В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное


НазваниеВ ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное
страница1/10
Дата публикации26.06.2013
Размер0.93 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
в ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам - в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное принадлежим самому ритму!
николай бизин
УТРО СРАЖЕНИЯ

в то время можно было обойтись без чего угодно,

даже без кроличьей лапки, но -

было бы приятно почувствовать ее в кармане!
х. или nomen omen
Милый мальчик, я опять расскажу тебе страшную сказку о недалеких, но старинных временах: в эти самые времена мы с тобой могли жить на берегах мутной реки Ганг и никогда не плавали по мутной реке Амазонке; в эти самые времена на берегу Амазонки была прекрасная ночь! И все шло хорошо (а вот действительно ли ХОРОШО идти к утру по берегу мутной реки?), но - шло лишь какое-то свое (или уже чужое) время; и все бы так и шло, мой милый мальчик, но - лишь до тех самых пор, пока волшебство ритма не переместило нас поближе к Индостану и даже поболее того: на одну из его покрытых буйной зеленью равнин.

Когда-то (еще в своих недалеких временах) мы охотно ставили выше себя любой мир древности и никогда - грядущий; теперь эти времена отдалились, и мы охотно превозносим будущую (я бы даже сказал - тропическую) сладость своего будущего и заранее им наслаждаемся - позабыв, что только отец не завидует таланту сына! Следовательно: мы перестаем быть родителями своим детям.

В те недалекие времена было много свершений, но - как мало из свершившегося было записано! Но и это НЕ СТРАШНО в моей сказке и даже не то, что спасено было из записанного ничтожно мало: в те недалекие времена не принято было заговаривать о тропах, которые ведут не к вещам рассудка, а к его вещему - потому Бог с ним, с утраченным! Страшно то, что к утраченному приходится возвращаться, а это на деле вполне бессмысленно: недалекие и старинные времена - когда мы уже вернулись - всегда недалеки.

В эти самые времена на берегу мутной реки Амазонки была прекрасная ночь.

В эти самые времена неподалеку от мутной реки Ганг (не знаю, сбрасывали ли уже тогда в нее полусожженные трупы усопших - или все еще только предстояло?) расположился человеческий город, в котором совсем не было (или - мои современники не обнаружили его полусожженных останков!) никакого оружия - или попросту мои дотошные до омерзения современники просто-напросто не смогли обнаружить самого города? Но жители города не были беззащитны, как (предположим) херувимы, и это было значимо.

Ибо сегодня к городу приближалось утро сражения.

Милый мальчик, я действительно рассказываю тебе страшную сказку, в которой утро сражения приближается к безоружному городу: посмотри - оно уже приблизилось и (словно румянцем стыда) заалело зарей... Утро (или розовокрылая богиня Эос) приблизилось к городу и увидело город; милый мальчик, видел ли ты когда белую ночь Санкт-Петербурга? И вот еще...

Ни в коем случае не удивляйся, маленький Друг, что мы с тобой так легко мешаем времена и культуры, пространства и души пространств - зачем удивляться очевидному: в дальнейшем мы смешаем наши с тобой языки и заговорим на языке, которому алфавит пространства и времени будет просто-напросто тесен... Ни в коем случае не удивляйся, а вот пугаться тебе предстоит - ибо как еще угадать направление пути?

Ибо путь всегда в сторону страха: только безотчетная тревога отделяет вещи от вещего!
Именно ступая в сторону своей безотчетной тревоги, утро (но - прежде всего розовокрылая греческая богиня) приблизилось к городу и сразу же заалело зарей: город (как и белые ночи Санкт-Петербурга) по своему был совершенен - то есть он был завершен, и к нему нечего было своего добавлять и ничего своего из него было не убавить... Но утро заглянуло и заалело.

Следует сразу сказать, что помянутый город (как и Санкт-Петербург) был возведен на болоте - впрочем, его болото было чем-то особенным! Оно пролегало меж людей, населявших город; человеку, чтобы населять такой город, надо было быть сильным настолько, чтобы пролагать в пустоте окружившего болота гати человеческой речи - они-то и связывали город между собой, и он никогда не рассыпался! Подобная особенность города разительно отразилась на его планировке.

Вообще в мире, тогда ОКРУЖАВШЕМ этот город со всех сторон, еще не существовало самих понятий «канализация», «водопровод», «мощеные мостовые», «многоэтажность зданий» и «многоэтажность жизни», и даже «мир подземный» понимался всего лишь как погреб, в который помещали урну с прахом (буде ПОЛНОСТЬЮ сгоревший не захочет растворяться в Ганге) усопшего... Так вот, в городе, который был со всех сторон окружен ТАКИМ миром, понятия были ДРУГИМИ, и все вышеупомянутое в городе естественно было.

Город был особенным, и это разительно отразилось на его планировке - его не надо было планировать! Ему было достаточно быть: вот, например, утро заглянуло в него и заалело - и этого тоже оказалось достаточно, чтобы в каждом доме осветились окна и в каждом доме кончилась ночь... И только в одной мастерской, занимавшей весь подвал, некий человек, носивший имя (или - имя носило его в его странствиях) Парацельс, пробовал определить для себя имя Бога.

То, что имя некоего человека никакого отношения не имело ни к наречию ариев, ни к более позднему диалекту санскрита - это отношение имени к человеку в дальнейшем еще себя проявит! А вот то, что утро сражения не заглянуло в подвал человека, проявило себя сразу же: в подвале не было окон, и они не осветились...

В это самое время в другом доме (да и во многих домах) началось утро, и надо было жить (пусть даже так, как Наталье Николаевне после убиенья А. С. - за-ради детей, подобные себяоправдания всегда сыскиваются); кстати, в любом доме города действительно все были дети или как дети, но - в ЭТОМ доме (под которым располагался подвал Парацельса) был только один Ребенок, на которого я стараюсь обратить все (пока ты еще маленький мальчик) твое, о маленький Друг, внимание...

- Ты, брат, у меня такой волшебный день схлопочешь! Немедленно перестань спать наяву, - сказал мистер (или месье - это все равно) Отец, который сам и знать не знал, и ведать не ведал, что произнес не свои слова на не своем (а на шумерском наречии англосаксов) языке; впрочем, цитирование прошлого или будущего было в этом городе в порядке вещей и никогда не считалось чем-то особенным; впрочем (и это - ГЛАВНОЕ) он и не знал, что говорит нечто поболее правды...

- Я не шучу, - продолжил свое цитирование будущего наш громкоголосый и бодрый мистер (или месье) и совсем было собрался на Ребенка взглянуть, но - не успел! Мой маленький Друг, следует ли объяснять, что события уже покатились дальше, и месье Отец за ними уже не поспевал?

Ребенок лежал на спине (если бы он лежал где-нибудь на Британских островах, он обязательно был бы в пижаме) и был совершенно обнажен; Ребенок повернул, не открывая глаз, голову и взглянул на заалевшее утро в окне.

- Ты прав, - сказал ему месье (или мистер) и нежно улыбнулся. - Это октябрь! Он пришел с севера. Там дни как листья, они могут краснеть и опадать...

Подушка давно выскользнула из-под головы Ребенка, и Отец совсем было (в противоречии к своим словам, которые шли не с севера, а от сердца) собрался ее поправить - и подушка поторопилась поправить его намерения: она еще более сморщилась и стала незначительна настолько, что проскользнула у Отца между пальцев...

Больше мы ни о каких подушках не услышим - они попросту не нужны! И ты поймешь, почему.

Ребенок, не глядя, протянул руку и взял лежащую рядом с ним на полу котомку - чтобы положить себе под голову! Отец кивнул:

- Извини, я тороплив...

- Нет, - молча сказал ему Ребенок. - Теперь уже ты прав, ибо в котомке книга.

Отец не двинулся с моста, но - словно бы отстранился и ничего не сказал; он молча прошел мимо Ребенка к окну: его неудовольствие было более чем очевидным - хотя что же случилось странного? Отделить от хрупкой реальности ЧУЖИЕ (и главное - остановленные) мысли СВОИМИ - более чем очевидно; очевидно, что именно в очевидности он и углядел червоточину смысла...

- Нет, - молча сказал, не поворачивая головы, Ребенок.

- Хорошо, что нет, - ответил в голос Отец, как раз в этот миг к окну подходя: ткань занавеси, впитавшая ушедшую ночь и не желавшая вот так сразу с ней расставаться, слегка колыхнулась от движения его ауры; ткань занавеси, быть может, хотела легкого утреннего ветра СНАРУЖИ, но - ощутила телодвижение внутренней души дома и смирилась...

Отец протянул руку и отодвинул занавесь.

- И это октябрь! - сказал он, даже за окно не взглянув, ибо - знал: там царит настоящее болдинское лето: там даже есть (а если и нет - обязательно будут) тенистые аллеи - причем они будут не бунинскими, а аллеями Рахманинова - он знал ЭТО и знал ТО, что сам он никакого отношения к подобным «странствиям смысла» не имеет...

- Но там нет речных камышей и пожелтевших черепиц, прикрывших - от стыда за самих себя - рыхловатый человеческий мозг; там нет раздавленной колесами птицы, полет которой бессмысленно тщатся собрать рыжие муравьи - причем начав как люди: от атомов к позвоночнику! - молча возразил Ребенок...

Отец послушно вернул занавесь на место.

- Зря, - вслух заявил Ребенок и открыл глаза, смотревшие в стену дома, - Зря, ведь там ничего нет.

Признаюсь тебе, маленький Друг, что я никогда и даже навсегда не был ни на сегодняшнем Индостане, ни в долине завтрашней мутной реки Амазонки меня никогда не бывало - не было в том нужды! Но даже мне понятно, что тщиться наново собрать распавшийся полет птицы из высыпавшихся из него перьев или костяка - дело не менее бессмысленное, чем возводить или разрушать Храм на том месте, где когда-нибудь обязательно вырастет Иерусалим...

После такого пояснения более внятно понимается, что и отодвигать, и возвращать на место завесу на своих глазах - то же самое, что ожидать от одного крыла бабочки ВТОРОГО явления: действие сугубо механическое и ничего не приоткрывающее.

Еще тебе признаюсь, маленький Друг! Все происходящее есть речь, которой наши пространства и времена тесны, и я выступаю (причем - в очередности каждого слова) в роли переводчика с этой речи; мне ли бояться, что я когда-либо достигну границ переводимого? Ведь тогда я столкнусь с новой речью и новым народом, которому мой Ребенок только лишь предшествует.

Но Отец, задвинувший занавес, с нежным упрямством объявил:

- Я не шучу! Ты, брат, у меня такой волшебный день схлопочешь.

Мальчик (не перестав быть Ребенком с большой буквы) встал - то есть убрал свои мысли с котомки, в которой находилась книга - и подошел к запахнутому настежь (а ведь так действительно можно сказать) окну... Потом он вернулся и поднял с пола книгу с грубой (вот как на человеческую душу надевают костяк с прочим телом) котомкой.

Но потом он опять вернулся к окну!

Мальчик был маленьким и (если бы он не был Ребенком) даже до подоконника не доставал. Поэтому он положил книгу на пол возле окна и наступил на ее плоть - так ему удалось хоть немного вырасти из своего действительного возраста и выглянуть: он бросил взгляд и (но - для себя самого) признался Отцу:

- Я был не прав. Там есть все.

Потом бесстрастно и нежно (ибо страсть мешает говорить правду; ибо - говорил он ее уже не для себя, а Отцу) признался еще раз:

- День действительно будет волшебным. И я его действительно схлопочу.

Он не испугался, но - уже знал, что хлопоты на них всех (и на него в - первую очередь) свалятся нешуточные; он не испугался, ибо - увидел большую и роскошную бабочку о два крыла: она порхала на виду всего окна и была настолько ВЕЛИКА, что прочертившая свой мимолетный (то есть - мимо нее) полет стрекоза вдруг замерла и зависла...

Эта красивая стрекоза замерла перед красивым Богом.

Потом он представил эту бабочку об одно крыло; потом он еще представил: если бы бабочка взмахивала ногой, шагая и прихрамывая - вот как и мы порхаем мыслью; потом уже не он, а мы с тобой, маленький Друг, представим, как она становится храмом и становится вольтовою дугой! Чем не природа человеческой гениальности, которая всегда (даже порхая) прихрамывает?

- Это не вопрос. Это утверждение, - сказал Ребенок, но - поскольку он сделал это молча - Отец его намерен был не услышать: он хотел радоваться тому октябрю, в котором где-то опадают окрашенные листья...

В какой-то своей мере Отец тоже был Парацельсом, определяющим имя.

- Брат, - спросил у Ребенка Отец. - Что ты увидел в окне?

Но отозвался ему (Ребенок решил не ответить) маленький мальчик:

- Я вижу город, ПОСРЕДИ которого замерли бабочка и стрекоза.

Тогда Отец попробовал строго-настрого наказать своему сыну:

- Слезь с книги. Она хранит знания, о которые люди когда-нибудь обопрутся, но - не ногами...

Ребенок, перестав играть в мальчика, был при этом немного удивлен:

- Все эти Колоссы Родосские и прочие пирамиды с их канализацией и водопроводом, все эти ренессансы прошлого в будущем - с их полетом хромающей мысли - все это уже БУДЕТ определено и как удаление (дабы извлечь из naufragar - причем действительно «наивно»!) лишнего, дабы - ИЗВЛЕЧЬ из тупой глыбы какого-никакого идола, и - еще будет определено как «стоять на плечах титанов»; не правда ли, и то, и другое абсурдно.

Отец тоже был немного удивлен, причем не тем, что Ребенок говорит на не существующей (ей еще только предстояло обучиться звенеть бронзой) латыни; Отец был удивлен тем, что он уже удивлен не много.

Природу и идею природы нельзя разобщать без того, чтобы не разрушить самого разобщения - это тоже абсурд: как раз в этот миг Парацельс почему-то решил, что ему наконец-то удалось определить то, что и определяет, и - не определяет его самого! Но Парацельс почему-то решил, что он умеет решать.
В своей мастерской, занимавшей весь подвал одного из домов города, в который только что заглянуло утро сражения, Парацельс на время перестал определять имя Бога и определил для себя имя города: «Speculum aureum», ибо - ему (то есть городу) неизбежно предстояло возложить на себя (Парацельс полагал город целым «я», но - состоящим из таких домов, в каждом из которых свой подвал: в каждом из которых подвалов можно что-либо отдельное ОПРЕДЕЛЯТЬ!) некое еще неопределенное Gesta Regum...

Слава Богу, что пока что он был только в своей мастерской!

На первый (прямо скажу) и очень взыскательный взгляд Парацельса причины человеческого страдания были весьма многообразны и ни в коей мере не заключены (и здесь он был трижды прав - становясь почти Трисмегистом) в священных правах человека пользоваться достижениями хромающего человеческого гения: правом на падение Пизанской башни и правом на искру между кремнием и ветошью, правом быть свободным и счастливым, правом убивать во имя своих прав и не менее важным правом самому быть убитым...

В своей мастерской, занимавшей весь подвал одного из домов города, который давно и сам по себе снял с себя пурпур любого gesta власти - именно поэтому Парацельс хорошо понимал, что когда-либо (он еще не видел, что утро сражения уже сегодня заглянуло в его «сегодня») и ему предстоят нешуточных хлопоты - одинокий мужчина Парацельс горько жалел, что у него никогда не было биологического сына, могущего стать учеником...

Ибо - единственный Ребенок в городе был готов учиться, но - в учителях не нуждался и учеником быть не мог! Зато Парацельс (единственный из жителей, себя от них отделяющий), даже не зная, что сражение уже фактически началось, и (предполагая, что оно всего лишь когда-нибудь наступит) знал ГЛАВНОЕ: с кем предстоит сражаться городу.

Более того, он (всегда - и не метафорически! - заключенный в подвале «группового» сознания города) собирался героически выступить на его стороне; более того, он даже не надеялся, что хоть какая-то часть мифического «группового сознания» благосклонно это заметит, поскольку - себя он чтил как отдельного от группы сознаний; поскольку - не владея всеми языками, он пользовался их эрзацем: смешивал в колбе (и каббале) своей головы немногие обрывочно известные ему наречия...
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconХулио Мелара «У нас есть время для успеха»
Время (time) = т (Talant — талант) + I (Information — информация) + m (Motivation — мотивация) + e (Enthusiasm — энтузиазм)
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconРик такой, какой он есть на самом деле
На следующий день, 21. 12. 2011, во 2-й половине дня после работы заехали с коллегой на машине в рик на Литейном 22, чтобы получить...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconВы когда нибудь задумывались, для чего нам дана жизнь? Мы принимаем...
Нет. Вы думаете, так будет проще, нет меня, значит, нет проблем. Ерунда. Конечно же, быть сильнее, найти в себя силы бороться сложнее,...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconВы когда нибудь задумывались, для чего нам дана жизнь? Мы принимаем...
Нет. Вы думаете, так будет проще, нет меня, значит, нет проблем. Ерунда. Конечно же, быть сильнее, найти в себя силы бороться сложнее,...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconДжулиана Маклейн Цвет небес "Вся жизнь проносится перед глазами, когда умираешь "
Когда кажется, что хуже уже быть не может, машину Софи заносит на обледенелой дороге, и она падает в замерзшее озеро. Там, в холодной...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconАнри Барбюс Нежность
Поэтическая история в письмах “Нежность” — напоминает, что высшей ценностью любого общества остается любовь, и никакие прагматические,...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconВата Питта Капха Результат Sheet 1: Вата
Вас интересует положение вещей в настоящее время. Здесь и сейчас вот девиз, которым вы должны руководствоваться. Отвечайте откровенно...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconПервобытность Древний Восток Античность Средние Века Возрождение Новое Время Новейшее Время
...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconПервобытность Древний Восток Античность Средние Века Возрождение Новое Время Новейшее Время
...
В ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам в то самое время, когда «время уже не то», и на самом деле возвышенное iconПервобытность Древний Восток Античность Средние Века Возрождение Новое Время Новейшее Время
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница