Аристотель об истине


Скачать 173.36 Kb.
НазваниеАристотель об истине
Дата публикации17.06.2013
Размер173.36 Kb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Философия > Документы

Аристотель об истине



Прежде определим, что такое истинное и ложное. А именно: говорить о сущем, что его нет, или о не-сущем, что оно есть, – значит говорить ложное; а говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, – значит говорить истинное.

Тот, кто утверждает, что все истинно, делает истинным и утверждение, противоположное его собственному, и тем самым делает свое утверждение не-истинным (ибо противоположное утверждение отрицает его истинность); а тот, кто утверждает, что все ложно, делает и это свое утверждение ложным.

«Ложное» означает то, что ложен предмет, и это потому, разное на деле не связано между собой или не может быть объединено (например, когда го­ворят, что диагональ соизмерима или что ты сидишь: первое из них ложно всегда, второе – иногда, ибо они не-сущее и таком (различном) смысле; ложнo также то, что хотя и существует, однако по природе таково, что кажется или не таким, каково оно есть, или тем, что оно не есть; например, теневой рисунок и сновидения: ведь они что-то есть, но не то, представление о чем они вызывают. Итак, вещи называются ложными в этом значении или пото­му, что они не существуют, или потому, что вызываемое ими представление есть представление о несуществующем.

Ложная же речь, поскольку она ложна, относится к несуществующему; поэтому всякая ложная речь относится к чему-то отличному от того, о чем она истинна (например, речь о круге ложна относительно треугольника).

Аристотель. Метафизика // Соч.: В 4 т. – М., 1976. – Т.1. –С.177.

Поппер



«Что есть истина?» – в этом вопросе, произносимом тоном убежденного скептика, который заранее уверен в несуществовании ответа, кроется один из источников аргументов, приводимых в защиту релятивизма. Однако на вопрос Понтия Пилата можно ответить просто и убедительно, хотя такой от­вет вряд ли удовлетворит нашего скептика. Ответ этот заключается в сле­дующем: утверждение, суждение, высказывание или мнение истинно, если, и только если, оно соответствует фактам.

Что же, однако, мы имеем в виду, когда говорим о соответствии вы­сказывания фактам? Хотя наш скептик, или релятивист, пожалуй, скажет, что на этот второй вопрос так же невозможно ответить, как и на первый, на самом деле получить на него ответ столь же легко. Действительно, ответ на этот вопрос нетруден – и это не удивительно, особенно если учесть тот факт, что любой судья предполагает наличие у свидетеля знание того, что означает истина (в смысле соответствия фактам). В силу этого искомый ответ оказы­вается почти что тривиальным.

В некотором смысле он действительно тривиален. Такое заключение следует из того, что, согласно теории Тарского, вся проблема заключается в том, что мы нечто утверждаем или говорим о высказываниях и фактах, а также о некотором отношении соответствия между высказываниями и фактами, и поэтому решение этой проблемы также состоит в том, что нечто утвер­ждается или говорится о высказываниях и фактах, а также о некотором от­ношении между ними. Рассмотрим следующее утверждение.

Высказывание «Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15» соответст­вует фактам, если, и только если, Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15.

Когда вы прочтете эту фразу, первое, что, по всей вероятности поразит вас, – что ее тривиальность. Однако не поддавайтесь обманчивому впечатлению. Если вы вглядитесь в нее вновь, и на этот раз более внимательно, то увидите, что в ней говорится (1) о высказывании, (2) о некоторых фактах и (3) что эта фраза поэтому задаст вполне ясные условия, выполнения которых следует ожидать, если мы хотим, чтобы указанное высказывание соответствовало указанным фактам.

Тем же, кто считает, что набранная курсивом фраза слишком тривиальна или слишком проста для того, чтобы сообщить нам что-либо интересное, следует напомнить уже упоминавшееся обстоятельство: поскольку каждый (пока не начинает задумываться над этим) знает, что имеется в виду под ис­тиной или соответствием с фактами, то наше пояснение этого должно быть и некотором смысле тривиальным делом.

Продемонстрировать правильность идеи, сформулированной в набранном курсивом фразе, можно при помощи следующей фразы:

Сосланное свидетелем заявление «Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15.» истинно, если, только если, Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15.

Очевидно, что и эта набранная курсивом фраза достаточно тривиальна. Тем не менее в ней полностью приводятся условия для применения предиката «истинно» к любому высказыванию, произнесенному свидетелем.

Возможно, что для некоторых более приемлемой покажется следующая формулировка нашей фразы: Сделанное свидетелем заявление «Я видел, как Смит входил в ломбард чуть позже 10.15» истинно, если, и только если, свидетель видел, как Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15.

Сравнивая третью набранную курсивом фразу со второй, нетрудно увидеть, что во второй из них фиксируются условия истинности высказывания о Смите и его действиях, тогда как в третьей – условия истинности высказывания о свидетеле и его действиях (или о том, что он видел). Таково единственное различие между этими двумя фразами: и та, и другая формулируют полные условия истинности для двух различных высказывании, заключенных в кавычки.

Основное правило дачи свидетельских показаний состоит в том, чтобы очевидцы события ограничивали свои показания только тем, что они действительно видели. Соблюдение этого правила иногда может помочь судье отличить истинное свидетельство от ложного. Поэтому можно сказать, что третья фраза имеет некоторые преимущества по сравнению со второй с точки зрения поиска истины и ее обнаружения.Однако для наших настоящих целей важно не смешивать вопрос реаль­ного поиска и обнаружения истины (то есть эпистемологический или методологический вопрос) с вопросом о том, что мы имеем и виду или что мы наме­реваемся сказать, когда говорим об истине или о соответствии фактам (логическая или онтологическая проблема истины). С точки зрения этою второго вопроса третья набранная курсивом фраза не имеет никаких преимуществ по сравнению со второй набранной курсивом фразой. В каждой из этих фраз формулируются полные условия истинности входящих в них высказываний.

Следовательно, во всех трех случаях мы получаем совершенно одина­ковый ответ на вопрос: «Что есть истина?» Однако ответ этот дается не в прямой форме, а при помощи формулировки условий истинности некоторого высказывания, причем в каждой из рассматриваемых фраз эти условия формулируются для разных высказываний.

^ Поппер К. Факты, нормы и истина: дальнейшая

критика релятивизма // Поппер К. Логика и рост

научного знания. – М., 1983. – С. 379-382.

Соловьев


Истина сама по себе – то, что есть, в формальном отношении – соответ­ствие между нашею мыслью и действительностью. Оба эти определения представляют И. только как искомое. Ибо, во 1-х, спрашивается, в чем со­стоит и чем обусловлено соответствие между нашею мыслью и ее предметом, а во 2-х, спрашивается, что же в самом деле есть? Первым вопросом о кри­терии И., или об основаниях достоверности, занимается гносеология, или учение о познании; исследование второго – о существе И. – принадлежит ме­тафизике...

Ложь – в отличие от заблуждения и ошибки – обозначает сознательное и потому нравственно предосудительное противоречие истине. Из прилагательных от этого слова безусловно дурное значение сохраняет лишь форма лживый, тогда как ложный употребляется также в смысле объективного не­совпадения данного положения с истиной, хотя бы без намерения и вины субъекта; так, лживый вывод есть тот, который делается с намерением обма­кнуть других, тогда как ложным выводом может быть и такой, который делается по ошибке, вводе в обман самого ошибающегося. В нравственной философии имеет значение вопрос о Л. необходимой, т. е. о том, позволительно или непозволительно делать сознательно несогласные с фактической действительностью заявления в крайних случаях, например, для спасения чьей-ни­будь жизни. Этот вопрос неосновательно смешивается иногда с вопросом о позволительности худых средств для хороших целей, с которым он имеет только кажущуюся связь. Вопрос о необходимости Л. может быть решен на следующем основании. Нравственность не есть механический свод различных предписаний, безотносительно обязательных в своей отдельности. С материальной стороны нравственность есть проявление доброй природы; но человек, по природе добрый, не может колебаться между нравственным интересом спасти ближнего и нравственным интересом соблюдать фактическую точность в своих показаниях; добрая натура исключает склонность ко Л. или лживость, но в данном случае лживость не играет никакой роли. Со стороны формальной нравственность есть выражение чистой воли; но соблюдение внешнего соответствия между словами и фактом в каждом единичном случае, независимо от его жизненного смысла и с пожертвованием действительных нравственных обязанностей, вытекающих из данного положения, – есть выражение не чистой воли, а только бездушного буквализма. Наконец, со стороны окончательной цели нравственности есть путь к истинной жизни, и ее предписания даются человеку для того, «чтобы он жив был ими»; следовательно, жертвовать человеческой жизнью для точного исполнения отдельного предписания – есть внутреннее противоречие и не может быть нравственным.

Соловьев В.С. // Энц. словарь Ф.А. Брокгауза и

И.А. Ефрона. – С.-Пб. – 1910.
Наука объясняет существующее. Данная действительность еще не есть истина. Исходный пункт науки: истина есть, но не есть «это». Ум не удовлетворяется действительностью, находя ее неясною, и ищет того, что не дано, чтобы объяснять то, что дано. Ум считает мир неверною, неразборчивою копией того, что должно быть. Наука постоянно восстанавливает подлинный вид вещей, когда объясняет их. Объяснение действительности, причем, ум довольствуется легкими поправками, а требует исправлений радикальных, всегда перехватывая за то, что просто есть, за факт. Факт, как таковой, есть для ума нечто грубое, и примириться с ним он не может. Чтобы ум признал факт ясным, прозрачным, нужно коренное его изменение; нужно чтобы он перестал быть только фактом, а сделался истиной. Таким образом, деятельность нашего ума определяется: 1) фактическим бытием как данным и 2) истиной, которая есть предмет и цель ума, то, что является как его идея действительность чего есть искомое. Без данного искомого, без факта и идеи истины немыслима деятельность ума как процесс. С одной стороны, имеем реальный, но не разумный факт, с другой – разумную, но еще не реализованную идею истины. Нужно, чтобы данное отвечало искомому. Несоответствие данного искомому есть причина деятельности ума. Совпадение данного с искомым есть цель деятельности ума. Если бы ум ограничивался восприятием данного, ему нечего было бы делать; он не сознавал бы своей задачи, и человек снизошел бы до бессмысленности животного. Если бы ум уже владел полнотой истины, задача была бы выполнена, и для человека не было бы иного состояния, кроме абсолютною покоя божества. Настоящая же, человеческая деятельность ума обусловлена тем, что он, сначала обладая истиной как только субъективной идеей, стремится обратить ее в объективно-действительную.

Искомое – истина – является для ума первоначально как субъективная идея, как мысль. Ум сталкивается с фактами. Они противоречат мысли и этим уже доказывают свою объективную действительность и силу. Против этой силы факта ума выступает, вооруженный своей мыслью...

Соловьев В.С. Лекции по истории философии за 1880-1881гг.// Вопросы философии. 1989. №6. С.76.
ПИРС

Всякий, кому доводилось заглядывать хотя бы в один из современных трактатов по логике [1], несомненно вспомнит, что понятия различаются, с одной стороны, как ясные и темные , а с другой - как отчетливые и смутные. Эти два различения путешествуют по книжкам уже в течение почти двух веков без всяких изменений и уточнений и вообще воспринимаются логиками как неприкосновенное сокровище их учения.

Ясная идея определяется как идея, схваченная таким образом, что она будет распознана среди других, и никакая другая идея не будет ошибочно принята за нее. Если идея в этом смысле не “ясна”, то говорят, что она “темная”.

Отчетливая идея определяется как идея, в которой не содержится ничего неясного. Здесь употреблены специальные термины: под содержанием идеи логики понимают то, что содержится в ее определении. Поэтому, согласно их точке зрения, идея отчетлива, когда мы можем знать ее точное определение в абстрактных терминах. На этом профессиональные логики и заканчивают обсуждение предмета. И я бы не беспокоил читателя пересказом этих положений, если бы не открывался разительный пример того, как логики сумели проспать целые эпохи интеллектуальных движений, равнодушно игнорируя всю изобретательность современного мышления и не помышляя даже во сне приложить его уроки к делу усовершенствования логики. Легко показать, что учение, согласно которому только осведомленное применение и абстрактная отчетливость идей приводят к совершенному пониманию, находит свое истинное место в философских воззрениях, давным-давно канувших в Лету. И пора, наконец, сформулировать метод достижения более совершенной ясности мысли, которую мы наблюдаем и которой восхищаемся у мыслителей нашего времени.

Книга истории еще не прочитана до конца, и мы не можем знать, приобретут ли, в конце концов, народы [с избыточно богатыми языками] преимущество над народами, чьи идеи немногочисленны (как и слова их языков), но которые владеют этим немногим с подлинным и удивительным мастерством. Что касается отдельного человека, то нет сомнений, что немногие, но ясные идеи стоят гораздо дороже, нежели большое количество путаных. Впрочем, молодого человека едва ли удастся склонить к пожертвованию большей частью своих идей ради спасения остальных, да и с путаницей в голове не разглядишь необходимость в такой жертве. Ему можно только посочувствовать, как мы сочувствуем людям с врожденным уродством. Время может помочь ему, но интеллектуальная зрелость с ее заботой о ясности приходит довольно поздно. Кажется, что сама природа неблагосклонна к нам, поскольку ясность приносит меньше пользы человеку состоявшемуся, по большей части уже поплатившемуся за свои ошибки, чем тому, чья дорога еще впереди. Ужасно наблюдать, как одна неясная идея, одна бессмысленная формулировка, забравшаяся в голову юноши, действует как тромб, препятствующий питанию мозговых клеток и обрекающий свою жертву на истощение, несмотря на избыток интеллектуальных сил и прямо посреди интеллектуального изобилия. Многие годами носились, как с любимым коньком, со смутной тенью идеи, слишком бессмысленной даже для того, чтобы можно было ее определить как ложную. Тем не менее они были страстно в нее влюблены, нянчились с ней день и ночь, и отдали ей свои силы и жизнь, оставляя ради нее всякие другие заботы, пока она не стала плоть от их плоти и кость от их кости. А потом одним прекрасным утром они проснулись - а ее нет, исчезла, как прекрасная Мелюзина из легенды, а вместе с ней - смысл всей жизни. Я сам знал такого человека. И кто знает, сколько судеб искателей квадратуры круга, метафизиков, астрологов и прочих, отражается в этой старой немецкой истории.

Принципы, изложенные в первой части, ведут нас к методу достижения ясности мысли - ясности более высокого порядка, чем “отчетливость” логиков. Выше уже было отмечено, что деятельность мысли возбуждается посредством сомнения и находит свое завершение в достигаемом веровании. Таким образом, производство верования есть единственная функция мышления. Впрочем, для моих целей это слишком сильные слова. Это как если бы я описывал явление под интеллектуальным микроскопом. Сомнение и верование в обычном словоупотреблении отсылают к религиозным и другим важным спорам. Но здесь я использую слова для обозначения начала всякого вопроса, великого или малого, и его разрешения. Если, например, в вагоне конки я открываю кошелек и обнаруживаю там пятицентовую монету и еще пять медяков, то пока пальцы тянутся к монетам, я решаю, как заплатить. Назвать свою проблему Сомнением, а решение - Верованием, было бы, конечно, неуместным употреблением слов. Тем не менее, рассмотрев вопрос немного пристальнее, мы убедимся, что существует, по крайней мере, колебание - расплатиться пятицентовиком или медью (так оно и должно быть, если я не действую согласно приобретенной привычке). И хотя “раздражение” здесь тоже слишком сильное слово, все же наличествует некоторое небольшое напряжение умственной активности, необходимой для принятия решения.

Каково бы ни было происхождение сомнения, оно стимулирует активность мышления, которая может быть слабой или сильной, спокойной или бурной. Образы быстро мелькают в сознании, одни быстро перетекают в другие, пока наконец - через долю секунды, через час, через долгие годы - все не кончается, и мы не обнаруживаем, что приняли решение действовать определенным образом в обстоятельствах, вызывавших наши колебания. Другими словами - мы достигли верования.

Верование имеет три свойства. Первое: верование есть что-то, что мы осознаем. Второе: оно прекращает раздражение, вызванное сомнением. Третье: оно влечет установление правил действия, или, короче говоря, привычек. По мере того как верование прекращает раздражение, которое и является побудительным мотивом деятельности мышления, напряжение спадает, и мышление приходит к покою. Но поскольку верование есть правило деятельности, применение которого влечет дальнейшие сомнения и дальнейшее мышление, постольку точка покоя есть новая точка начала для мышления. Вот почему я позволил себе назвать ее покоем мышления, хотя мышление по существу есть деятельность. Окончательный “результат” мышления - упражнение нашей воли, в которой мышление уже больше не задействовано. Но верование - это только стадия в ментальном процессе, плод нашей природы как мыслящих существ, влияющих на будущее мышление.

Сущность верования - установление привычки. И разные верования дают начало разным видам деятельности.

Мы будем надежно защищены от всей этой софистики, если осознаем, что вся функция мышления состоит в произведении привычек, [определяющих] действия. И все, что связано с мышлением, но безразлично к этой цели, есть только пена на [поверхности] мышления, но не его часть. Если устанавливается единство ощущений, которое не имеет отношения к тому, как мы будем действовать в данном случае - например, как в случае прослушивания музыкальной пьесы, - то мы ведь не называем это мышлением. Чтобы выяснить значение мышления, мы должны просто определить, какие привычки деятельности оно производит, поскольку то, что вещь “значит” - это привычки, которые она вызывает, а отождествление привычки зависит от того, как она приводит нас к действию, - но не просто при тех обстоятельствах, при которых она возникает, а при всех тех, которые могут случиться.
Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными //Вопросы философии. 1996. №12. С.120-124.

Людвиг ВИТГЕНШТЕЙН. О достоверности (фрагмент)
83. Истинность определенных эмпирических описаний относится к нашей системе референций.

84. Мур говорит: он знает, что Земля существовала задолго до его рождения. И в таком виде это кажется его высказыванием о своей собственной особе, но плюс к тому – и о физическом мире. С философской же точки зрения интересно не то, знает ли Мур одно или другое, а – что и как может быть познано. Если бы Мур сообщил нам, что он знает расстояние между известными звездами, то отсюда можно бы было заключить, что он провел особые исследования, и тогда захотелось бы узнать, что это за исследования. Но Мур выбирает именно тот случай, где все мы, по-видимому, знаем то же, что и он, будучи не в состоянии сказать, каким образом…

86. Что, если в предложении Мура «Я знаю» заменить на «Я непоколебимо убежден»?

87. Нельзя ли утвердительное предложение, способное функционировать в качестве гипотезы, использовать и как принцип исследования и действия? То есть нельзя ли просто отвести от него сомнение, не прибегая к какому-то явно сформулированному правилу? Принять его как нечто само собой разумеющееся, что никогда не ставилось под сомнение, возможно, даже никогда явно и не выражалось.

88. Можно, например, сориентировать все наши изыскания так, чтобы с помощью определенных явно сформулированных предположений устранять всякие сомнения. Они бы оказались на обочине пути, по которому движется исследование.

89. Так и тянет сказать: "Все говорит за и ни что против того, что Земля существовала задолго до моего рождения..." А разве я не мог бы все-таки верить в противоположное? Но в чем бы практически проявилась эта вера? Возможно, кто-то скажет: "Дело не в этом. Вера есть то, что она есть, имеет ли она какие-нибудь практические применения или не имеет". Полагают, будто вера - всегда одна и та же установка человеческого духа. (…)

91. Когда Мур говорит: он знает, что Земля существовала до человека, - то большинство из нас согласится с тем, что она существовала так долго, и поверит тому, что он в этом убежден. Но есть ли у него вместе с тем веские основания для такого убеждения? Ибо если их нет, то он, несмотря ни на что, этого не знает.

92. Но вот вопрос: " Могут ли у кого-то быть веские основания верить в то, что Земля возникла лишь незадолго до его рождения? " - Допустим, ему все время говорили бы это, - были бы у него достаточные основания сомневаться? Люди верили, что они могут вызвать дождь; почему бы не привить какому-нибудь королю веру в то, что мир начался вместе с ним? И вот, сойдись Мур и этот король вместе и начни дискутировать, смог ли бы Мур действительно доказать, что его вера истинна? Я не говорю, что Мур не смог бы обратить короля в свою веру, но это было бы своего рода изменением образа мысли: король был бы вынужден рассматривать мир иначе.

Поразмышляй о том, что в правильности некоего воззрения людей не раз убеждала его простота или симметрия, склонявшая перейти к этому воззрению. В таком случае, к примеру, просто говорят: "Так должно быть".

93. Предложения, утверждающие, что Мур «знает» нечто, носят такой характер, что трудно себе представить, почему кто-то должен верить в обратное. Например, предложение, что Мур всю свою жизнь провел на Земле, не отдаляясь от нее на большое расстояние. – И опять-таки вместо Мура я могу здесь говорить о самом себе. Что могло бы привести меня к вере в обратное? Либо некое воспоминание, либо то, что мне сказали. – Все, что я видел или слышал, убеждает меня в том, что ни один человек никогда не удалялся далеко от Земли. Ничто в моей картине мира не свидетельствует об обратном.

94. Но я обрел свою картину мира не путем подтверждений ее правильности, и придерживаюсь этой картины я тоже не потому, что убедился в ее корректности. Вовсе нет: это унаследованный опыт, отталкиваясь от которого я различаю истинное и ложное.

95. Предложения, описывающие эту картину мира, могли бы входить в своего рода мифологию. А их роль подобна роли правил игры; игру же можно освоить чисто практически, не зазубривая никаких эксплицитных правил.

96. Можно было бы представить себе, что некоторые предложения, имеющие форму эмпирических предложений, затвердели бы и функционировали как каналы для незастывших, текучих эмпирических предложений; и что это отношение со временем менялось бы, то есть текучие предложения затвердевали бы, а застывшие становились текучими.

97. Мифология может снова прийти в состояние непрерывного изменения, русло, по которому текут мысли, может смещаться. Но я различаю движение воды по руслу и изменение самого русла; хотя одно от другого и не отделено сколько-нибудь резко.

98. …Но что верно, то верно: то же самое предложение в одно время может быть истолковано как подлежащее проверке опытом, а в другое – как правило проверки.

99. И берег той реки частично состоит из скальных пород, не подверженных изменению или изменяющихся лишь незначительно, а частично из песка, который то здесь, то там вымывается и оседает.

100. Истины, о коих Мур говорит, что он их знает, вообще говоря, таковы, что если их знает он, то и мы все их знаем.

101. К ним можно было бы отнести, скажем, такое предложение: «Мое тело никогда не исчезало и не появлялось спустя какое-то время вновь».

102. Разве я не мог бы поверить, что однажды, сам того не зная, возможно, в бессознательном состоянии я был унесен далеко от Земли – и даже что другие люди знают об этом, но не говорят мне? Но это совсем не встроилось бы во все остальные мои убеждения. Нет, систему этих убеждений я бы описать не смог. Тем не менее мои убеждения все же образуют некую систему, некое строение.

103. Если же сказать: «Моим неколебимым убеждением является то, что…», - то в нашем случае это означает также, что я пришел к своему убеждению, не следуя сознательно определенному ходу мысли, но что оно так закрепилось во всех моих вопросах и ответах, что стало для меня непреложным. (…)

105. Всякое испытание, всякое подтверждение и опровержение некоего предположения происходит уже внутри некоторой системы. И эта система не есть более или менее произвольный и сомнительный отправной пункт всех наших доказательств, но включена в самую суть того, что мы называем доказательством. Эта система не столько отправной путь, сколько жизненная стихия доказательств.

106. Допустим, некий взрослый сказал ребенку, что он побывал на Луне. Ребенок пересказывает это мне, я же утверждаю: это всего лишь шутка; человек не был на Луне; никто и никогда не был на Луне; Луна далеко-далеко от нас, и туда невозможно подняться или долететь. - Если ребенок все же настаивает, говоря, что, возможно, все-таки есть какой-нибудь способ туда добраться, но только я о нем не знаю и т.д., - что я мог бы ему ответить? Что я мог бы ответить взрослым представителям какого-нибудь племени, верящим в то, что люди иногда посещают Луну (таким образом, возможно, они толкуют свои сновидения), признавая, правда, что нет обычных средств подняться или долететь туда? - Но обыкновенно ребенок не очень привязывается к подобному верованию, и его вскоре убеждает то, что мы ему говорим всерьез.

107. Разве это в целом не похоже на то, как ребенку внушают веру в Бога или же в то, что никакого Бога нет, и он в соответствии с этим обретает способность приводить вроде бы убедительные основания того или другого?

108. Но тогда здесь нет объективной истины? Разве не является либо истинным, либо ложным, что кто-то побывал на Луне? Если мыслить в нашей системе, то наверняка ни один человек не побывал на Луне. Дело не только в том, что всерьез нам не рассказывал об этом ни один здравомыслящий человек, но и в том, что вся система нашей физики запрещает в это верить. Ибо это требует ответов на вопросы: "Как он преодолел силу тяготения?", "Как он мог жить без атмосферы?" - и на тысячу других, на которые нельзя ответить. А что, если вместо ответов на эти вопросы нам бы возразили: "Мы не знаем, как попадают на Луну, но те, кто туда попадают, тотчас узнают, что они там; и ты ведь тоже не все можешь объяснить"? Мы почувствовали бы, как далеки мы духовно от того, кто это сказал.

109. «Эмпирическое предложение поддается проверке» (говорим мы). Но как, с помощью чего?

110. Что считается его проверкой? – «А достаточна ли эта проверка? И если да, то разве логика не должна признать ее таковой?» - Как будто процесс обоснования когда-то не приходит к концу! Но таким концом служит не голословное предположение, а необоснованный образ действий.

111. …Я хочу сказать: то, что я не был на Луне, для меня столь же несомненно, как может быть любое обоснование этого.

112. И не это ли хочет сказать Мур, говоря, что он знает все это? – Но разве дело действительно в том, что он знает это, а не в том, что некоторые из этих предложений должны быть для нас несомненными?

113. Собравшись обучить нас математике, человек не начнет заверять нас в том, что он знает: a+b=b+a.

114. Кто не уверен ни в одном факте, тот не может быть уверен и в смысле своих слов.

115. Попытавшийся усомниться во всем не дошел бы до сомнения в чем-то. Игра в сомнение уже предполагает уверенность. (…)

117. Почему для меня невозможно усомниться в том, что я никогда не был на Луне? И как бы я мог попробовать усомниться в этом?

Прежде всего, предположение о том, что я, возможно, там побывал, мне кажется праздным. Из него ничего не следовало бы, ничего не было бы им объяснено. Оно ни с чем не было бы связано в моей жизни.

Если я утверждаю «Ничто не говорит в пользу этого, все – против», то этим уже предполагается некий принцип – говорить «за» и «против». То есть я должен быть в состоянии сказать, что говорило бы в пользу этого.

120. Что ж, если бы кто-то в этом усомнился, как проявилось бы его сомнение на деле? И разве нельзя было бы оставить его в покое с его сомнением, поскольку это ничего не меняло бы?

121. Можно ли сказать: "Где нет сомнения, там нет и знания"?

122. Разве для сомнения не нужны основания?
Витгенштейн Л.О достоверности // Витгенштейн Л. Философские

работы. - Ч.1. - М.: Гнозис, 1994. - С.334 - 338.

Похожие:

Аристотель об истине iconСловарь ученых Аристотель
Природу Аристотель разделял на неорганический мир, растения животных и человека
Аристотель об истине iconЮридическая этика. 09. 09. 2011 Общие вопросы этики
Сократ, Платон, Аристотель. Термин этика ввел Аристотель. Этос – нравы. Позже в Греции этика приобрела юридическое и политическое...
Аристотель об истине iconЮридическая этика. 09. 09. 2011 Общие вопросы этики
Сократ, Платон, Аристотель. Термин этика ввел Аристотель. Этос – нравы. Позже в Греции этика приобрела юридическое и политическое...
Аристотель об истине iconЮридическая этика. 09. 09. 2011 Общие вопросы этики
Сократ, Платон, Аристотель. Термин этика ввел Аристотель. Этос – нравы. Позже в Греции этика приобрела юридическое и политическое...
Аристотель об истине iconЮридическая этика. 09. 09. 2011 Общие вопросы этики
Сократ, Платон, Аристотель. Термин этика ввел Аристотель. Этос – нравы. Позже в Греции этика приобрела юридическое и политическое...
Аристотель об истине iconЛекция Традиционная логика Наука о законах правильного мышления сложилась...
Ее основателем является великий Аристотель (384-322 гг до н э.), хотя теория понятия начала развиваться уже учителем Аристотеля Платоном...
Аристотель об истине iconАристотель Предложил а философы-правители, б стражи с ремесленники – крестьяне –
Предложил а философы-правители, б стражи с ремесленники – крестьяне – Аристотель
Аристотель об истине iconАристотель поэтика
Цель «Поэтики» и ее задачи. Поэтическое творчество-подражание. Различие видов поэзии в зависимости от средств подражания
Аристотель об истине iconВ яких значеннях Аристотель розглядає потенціал?
Завдання для експрес-контролю якості засвоєння знань лекційного матеріалу з теми 1
Аристотель об истине iconВопросы к экзамену по философии
Философия софистов и Сократа. Классический этап древнегреческой философии (Платон, Аристотель)
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница