В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное


НазваниеВ ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное
страница4/10
Дата публикации26.06.2013
Размер0.93 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Аргус еще раз почти все о себе понял и более не медлил: он взглядом прошел по латинице и перешел на кириллицу - взяв с собой настоящее продолженное и будущее прошлое...

- Omnea mea mecum porto? - спросил он по-русски и добавил, уже откровенно (словно бы объясняя на пальцах) глумясь:

- У тебя шерсть между пальцами! - подразумевалось, что Собака, КОГДА-НИБУДЬ служа человеку города (либо - будучи Дикой, КОГДА-ЛИБО человека дичась), так или иначе мечтает о пальцах, которые можно развести (если уж нет рук) в стороны, чтобы между ними пролегло незримое НЕЧТО, сверкнула дуговая растяжка Вещего, связующая вещи и (вспомним о болоте между людьми) пролагающая гати ЯЗЫКА...

А что делать, если сквозь это незримое проросла шерсть, Собаки не знали.

Нет на свете языка более ядовитого и более колкого, нежели silentium, когда им начинают что-либо РАСТОЛКОВЫВАТЬ (это как толочь отруби для свиней); когда silentium используют для непосредственного общения сверху вниз, что бы ты ни говорил (а ведь любой человек говорит, не говоря), все тобою сказанное сводится к достаточно пошлому вопросу:

- А вы не пробовали повеситься? - так, вестимо, в будущем (или уже в прошлом) спросит некий Дали некоего человека, заявившегося попросить у гения толику и своей душе места под его солнцем... Молчаливый вопрос ученика прозвучал именно так:

- А вы не пробовали повеситься всей стаей на одном моем дереве?

Одним лишь вопросом он сразу же довел (или - сразу взял, как маленьких, на руки и принес) тщащихся приобщиться к Молчанию псов до того, что они сначала забылись и заворчали, а потом не удержались и завыли во весь голос:

- Сойди вниз! Сам сойди, безволосая обезьяна! Иначе мы будем грызть корни твоего дерева, и ты не усидишь на его вершине.

Одним лишь ответом они дали понять, что гений (даже если он всего лишь ученик) всегда уязвим, и любая Собака может попытаться втиснуть его ученическую гениальность в свое о нем представление; но любой гений (даже если он ученик и читал только отрывки из половины нужной книги) может попробовать на вкус настоящей борьбы, ибо уже - читая или слушая - УЖЕ попробовал настоящего...

- Сойди вниз!- еще раз провыла та (облюбованная Аргусом) Собака, чем еще раз свои низины унизила; Аргус, меж тем, даже будучи всего лишь учеником, вел себя как Крысолов в горах: он либо уже привел в горы их вершины, либо готовился за собой привести...

- Я схожу.

Собаки в ожидании притихли; Аргус (подобно вернувшемуся из своей Преисподней Данте) приобрел вид несколько потусторонний (утреннее солнце полдня ему изрядно в этом помогло, основательно высушив слезы, но - оставив на лице их выражение); потом Аргус приобрел вид несколько посюстронний (он вспомнил о Ганге и вспомнил - ибо мы не узнаем, но вспоминаем - как себя восполнить); потом Аргус, состоящий из чистых слез, стал нисходить к поту и духоте джунглей...

Он спустился ниже и лег, вытянувшись вдоль сука и прижавшись щекой к коре; он опустил руку с клинком и несколько минут (уложившийся в один взмах лезвия) выкладывал Собакам все, что он думает об их духоте: представьте поджарые собачьи тела, тесные и потные - каково в них приходится смыслу всей стаи; не говоря уже о Magna, из которой вычли Bestia - чтобы было проще тесниться...

Собаки на этот один единственный миг (но - растянутый на один единственный взмах) опять сгрудились и отпрянули по одну сторону от ствола; Аргус слезой пал на землю (и не впитался, предоставив это сделать павшей прежде него звезде) и, ни единой своей слезинки не оставив, ринулся весь в другую строну - как раз и оказавшуюся той стороной, в которой протекал сквозь джунгли Ганг...

Как раз в этот миг броска дерзкая нацистская субмарина приблизилась к месту встречи с учеником Парацельса, рассчитывая ПОЧЕПНУТЬ если и не из самого Ганга (и уж конечно не из всего лишь приближенных к Гангу джунглей - субмарина действительно была и знала себе цену); субмарине был жизненно необходим хоть кто-то, кто несет в себе ЧАСТЬ того, толику чего субмарина могла бы передать сквозь пространства и времена тем, кто пустил ее в плавание.

Течение Ганга несло (как и всей нас носит на себе плавание) субмарину к ее цели; результат этой встречи с целью мог быть для города непредсказуемым; впрочем, ученик знал, что Парацельс (следуя все тому же течению) решительно (и - этого ученик не мог знать - тщетно) встанет грудью на его защиту; как раз в этот миг броска и в этот полдень начавшегося утра сражения сгрудившаяся (и ставшая как сердце биться) стая бросилась следом за Аргусам...

Аргус об этом узнал сразу же. Ему не надо было оглядываться.

Та отдельно взятая крупная Собака (Аргус ее особо выделял) сразу же вырвалась (вот как сердце выскакивает из груди) вперед; впрочем, как и тонкое сердце не знает и не хочет знать о замыслах тупого рассудка, так и ТОНКОСТЬ сердца ничего не сообщает своей мышце - все происходящее ПРОИСХОДИЛО совсем не так, как это возможно (или кажется возможным) описать.

Единственное, что действительно возможно, так это описать очередность самого покушения на город.

Разумеется, ученик мог бы (прежде чем спускаться вниз) еще какое-то время побыть на вершине джунглей; разумеется, ученик мог бы поскакать с вершины на вершину, но - Собаки назвали Аргуса безволосой обезьяной, а он не собирался начинать битву с такой им уступки! Ибо ему предстояло много других уступок и обретений.

Ученик готовился (вместе со всеми слезами мира) сгинуть, но - иначе, нежели собирался трансформировать Собаку; о субмарине он не был извещен, но знал о том, что что-то предстояло; отдельно взятая крупная собака чувствовуя такое его к ней пренебрежение, пыталась не обращать на него внимание, но - ей таки приходилось за учеником гнаться! И она на ходу прорычала (ибо - что еще на ходу можно прорычать?) нелепость:

- Я сама вырву тебе кишки! - как будто часть чего-то (предположим, Величия) действительно возможет что-то совершить над частью части другого Величия, причем без соизволения Ганга... Впрочем, ответ на этот вопрос еще только предстоял перед Величием (но не перед самим течением) Ганга, ожидая своего определения.

Аргус бежал, петляя между деревьев; руку с клинком он нес, отставив немного назад - не затем, чтобы прикрывать себе спину, он еще не настолько унизился; Аргус бежал и действительно представлял себя человекообразной обезьяной (предположим, шимпанзе), вяло бредущей руками с ветви на ветвь - все это время шимпанзе совершенно по человечески (вот как походя сшибают сорванным стеблем травинку) сшибал клинком (который - по желанию - то появлялся, то исчезал) некоторые из особо досаждающих ветвей... Долго так продолжаться не могло.

Впрочем, наяву ученик Парацельса никогда так не поступал: он проистекал мимо и между.

Собаки (и особенно - особая Собака) мчались почти вплотную и (бывало) почти настигали; потом это переставало бывать и не становилось явью - Аргус опять представлялся им человекообразной обезьяной: он перепрыгивал не с дерева на дерево, а со смысла на смысл - нигде особенно не задерживаясь! Стая следовала за ним, то задирая к воображаемой обезьяне свои алчные морды, то опуская их...

Стая начинала подчиняться навязываемому ей извне ритму.

Время от времени ученик притворялся, что он спотыкается (или падает), и Стая начинала тратить себя еще более алчно - гораздо более алчно, нежели может себе позволить каждая отдельно взятая Собака; впрочем, ученик знал, что все Величие и не думало начинать трасформироваться или даже (такая мелочь) начинать уставать или иссякать; впрочем, спотыкаться ученику приходилось совсем не за этим...
Представьте себе роскошную бабочку Мертвая Голова (кстати, так называлась одна из танковый дивизий далекого от нас рейха, этого некоторого - благодаря субмарине - соучастника «здесь и сейчас» наступившего утра сражения), которая так ПОЛНОСТЬЮ порхает; теперь лишите бабочку одного крыла и представьте себе ее полет: вот так - порхая - вскачь прихрамывает человеческая гениальность...

Ученик даже не мог попытаться понять, что подобная колченогость полета Мертвой Головы очень сродни гениальной дерзости субмарины; меж тем Ганг (и наличие субмарины в его течении) уже близился; ученик даже попытаться не мог, но - попытался! Воображаемая обезьяна ученика сорвалась с дерева и, прихрамывая, спланировала на берег реки...

Ибо все это было спланировано в гениальной голове Парацельса: течение Ганга должно было придать новый смысл всей Magna Bestia, тогда Стая перестала бы нуждаться в уничтожении города; тогда каждая отдельно взятая Собака перестала бы броуновски рыскать; тогда ученик перекинулся бы в демона Максвелла и отделил Величие от Стаи...

Ученик, увернувшись от очередного дерева и вынеся на подошвах своих ног (слезы ученика становились горькими) терпкую почву джунглей, вырвался (или - вырвал себя) на берег; субмарина, вырвавши себя из течения Ганга, пристально выглянула из-под мутной с вялыми волнами глади; Стая, приотставшая от своего Величия (поскольку именно Величие и наступало на волочащиеся по земле ресницы Аргуса), замерла, ожидая, по течению или против оного устремится знатный беглец...

Увидь она это, беглец более не был бы Величию нужен, но - не тут-то было!
Ни Magna Bestia. ни город (ни, что там греха таить, сами джунгли, всем представляющие себя как ВЕЩЬ, приближенную к первозданному Хаосу) не могли и представить себе непредставимого вмешательства в их дела постороннего, как то: дерзкой нацистской субмарины, нагруженной огрызками сакральности и могущей что-то из них использовать - она действительно была такой же посторонней, как иные тела становятся посторонними собственным душам...

Никто не видел, как в литой темноте утра сражения (и наступившего для него полуденного затмения) припала она жестяной своей грудью (но - словно бы перевитая из бамбуковых стеблей) к топкому берегу и - взглянула, жадно загребая зрачками перескопа глубину открывшихся ей джунглей; никто не видел, как некто Шикльгрубер, молчаливый человек и ефрейтор, прибыл с арийского Севера и родился в одной из бесчисленных деревушек людей, рассыпанных по берегу Ганга - никакого (даже поверхностного) отношения не имеющих к намеренно отстранившемуся от пустопорожних зла и добра городу...

Но Шикльгрубер (хотя это и произошло для города не здесь и не сейчас) родился.

В один миг он вырос и возмужал, стал истериком, провидцем, умницей и импотентом; в один миг он бросил цепь своих реинкарнаций и дотянулся ею до зрачка субмарины (что когда-нибудь именно им будет сюда послана); в один миг он выглянул из зрачка и увидел Аргуса, вырвавшегося на берег... Они оба увидели друг друга и оба не поняли, что из этого могло воспоследовать.

Но высоко стоявшее солнце утра сражения разбудило их взгляды (заключенные в оболочку частичности); но каждый из них подумал разное: субмарина, оплодотворенная еще ненаписанной Майн Кампф, решила, что достигла цели и встреченный ею гонец передаст ей то, за чем она за тысячи километров и явилась...

Аргус же ошибочно понял, что свившись из жестяного камыша, можно отделить и всего себя, и свои чистые слезы от мутного течения Ганга; он правильно решил, что безразлично - «по» или «против» течения ему бежать, ибо все дороги ведут к городу; он все это решил правильно и ошибочно, и точно так же (ибо вослед - наступая на пятки слез) и Собаки узнали, что к городу не нужно НАПРАВЛЯТЬСЯ, достаточно быть в нем или около него...

Но Собаки не были бы Собаками, если бы отвлеклись от ученика и не разобрались (причем - каждая Собака с каждой отдельной слезой) прежде всего с ним; но Шикльгрубер не был бы Шикльгрубером (то есть гениально - и ковыляя - порхающим) менеджером и политиком (полагающим, что в самом этом слове тоже заключен какой-нибудь город), если бы не определил свое некоторое с Собаками совпадение...

Ученик не был бы учеником, если бы всеми своими слезами не увидел, что ему самому пришло время умереть и трансформироваться (ибо слезы - в отличие от рукописей - не горят); ученик не был бы учеником, если бы не вспомнил подходящей сентенции из части книги: не рой другому яму - даже если она омыта слезами!

Ученик увидел, что ему пришло время умереть, и стал спасаться.

Поскольку взгляд Шикльгрубера был носителем отвергнутого им духа грядущего христианства, но - был носителем некоторых его букв; поэтому, когда Аргус ступил своими слезами на волнистую и мутную гладь Ганга и приготовился пойти по ней - это все уже было вполне бесполезно! Мы ничего не знаем о мире вне его отношения к человеку, но мы узнаем и отказываемся понимать - ради того, чтобы знать; Шиклюгрубер (как и ученик) тоже думал, что кое-что уже знает, и дальше будет знать больше.

Он не удивился, что слезы Аргуса не текут, но ступают. Он не удивился и тогда, когда слезы Аргуса споткнулись о его взгляд: представьте, по воде бежит водомерка - предъявляя свою малую меру ВСЕЙ воде и видя только разбегающиеся от ее ног круги - как частичный ученик споткнулся о равный ему (при чем тут зло и добро?) частичный взгляд и стал тонуть и растворяться в том, что неизмеримо больше любого взгляда...

Ученик опомнился (или забылся - забыл обо всем, и вспомнил о своей частности) и бросился, уже почти растворяясь (а ведь ясное солнышко так и не успело его высушить) в мутной воде к берегу, где его ждали джунгли - они тоже умеют бродить (вот как бродит vina veritas; вот как бродит за Орфеем Эвридика - дабы он неизбежно оглянулся); ученик опомнился и успел встретиться лицом к лицу с понятными ему Собаками...

Здесь-то они на него хором набросились и всего (не высушенного и не растворившегося) выпили и заплакали о нем. А взгляд Шикльгрубера (вспомним, пребывавшего в одной из деревень, не имеющих отношений с городом) споткнулся о Диких Собак; так субмарина нашла себе союзника на суше: оставалось решить, что делать с городом, если его придется делить, а он окажется и неразделен, и не слиянен?

Это тоже был вопрос всех ответов.
Тому, кто хочет упрекнуть утро сражения в темнотах полуденного затмения и невнятности смысла, следует заглянуть в свой внутренний мир: достаточно ли там светло? Но есть во всей этой смутности одна непреложная вещь и аксиома, которую следует почитать одушевленной: из любого начала (даже если это всего лишь сражение) ничего не выйдет, если оно будет неверно начато; прежде всего из такого неверного начала выйдет очередной рьяный и даже ражий ученик.

Парацельс в своем одиноком подвале (ибо довольно на город одного Парацельса; Ребенок же в городе всегда один) начал (отправив ученика) свое утро неверно, но - он поступил много больше себя, составив своего Аргуса из человеческих слез; он, поверяющий просторную гармонию ритма алгеброй скудного рассудка, совершил подлинное открытие именно так, как все его и совершают - совершив плагиат!

Он считал эти слезы с хаотического ритма джунглей (в которых слезилось дождями множество деревень) и составил из них ученика: и вот теперь глаза многих и многих Собак тоже слезились, и их зрение преломлялось в слезах; теперь и Magna Bestia видела (скользя зрением вдоль преломившегося луча), что прежде она воспринимала джунгли точно так, как они к ней относились...

Теперь она начинала понимать тот смысл отношений города и джунглей, в котором множество смыслов и отношений; прежде она хотела покуситься на город и не оставила этой напрасной затеи, но - убедилась в том, что ее напрасная затея обречена на успех: она уже стала проигравшим победителем - и она заранее оплакивала свою невозможную и уже одержанную победу!

Вот так, все в молчаливых слезах, ее Собаки и двинулись к городу.

Дерзкая субмарина, ища себе большей сакральности (полагая ее даже не в захвате или уничтожении города, но - в той первоначальной немоте, которая пролегает между малыми немотами, пролегшими между отдельными деяниями), мудро осталась на месте; она тихо покачивалась на тихих и мутных волнах и ожидала своей очереди...

Ибо всякое явление существует в очередности ритма.
Пока еще шел этот короткий обмен любезностями между Парацельсом (посредством ученика) и Magna Bestia (посредством Собак и с незначительной примесью Шикльгрубера), и он действительно только казался продолжительным и значительным (даже канувшие во Второй Мировой полсотни миллионов не придали происшедшему веса), окончилось и другое незначительное непонимание...
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconХулио Мелара «У нас есть время для успеха»
Время (time) = т (Talant — талант) + I (Information — информация) + m (Motivation — мотивация) + e (Enthusiasm — энтузиазм)
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconРик такой, какой он есть на самом деле
На следующий день, 21. 12. 2011, во 2-й половине дня после работы заехали с коллегой на машине в рик на Литейном 22, чтобы получить...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconВы когда нибудь задумывались, для чего нам дана жизнь? Мы принимаем...
Нет. Вы думаете, так будет проще, нет меня, значит, нет проблем. Ерунда. Конечно же, быть сильнее, найти в себя силы бороться сложнее,...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconВы когда нибудь задумывались, для чего нам дана жизнь? Мы принимаем...
Нет. Вы думаете, так будет проще, нет меня, значит, нет проблем. Ерунда. Конечно же, быть сильнее, найти в себя силы бороться сложнее,...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconДжулиана Маклейн Цвет небес "Вся жизнь проносится перед глазами, когда умираешь "
Когда кажется, что хуже уже быть не может, машину Софи заносит на обледенелой дороге, и она падает в замерзшее озеро. Там, в холодной...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconАнри Барбюс Нежность
Поэтическая история в письмах “Нежность” — напоминает, что высшей ценностью любого общества остается любовь, и никакие прагматические,...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconВата Питта Капха Результат Sheet 1: Вата
Вас интересует положение вещей в настоящее время. Здесь и сейчас вот девиз, которым вы должны руководствоваться. Отвечайте откровенно...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconПервобытность Древний Восток Античность Средние Века Возрождение Новое Время Новейшее Время
...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconПервобытность Древний Восток Античность Средние Века Возрождение Новое Время Новейшее Время
...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconПервобытность Древний Восток Античность Средние Века Возрождение Новое Время Новейшее Время
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница