищение». Он дал людям тот огонь божественного сознания или предвидения, который отличает человеческий род. Прометей — это прототип или прообраз всего человечества. Ему было необходимо включиться в титаническую борьбу со своей судьбой.

Украв у богов огонь, Прометей передал людям часть их силы и божественной сущности, поэтому они стали «похожи» на богов. Таким образом, он нарушил волю Зевса. Знание о том, как добывать огонь, должно было быть украдено; точно так же Ева должна была сорвать яблоко с ветки в саду Эдема, и то, что было похищено, уже нельзя было вернуть. Воровство необратимо; оно наказуемо.

Совершая свой великий грех, Прометей — в изображении Эсхила — разрывается между сопротивлением и подчинением. В драме много восклицаний о том, что Прометей никогда не раскается и никогда не подчинится воле Зевса. По своей сути титан Прометей (в переводе с древнегреческого — «превзошедший себя») —темный, бессознательный, лишенный огня. Прометей, как человек, был приговорен к совершению своего преступления — похитить огонь и дать людям тепло и свет. Похищение огня стало его судьбой, его мистической ролью. И точно так же его судьбой стало наказание. «Долженствование» действия Прометея определено Необходимостью. Прометей говорит: «Ведь знаю же, / Что нет сильнее силы, чем всевластный рок» (Пролог).

Прометей знает о своем грехе, наказании и неизбежности происходящего. Вот что он говорит о краже огня:

И вот в цепях, без крова, опозоренный, За это преступленье отбываю казнь.

(Пролог)

Никто, кроме меня, тому противиться Не стал. А я посмел. Я племя смертное От гибели в Аиде самовольно спас.

(Эписодий первый)

Прометей сделал все, что нужно, он следовал своей судьбе, но вел себя гордо. С его точки зрения, он пострадал несправедливо. Для античности это был общий вопрос и дилемма: почему он заслуживал наказания за то, что было нужно сделать, причем согласно его собственной сущности?

Прометей сделал это вопреки грозящему ему наказанию, сделал с присущим ему достоинством, оказал сопротивление воле богов и вызвал жгучее осуждение несправедливого решению Зевса. «Так посмотри же на меня, закованного в цепи...» Это вечное человеческое затруднение, по существу, изображает человеческое благородство: гордость, борьбу, стремление защитить, терпение. Обладая таким достоинством и благородством, Прометей скорее может называться героем, чем мазохистом.

Наказание Прометея вызывает сильный ужас. Он был закован в цепи, прибит гвоздями к одинокой скале. День за днем прилетал орел и выклевывал у него печень, которая каждый день вырастала снова. Фактически ночь не давала никакой передышки его страданиям, ибо она была лишь прелюдией к продолжению мучений на следующий день. В этом вечном страдании, вызванном человеческим благородством и гордостью, к тому же в титанических масштабах, состоит патология страдания.

Совершенно убежденный в полной справедливости своего дела, Прометей не сдается. Зевс предлагал освободить его, если он раскроет тайну, известную ему одному и касающуюся того, что сыновья Зевса превзойдут самого Зевса. Это было самое интригующее и самое ироничное предложение. То же самое предвидение, которое когда-то было обращено против Зевса при краже огня, теперь оказалось ценой Прометеевой свободы. По существу, Прометей мог обрести свою свободу, принеся в жертву нечто очень важное и подчинившись воле своего мучителя. Это ключевой и самый драматический момент мифа — не потому что Прометею предлагается выход из мучительного положения, а потому что на его плечи ложится вся тяжесть судьбоносной реальности: выхода не существует. Здесь Прометею и Зевсу нельзя заключить ни честную сделку, ни дружески-улыбчиво пожать друг другу руки. Для полного освобождения требуется полное подчинение. А Зевсу нужно не просто полное подчинение, а подчинение Прометея; Зевсу нужно не просто то, чем Прометей обладает, а то, что он собой представляет. При всех слишком хорошо известных контрмерах Зевса Прометей отказывается раскрыть тайну, пока Зевс его не освободит. Поэтому между ними продолжается психологическая борьба бездействия, холодная, волевая война. Больше не может быть никаких договоренностей, пока один из противников не сложит оружие, и не будет никакого разоружения, пока не уступит другой.

Некоторые темы нашего обсуждения в области мазохизма и мученичества соприкасаются с борьбой воли Прометея и Зевса. И мученик, и мазохист, и Прометей — все они сопротивляются и страдают, каждый по-своему, скрываясь под своей характерной личиной. Как отмечалось в этой главе, мученик, избегающий жестокого отношения, избегает и психологического развития, оставаясь в положении жертвы. Он, поднятый над своими страданиями инфляцией морального превосходства, как воздушный шар, пользуется этим положением жертвы, чтобы заставить остальных почувствовать себя жертвами. Мазохист испытывает больше унижения и боли, чем выпало на его долю, даже если он часто некстати нарушает определенные границы. Он подчиняется и страдает настойчиво и страстно. Он не может по-другому.

Прометей и мазохист объединены друг с другом, как две стороны одной медали, их противоположность очевидна до навязчивости: мазохист должен подчиняться каждому человеку и каждому обстоятельству; Прометей не может подчиняться никому и ничему. В отличие от мученика Прометей обязательно страдает, он должен страдать, подчиненный ужасной необходимости наказания. Но, как мученик, он уверен, что его наказание неслучайно. При всей определенности он не улавливает его истинную суть: проблема заключается вовсе не в справедливости, а в том, как он страдает от наказания.

Прометей горд своей хитростью и силой, горд, что он украл огонь, горд, что он мог быть наказан за неповиновение, горд, что он смог сохранить эту освободившую людей тайну. У мазохиста есть своя гордость: никто не может обвинить его в недостаточном артистизме и недостаточной степени подчинения. Никто не может подчиняться лучше и быстрее; никто не может прийти в состояние полной и глубокой деградации более изящно, изощренно и выдержанно.

Мазохизм — это искусство удерживать себя в противоположной крайности. Мазохист видит себя живым, оказывается живым, выживающим in extremis* (В экстремальной ситуации), на самом краю опасности, сумасшествия, смерти. Удовольствие мазохиста крайне болезненно, а его боль ему слишком приятна. Зачастую противоположные чувства, например гордость и унижение, существуют одновременно: они вместе вызывают и муку, и наслаждение. В самой сердцевине такой дерзостно людей любить...» В этом выражении есть оттенок мазохизма. Выход из этой чрезвычайно напряженной ситуации (гордый, не добившийся своего, мятежный Прометей против гордого, не добившегося своего вседержителя Зевса) состоит в том, чтобы Прометей научился не только «терпеть» верховную власть Зевса, но и «любить» ее. Чтобы освободиться от этой связи, Прометею нужно соприкоснуться с мазохизмом; ему нужно насладиться своим послушанием и подчинением.

Любой полюс — крайняя гордость Прометея или его крайнее унижение — это все еще только ограниченное видение. Способный только подчиняться мазохист отказывается от всей своей власти, от всей своей «правоты». Только он неправ, унижен, совершенно ни на что не годен. Он считает свое унижение и свой грех личными, а потому — лично наказуемыми — и, как правило, при такой установке не чувствует личной гордости. В состоянии присущей мазохизму крайности он, по существу, не подчиняется, а раболепствует и пресмыкается. Это раболепие, как и его полная противоположность — непоколебимая гордость, оставляет человека одиноким, закованным в цепи и пригвожденным к скале.

Океаниды, находясь под впечатлением поразительных открытий Прометея и его заботы о человечестве, надеялись, что однажды, освободившись, он станет таким же сильным, как Зевс. Но Прометей ответил, что еще не осознал, какой конец ему предначертан Судьбой: «Я должен буду покориться болям и скорби, которые принесет мне старость». Это его заявление столь же неопределенно, как и сама Судьба. Постепенно Прометей начинает осознавать, что причиной его страданий является не столько явное нарушение, сколько его неспособность подчиниться страданиям и определенным рамкам, что именно сила его духа стала истинной причиной его наказания. Он понимает, что обвинения в несправедливости, героически провозглашенные с вершины скалы, не позволяют ему узнать более глубокую цель, уготовленную ему Судьбой в его неволе. «Я должен склонить голову перед Судьбой». Принять это — значит смириться, а смириться — значит освободиться.

Во введении к этой книге мы говорили о мифологии как о пище души. Мифологические сказания о Прометее содержат устные послания, соединяющие нас с нашей судьбой. Подобно Прометею, мы связаны со своей судьбой в окружении богов, которые и предопределяют наш путь, и стоят у нас на пути. Но наш опыт является неблагодарным, поверхностным и бессмысленным, если его не признает Судьба. Прометей всегда находится рядом, у нас за спиной, могучая рука безрассудного Прометея лежит у нас на плече, его страстные крики эхом отзываются у нас внутри, когда мы учимся слышать свою судьбу, беседовать с ней — и даже любить ее.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconДжеймс Холлис Под тенью Сатурна: мужские психические травмы и их исцеление
Доктор Джеймс Холлис — известный юнгианский аналитик, директор Центра К. Г. Юнга в Хьюстоне. Им написано девять книг. В их числе...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconЗакономерности социальных действий и массового поведения
И чтобы понять особенности социологии, ее подход специфический к изучению общества, надо вычленить собственную область социологического...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconПрогнозно-аналитический центр
Оружие геноцида: самоубийство людей и его механизмы. / Прогнозно-аналитический центр Академии Управления. (2-я ред.). — М.: Изд-во...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconТорнтон Уайлдер Мартовские иды
Муссолини: его самолет, преследуемый самолетами дуче, упал в Тирренское море, и Эдуарду Шелдону, который, несмотря на свою слепоту...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconКонкурса на лучшее сочинение на тему «Народовластие и будущее»
МэриМари не только имя двойное. Что она и в самом деле живет двойной жизнью. В одной своей ипостаси она — блестящая светская леди,...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconПреподаватель: Жукова Елена Викторовна Учебники
Учебники: «Учебник по философии», выпущенный кафедрой философии, хрестоматия по философии 1 часть, Журавлева
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconЗадача Печень. №48. Больной М., 48 лет страдал хроническим алкоголизмом...
Больной М., 48 лет страдал хроническим алкоголизмом в течение 15 лет. В последние годы беспокоили запоры, понос, жаловался на плохой...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconПервая. Львята много лет прожила я в Северной пограничной провинции[1]...
Много лет прожила я в Северной пограничной провинции[1] Кении. Эта пустынная, заросшая колючим кустарником область простирается от...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора icon32 Источники и факторы формирования содержания школьного образования
С этой целью в содержании общего образования предусматривается помимо обязательных предметов и учебные предметы для свободного выбора,...
Лин Коуэн доктор философии, область ее интересов юнгианский аналитический подход, который она практикует в течение 25 лет. Занимала пост директора iconЛечение аллергии (отека Квинке) настоем череды
Предлагаю читателям вестника испытанный на себе рецепт от аллергии. В течение 40 лет я страдала от отека Квинке, который мог проявиться...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница