Annotation Очередной сборник рассказов ужасов и популярного за рубежом жанра «саспенс» включает в себя более двадцати произведений американских и английских


НазваниеAnnotation Очередной сборник рассказов ужасов и популярного за рубежом жанра «саспенс» включает в себя более двадцати произведений американских и английских
Дата публикации12.08.2013
Размер3.82 Mb.
ТипРассказ
vb2.userdocs.ru > Философия > Рассказ
Annotation Очередной сборник рассказов ужасов и популярного за рубежом жанра «саспенс» включает в себя более двадцати произведений американских и английских авторов художественной прозы, объединенных темой жестокости и насилия, являющихся, увы, неотъемлемой частью нашего повседневного бытия. Почти все они заставляют читателя в той или иной мере испытать чувство страха, а иногда, что не менее важно, и сожаления. Каждый из рассказов достаточно нов для отечественного читателя и весьма оригинален, и хотя бы по этой причине удовольствие от этой книги Вам обеспечено. * * * ЖЕСТОКОСТЬБАРРИ МАРТИН АЛЕКС ХЭМИЛТОН ПОЛ ЭЙДЕН ШИРЛИ ДЖЕКСОН РОАЛЬД ДАЛЬ РАЙМОН УИЛЬЯМС СТЕНЛИ ЭЛЛИН ТОМ МАКФЕРСОН ДОНАЛЬД Э. УЭСТЛЕЙК РОБЕРТ ДЖ. ХИГГИНС АЛЕКС ХЭМИЛТОН РОБЕРТ БЛОХ ДЭВИД ЭЛАЙ ЧАРЛЬЗ РУНЬОН ДЖОН КИФОВЕР ХЕСТЕР ХОЛЛАНД ДЭВИД КЕЙЗ ФРЭНК НИТИ КЛАРК ХОВАРД notes1 * * * ЖЕСТОКОСТЬ БАРРИ МАРТИН Верность материнскому завету 28 мая Никак не могу сказать, чтобы события сегодняшнего дня оказались вполне заурядными и совершенно бесцветными. Достаточно упомянуть хотя бы то, что именно сегодня я совершил первое в своей жизни убийство и теперь просто не нахожу себе места от переполняющей меня гордости. А что, каждый ли может похвастаться подобным достижением? Чуть позже, когда я восстанавливал в памяти события этого дня, меня всякий раз поражала одна мысль: как же просто все оказалось. В жизни никогда бы никому не поверил, если бы мне кто сказал об этом раньше, — однако так оно и есть. Дело как дело, не труднее любого другого. Как и везде, самое главное здесь — соответствующим образом настроиться, а потом все покатится как по рельсам. Что касается лично меня, то настраиваться я начал, можно сказать, с самого утра, как только открыл глаза и встал с постели. Правда, после этого пришлось изрядно помучиться в томительном ожидании вечера, когда сгустится темнота и можно будет выйти на улицу в поисках подходящей жертвы. Сразу признаюсь, что эта часть мероприятия оказалась наименее приятной, если не сказать попросту скучной. Ну представьте себе, что это такое: бродить по улицам и подыскивать себе жертву. Или стоять где-нибудь, притаившись в темной подворотне, и постоянно подогревать себя мыслями о том, что, дескать, вот сейчас мимо пройдет кто-то такой, с кем тебе хотелось бы сделать «это». Я так извелся в ожидании подходящего момента, что под конец меня чуть было не стошнило от мучительного напряжения и досады. Маманя постоянно твердила мне, чтобы я ни в коем случае не имел дела с «такими девицами». Послушать ее, так получается, что девушки вообще создания порочные, греховные и мерзкие, ну а уж «такие» и подавно. Уверен, что маманя, будь она жива и узнай о моих подвигах, стала бы по-настоящему гордиться мной. По правде сказать, одного-единственного взгляда на эту, с позволения сказать, «девушку» было достаточно, чтобы понять, какое зло, какой порок она собой олицетворяла. Маячит у перекрестка — руки в боки, ресницами искусственными хлоп-хлоп, а сама прямо дымится исходящей от нее скверной. Да и комнатенка ее тоже оказалась под стать ей самой — такая же дешевая, неприбранная, замызганная какая-то. Точь-в-точь как в кино показывают всякие притоны разврата. Вдобавок ко всему мне пришлось стоять и терпеливо ждать, когда же она наконец разденется, скинет с себя все свои мерзкие причиндалы: блузку, юбку, лифчик, трусики. А потом предстала передо мной в чем мать родила, но с каким вызовом, с какой хлещущей через край наглостью! Разумеется, я старался не смотреть на нее, пытался отвлечься, но, признаюсь, не получилось. Просто не мог отвести глаз. Наверное, все дело было в ее похотливой развращенности — именно из-за нее я чуть глаза не сломал. Но зато уж потом отыгрался за все свои мучения: подхватил со стула один чулок, и не успела она и слова сказать — куда там закричать или вырваться из моих объятий! — как тут же обмотал его вокруг ее гадкой тонкой шеи. Знали бы вы, какое непередаваемое чувство восторга испытал я в тот момент, слыша ее бессвязное, хриплое бормотание и продолжая все крепче стискивать удавку. Глаза девицы готовы были выскочить из орбит, а лицо и вовсе чуть было не лопнуло от натуги; язык протиснулся между губами, раздвинул их, вывалился наружу, и с его кончика на подбородок стекла капелька густой слюны. Ну что ж, дело сделано, теперь уже это грязное создание никогда не сможет заниматься своим мерзким, гнусным, отвратительным ремеслом! Одной шлюхой меньше, вот так! 29 мая Ночью я спал как убитый, а утром проснулся бодрый, свежий, прекрасно отдохнувший. События минувшего дня позволили мне хорошенько расслабиться, избавиться от лишнего напряжения, которое постепенно скапливалось на протяжении нескольких последних недель. Ну а после второго убийства, которое я совершил не далее как сегодня, самочувствие мое и вовсе стало лучше некуда. Эту особу я повстречал в пивной. Подыскал себе местечко за столиком в дальнем углу зала, тогда как она устроилась у стойки бара, прямо посередине. Так и сидела — в ярко-красном плаще с огромным черным меховым воротником, резко контрастировавшим с ее обесцвеченными какой-то гадостью, почти белыми волосами, красивой волной уложенными на голове. Так она там и сидела, беспрестанно вертя головой из стороны в сторону, пока не встретилась со мной взглядом. Я тут же отреагировал, подмигнул ей и словно ненароком вынул из бокового кармана бумажник. Естественно, она тут же заглотнула наживку, и я понял: птичка, можно сказать, в клетке. Лениво соскользнув со своего высокого табурета, она небрежной походкой пересекла бар, подошла к моему столику и неожиданно опустилась рядом со мной, причем настолько близко, почти вплотную ко мне, что я даже невольно вздрогнул. О, если бы она только прикоснулась ко мне, хотя бы кончиком мизинца дотронулась до меня — не знаю, что бы я тогда с ней сделал! Поговорили мы с ней, впрочем, совсем недолго, потому как она довольно скоро прямо предложила мне пойти к ней домой. Меня словно кипятком окатило — я сразу стал возбужденно предвкушать, как и что я сделаю, едва только доберусь до нее. О, я с ней такое сделаю, такое сотворю — и все это в память о любимой мамане. Пусть старушка лишний раз порадуется, узнав, что я отнюдь не забыл, что она мне столько раз повторяла, о чем без умолку твердила. Оказавшись у себя в квартире, девица эта не стала зажигать верхний свет, а ограничилась одной свечой, стоявшей рядом с кроватью на туалетном столике. При этом еще сказала, что, как ей показалось, слишком уж я нервничаю, и потому, как ей опять же кажется, будет намного лучше, если «все» произойдет при свечах. Ну надо же, такую чушь спороть. Оказывается, я волнуюсь! Знала бы она, что если я и нервничаю, то исключительно потому, что мне омерзительна сама мысль вообще быть с ней рядом, не говоря уже о том, чтобы заниматься подобными вещами. В какой-то момент я пожаловался на сильную жажду и, встав с постели, прошел на кухню якобы для того, чтобы налить стакан воды. Едва я там оказался, как тут же увидел на кухонном столе консервный нож. Взяв его и заложив руку за спину, я вернулся в спальню. Как и первая, эта тоже уже разделась догола и лежала сейчас, бесстыдно раздвинув ноги и легонько поглаживая ладонью нижнюю часть живота, к тому же похабно, совершенно бесстыдно ухмыляясь мне. От пламени свечи по всему ее телу плясали длинные, дрожащие тени, но сама она, похоже, так и не замечала, что у меня в руке что-то зажато — вплоть до того мгновения, когда я, резко замахнувшись, не вонзил лезвие прямо ей в живот. Признаюсь, что убить человека консервным ножом — дело довольно непростое. Я махал им направо и налево, полосовал, колол, даже чуть ли не рубил ее, и все никак не мог достичь желанной цели, тогда как сама она, естественно, также отнюдь не лежала спокойно, мирно позволяя мне вытворять с ней все, что заблагорассудится. Самое плохое то, что она подняла ужасный крик, а потому мне пришлось удвоить свои усилия, чтобы как можно скорее заставить ее навсегда умолкнуть. В какой-то момент я наклонился и схватил с туалетного столика горящую свечу, поскольку мне было просто необходимо видеть, что именно я делаю, наслаждаться представшим передо мной зрелищем. Изредка с оплывшей свечи скатывались капли расплавленного воска, падая прямо на ее обнаженное тело, почти полностью исполосованное и залитое кровью. Что и говорить, беспорядок она учинила страшный, все постельное белье сбилось в кучу и вдобавок было покрыто громадными алыми пятнами. Но вот наконец дело было сделано — она затихла, неподвижно лежа на растерзанной постели, тогда как и мне также пришлось на несколько минут остановиться, чтобы хоть немного отдышаться. Консервный нож я тут же отнес в кухню. На его крохотном, как мне показалось, лезвии уже начинала медленно подсыхать кровь, однако, как только я подставил его под тугую струю горячей воды, он тут же отмылся и вскоре вновь засверкал как новенький. Положив его на место, где он лежал прежде, я вернулся в спальню, поднял с пола свалившееся в суматохе одеяло, тщательно прикрыл им тело девицы, которая теперь казалась мне одной сплошной кровоточащей раной, оделся и вышел. Ноги мои буквально подгибались от безумной усталости, хотя душа просто пела, да и в целом я чувствовал себя по-настоящему счастливым от содеянного. И все же хорошо было бы, чтобы завтра мне досталась работенка полегче. 30 мая Плотно позавтракав, я вышел на улицу, зашел в ближайший хозяйственный магазин, где купил нож с длинным лезвием и моток прочной веревки. Памятуя о неприятностях вчерашнего вечера, я решил на этот раз заранее подготовиться, чтобы, как говорится, во всеоружии встретить свою третью жертву. Эх, жаль все же, что маманя не может видеть меня таким! Посмотрела бы и полюбовалась на то, с какой лихостью подцепил я ту девицу в кафе — чуть ли не с ходу заклеил ее, разговорил, после чего мы, не тратя времени даром, направились опять же к ней в ее однокомнатную квартиру. Должен признать, что помимо сноровки я уже во многом подготовил себя к тому, что должно было произойти, а потому на душе у меня было уже не так муторно, как в первый раз. Более того, я даже помог этой девице раздеться: расстегнул ей лифчик, стащил черные нейлоновые чулки. Признаюсь, поначалу меня немного возбудил вид ее нагого тела, ну и всего того-самого, но потом в мозгу снова всплыли слова мамани и я быстро взял себя в руки. Как только она отвернулась от меня, раскладывая одежду на стуле, я тут же вынул из бокового кармана длинный смотанный кусок веревки, с невероятной скоростью пару раз обмотал им ее тело, в первую очередь стараясь привязать руки, затем толкнул на кровать и в конце концов основательно спеленал ее всю. Потом не поленился, выдернул из собственных брюк широкий ремень и как следует отхлестал ее — по всему телу прошелся, ни одного кусочка тела не оставил без внимания. Уж кто-кто, а я-то не забыл, как порола меня моя маманя, стоило мне допустить хотя бы малейшую провинность. Но что там мои грешки детства и юности в сравнении с этим исчадием ада, воплотившем в себе все пороки и грязь рода человеческого! Долго махал я так ремнем, аж руку заломило; тело ее к тому времени покрылось широкими, багровыми полосами и пятнами. Поначалу, надо сказать, она тоже пыталась звать на помощь, но уже довольно скоро смекнула, что ей это мало чем поможет, а потому решила сменить пластинку и взмолилась о пощаде. Вот оно, значит, как, пощады захотела! Ну ничего, потерпи, крошка, в аду черти тебя пощадят, а я пока повременю! И потом, с чего это мне жалеть тебя, стерва поганая? Мразь, шлюха! Чем ты лучше тех, что были до тебя, — такая же потаскуха, как и они, ничем не лучше. Я помню, маманя постоянно мне говорила, что все вы на одно лицо, а она понимала толк в людях. Впрочем, разминка разминкой, а нужно было доводить дело до конца. Ловко выхватив из пиджака нож, я коротко замахнулся и вонзил длинное лезвие в ее поганую плоть. Надо же — прямо в кость угодил. Острая сталь скользнула по ней, чуть съехав вбок, из раны брызнула яркая, алая кровь, струйкой стекая на постельное белье. Я и на сей раз особое внимание сосредоточил на животе — теперь в нем зияла огромная рваная дыра, кое-какие внутренности даже вывалились наружу и тугими, осклизлыми, чуть поблескивающими кольцами свисали вдоль тела. Легкой работы не получилось и в этот раз. Домой я вернулся вконец вымотанным, буквально выхолощенным. Нет, лукавят те, кто считают, что убийства — это что-то легкое. Лукавят или просто не знают истинного положения вещей. Впрочем, иного мне не дано — дело есть дело и выполнять его надо, как говорится, на совесть. Если не я, то кто же будет этим заниматься, позвольте вас спросить? 31 мая Ну что ж, избегая однообразия, я решил внести в свою тактику кое-какие изменения. В чем они? А в том, что сегодня вечером я не пойду в город и не стану искать очередную, четвертую по счету жертву. Только что я прослушал по радио сообщение полицейских властей: оказывается, они ищут таинственного маньяка, который за истекшие трое суток зверски зарезал трех женщин. У меня нет никаких сомнений в том, кого именно они ищут. Ладно, пусть так, но почему эти тупоголовые кретины никак не могут смекнуть, каковы были мотивы моих действий? Или что, я должен в частном порядке объяснять им, что делал все это исключительно ради того, чтобы то общество, частью которого являются и они сами, было избавлено от этих продажных, поганых шлюх? Ну что ж, не цените меня, и не надо. Больше я к ним и пальцем не прикоснусь, тем более что никакой радости мне это и раньше не доставляло. Тоже мне, очень надо — работать, работать, а взамен слышать одни лишь оскорбления и слова черной неблагодарности. Если и был на земле один-единственный человек, который всегда понимал меня, так это моя маманя. Вот к ней-то я сейчас и отправлюсь. Нож у меня все тот же, новый, острый, но я для верности еще больше наточил его. Буду теперь надеяться, что в ответственный момент, когда я полосну им по собственному горлу, рука не дрогнет. И обязательно все это время буду молить Бога, чтобы он пощадил меня и не лишил раньше времени сознания — очень хочется успеть до конца прочитать молитву и обратиться с последней мольбой к мамане. Пусть простит меня за то, что, медленно истекая кровью, угасая и видя перед собой лишь сгущающуюся багровую пелену, я оставил этот мир, так и не завершив начатого благородного дела. А ведь она так надеялась, что ее завещание будет непременно выполнено. АЛЕКС ХЭМИЛТОН Няни Мюриэл примерила платье, подобрала украшения, тщательно уложила волосы. И все это время ее ни на минуту не покидала тревожная мысль. — Если они вскоре не придут, мы не сможем уйти. — Придут, — с легкостью в голосе проговорил Селвин. — Это не кто-нибудь, а настоящие профессионалы. Такие не подведут. — Дорого нам обходится эта вечеринка, ты не находишь? Приходится даже людей нанимать, чтобы присмотрели за детьми. — Все лучше, чем платить натурой, — заметил Селвин. Лежа на спине на широченной кровати, он прикидывал по карте кратчайший путь до места. Мюриэл повернулась к мужу, хотя и так прекрасно видела его отражение в зеркале перед собой. — А ты одеваться не собираешься? Или что, хочешь предстать перед ними в полуголом виде? — Хватит бухтеть, Мю. Галстук, туфли и пиджак — и я готов к встрече любого гостя. — Но ты даже еще не побрился! — А что в этом такого? Няни наших детей должны принимать нас такими, какие мы есть. — Ну надо же, какой эгоист! Что люди скажут. Ты хоть бы подумал о том, что мы доверяем им своих детей. Увидят, какие мы неряхи, и сами так же поведут себя с ними. Нет, ты все-таки законченный эгоист. — Дорогая, самое важное в человеке — это его «эго». — Насколько я понимаю, все показать и объяснить им придется опять-таки мне? — В рекламном объявлении сказано, что они сотни раз занимались подобными вещами. Уверен, что они все носом чуют. — Кстати, именно этого-то я и побаиваюсь — их носов. Я сама покажу им, куда надо будет их совать. Селвин выскользнул из постели и подошел к жене, чмокнул ее в плечо и нежно потянул к себе, чтобы поцеловать шею и верхнюю, выпуклую часть груди. Потом сунул кончик носа в ложбинку над крохотным бантиком, соединяющим чашечки бюстгальтера. Она ласково погладила его затылок. — Дорогой, мне в самом деле надо приготовиться. Он изменил позу, прижался щекой к ее щеке и посмотрел на их отражение в зеркале. — У меня пудра на кончике носа, — проговорил он. — Как ты считаешь, эти няни догадаются, откуда она взялась? В дверь позвонили — Мюриэл от неожиданности вздрогнула. — Они! О Селвин, я знала, что так и получится! Открой им, а потом возвращайся — застегнешь мне молнию. Пожалуйста, побыстрее, и не забудь обуться, прежде чем откроешь дверь. Селвин! Пиджак! — Никуда не денутся, — пробормотал Селвин. — Сами же захотели прийти. Наплевать им и на нас, и на то, какие мы. Ведь они же за детьми будут присматривать, а не за нами. — Ну все равно… — Женщина вздохнула. До нее донесся голос Селвина, приветствовавшего вошедших. О Боже, что за ужасные вещи он им говорит — впрочем, он всегда был из тех, кому сходит с рук такое, что в устах любого другого показались бы чудовищными. Похоже, он проводил их в гостиную и оставил дверь открытой, поскольку ей были слышны обрывки их разговора, доносящиеся из глубины холла. — … Немного промочить горло перед началом вечера, а? После этого я сделаю отметины на бутылках, правда, карандашом, так что, если захотите, можете стереть их и прочертить новые. Джин или виски? Правильно, в холодный вечер нет ничего лучше старого-доброго-золотистого-шотландского. Легко отыскали наш дом? Да, сам с трудом нахожу его, особенно когда основательно вмажу. Если проголодаетесь, пожалуйста, начните с консервов, ладно? Баранья нога в морозилке — это наш воскресный обед. Если захотите заняться любовью перед камином, я бы порекомендовал поплотнее притворить дверь, а то сквозняком снести может — у нас шпингалет на форточке сломался, так задувает… Ну вот, отлично. Черт, как хорошо-то! Их ответы ей слышны не были, и она продолжала отчаянно сражаться с платьем, которое после последней вечеринки вдруг почему-то стало мало. После Марка непросто было сохранить прежний размер, зато Дэвид оказался маленьким алчным обжорой — чуть всю ее не высосал. Впрочем, оба получились первоклассными сыновьями, и все, кто их видел, были от них просто без ума. Появился Селвин, он держал большой палец вверх. — Очень приличные люди, — проговорил он. — Можно сказать, хронически симпатичные. — Да, дорогой, — Мюриэл улыбнулась, — придется тебе застегнуть меня. Село оно, что ли?.. Женщина повернулась спиной, и он послушно взялся за замочек молнии. Тот даже не сдвинулся с места. Тогда он для устойчивости положил ладонь ей на бедро и потянул снова. Результат оказался тот же. — Что ты там делаешь? — спросила Мюриэл, пытаясь заглянуть себе через плечо. — Кажется, я нашел прошлогодний снег, — отозвался он, — и прекрати смеяться, а то сейчас лавина обрушится. — Это ты будь посерьезнее и помоги мне влезть в это чертово платье. Я тоже хочу поговорить с нянями. Нельзя же заставлять их столько ждать. — Можно, — прошептал он. — Никогда еще не встречал таких хладнокровных нянь. — Ну ладно, ладно, поняла. Я знаю: они очень умелые и надежные, и я только зря беспокоюсь. И все равно я волнуюсь. — На то у тебя есть причина, — сказал он. — Я намерен пригласить тебя сегодня на вечеринку и там соблазнить. — Если вытряхнуть меня из этого платья окажется столь же трудно, как втиснуть в него, я не стану очень уж отчаянно сражаться за свою честь. Наконец молния сдвинулась с места — за какую-то долю секунды она действительно молнией взметнулась снизу вверх. — Прямо как пуля просвистела, — испуганно произнес он. — Ну, слава тебе, Господи, — вздохнула женщина. — А теперь проводи меня туда и тоже налей мне что-нибудь. После таких испытаний мне уже отступать некуда. Он повертел ее, оглядывая со всех сторон. — Чуть-чуть поправь вырез, — прозвучал его комментарий. Она поправила платье, пытаясь скрыть краешек бюстгальтера, и беспомощным тоном произнесла: — Просто меня стало слишком много. — Тебя никогда не бывает слишком много. Ты выглядишь просто прекрасно! — Так не хочется никуда уходить! — Все будет в порядке. — Селвин, ты, правда, меня любишь? — Испытай меня! Переступи вот эту полоску на ковре, тогда сама узнаешь. — Ты просто невыносим! Ну ладно, раз собрались, надо идти. Выключи свет в ванной, хорошо? — Хорошо, что напомнила. Надо им тоже показать, а то станут делать пи-пи в кухонный шкаф. — Но они же вроде бы не такие… — произнесла женщина. Чувствовалось, что к ней снова возвращается тревожное чувство. — Через секунду сама увидишь. Нет, мне и в самом деле кажется, это как раз то, что надо. И через секунду Мюриэл действительно их увидела. Между пришедшими мужчиной и женщиной было какое-то забавное сходство, что бросалось в глаза, даже когда они стояли со стаканами в руках по обеим сторонам камина. Они стояли и тихо разговаривали, словно обращаясь к огню, а потом разом улыбнулись и шагнули вперед. Мужчина протянул руку, и Мюриэл ощутила странное, хотя и нельзя сказать, чтобы неприятное прикосновение его пальцев. Получалось, что ее как бы приглашали в ее же собственную гостиную. Возможно, из-за некоторого сходства во внешности с Селвином мужчина показался ей симпатичным. Рука у него была сухой и теплой. По его взгляду она поняла, что тоже смотрится отлично. — Добрый вечер, миссис Чивли, — проговорил мужчина. — В этом месяце вы у нас — самая симпатичная мама. — Спасибо! И много у вас было мам в этом месяце? — Достаточно, чтобы делать подобные выводы. Мам в наше время хватает. — Как и вам работы? Кстати, где вы живете? — На телефоне. — Это ответила уже женщина. — По нынешним временам это наше постоянное место жительства, правда, дорогой? Голос у нее был густой, сочный, прямо сироп, в котором плавало взаимное согласие. Мюриэл показалось, что для такого занятия, как сидение с чужими детьми, она слишком нарядно оделась, однако по выражению лица Селвина поняла, что тот счел бы подобное замечание по меньшей мере глупым. Ей даже стало немного неловко от его явно очарованного взгляда. — Пока мы не поженились, — коротко проговорила Мюриэл, — я тоже так думала. Какое счастье, что наконец-то оторвалась от этой священной детали внутреннего убранства. — Нет-нет, вы не беспокойтесь, миссис Чивли, мы весь вечер будем находиться рядом с этой священной деталью, а потому звоните нам когда захотите. Некоторые родители, бывает, не вполне доверяют нам, но ничего, мы привыкли. От Мюриэл не ускользнула ироническая нотка в голосе женщины. — Мы не из таких, — сказал Селвин. — Раз выходим из дома, значит, выходим. Низкий, обволакивающий голос мужчины был странно приятен: — Именно этого бы нам и хотелось. Селвин чуть ли не зависал над женщиной. — Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя как дома. — Время так быстро пролетит, — кивнула женщина, — а нам предстоит столько дел. Оба посмотрели в сторону стоявшего в углу комнаты чемодана. — Куда бы мы ни поехали, всюду таскаем с собой свои принадлежности, — пояснил мужчина. — Знаете, чтобы чувствовать себя свободнее. Ваш чудесный дом нас полностью устраивает. Как говорится, сверху донизу. — До самого подвала, надеюсь! — воскликнул Севлин. — А кстати, чем вы обычно занимаетесь? — поинтересовалась Мюриэл и почувствовала, как от толчка локтем Селвина виски чуть выплеснулось через край стакана. — Подправляем, увязываем, смешиваем и указываем — в общем, что-то в этом роде, — сказал мужчина. — Мы не признаем в нашей работе никаких компромиссов. Эти последние минуты перед уходом родителей лично мне представляются самыми пикантными. Они создают у меня ощущение некоторой беззаботности, особенно по контрасту с тем, что за этим последует. — Приходите как-нибудь в свободный вечер, — пробормотал Севлин, по-прежнему не сводя идиотского взгляда с женщины. — Пожалуй, мы и сами сможем тогда неплохо смешаться! — Уж мы-то такой возможности никогда не упустим, — проговорила женщина и, поворачиваясь к мужчине, добавила: — Какой он милый, ты не находишь? Селвин не стал дожидаться его ответа. — Давайте я, по крайней мере, покажу, как управляться с нашим стереоагрегатом. Знаете, так расслабляешься, когда слушаешь его, правда, Мю? В этих вопросах она — моя муза; сама подбирала пластинки. Все что угодно, кроме поп-музыки, поэтому я называю ее набор мю-юзыкой. — Ты побриться не хочешь? — спросила Мюриэл. Пока он отсутствовал, она привела детей. Ей хотелось вкратце рассказать няням про их индивидуальные особенности и предостеречь насчет кое-каких маленьких детских шалостей, однако с возвращением Селвина с этой мыслью пришлось расстаться. Кроме того, она как-то вообще не решалась инструктировать эту уверенную в себе, явно решительную женщину, да и не хотелось разыгрывать из себя эдакую курицу — наседку, тем более перед таким очаровательным, представительным мужчиной. — Вот, подрастут немного, и я снова пойду работать, — сказала она, обращаясь к мужчине, предварительно плотно притворив дверь спальни. — Очаровательные дети, — произнес мужчина с неподдельным энтузиазмом в голосе, — сами по себе достижение. Когда снова пойдете работать, обязательно вспоминайте их именно такими, какими видите сейчас, — красивыми и здоровыми! Женщина лишь добавила: — Я люблю работать с такими детьми. Что хочешь, то и делай с ними. — Ой, куда там! — рассмеялась Мюриэл. Ей почему-то захотелось поскорее уйти. Она совершенно не представляла себе, что можно еще сказать, а кроме того, ей казалось, что этой паре тоже не терпится заняться своими делами. — Пошевеливайся, дорогой, — позвала она Селвина, — пожалуй, нам пора. Начало там в полвосьмого, а дорога неблизкая! — Не волнуйся! — отозвался Селвин. — Это же все-таки вечеринка, а не Гранд-опера. Что они, дверь у нас перед носом закроют, если чуть опоздаем? Однако на радость ей он тут же вышел из ванной. Подавляя желание обменяться с сиделками прощальным рукопожатием и поблагодарить их за предстоящие хлопоты, Мюриэл сняла плащ и позволила мужчине поухаживать за ней. Ей даже показалось, что его рука слегка погладила ее по волосам, хотя это так и осталось лишь предположением. Наконец они были готовы, и Севлин что-то пробормотал насчет того, что надо по пути заехать на бензоколонку. Уже у калитки они обернулись и увидели стоящих в дверях нянь: мужчина обнимал женщину за плечи, оба смотрели им вслед. Стартуя, Селвин чуть было не сорвал сцепление. После того как они отъехали (вполне гладко), Мюриэл сказала: — Извини, Селвин, за то, что я там болтала. Они и в самом деле прекрасные и вполне надежные люди. Когда ты впервые заговорил о них, я даже не предполагала, что они могут оказаться столь зрелыми и хорошо воспитанными. Всегда думала, что это будут какие-нибудь шалопаи, которым захотелось немного подработать, а потому, естественно, волновалась. Но теперь уже нисколько не волнуюсь. — В самом деле? Но я все равно выдам им пару звоночков. — Не надо делать глупостей, дорогой. Такие надежные люди. А если что случится, они нам сами позвонят. Я оставила им телефон. — Как знать. Однако как только подумаешь о том, что они с головой уйдут в это свое увязывание и смешивание, то невольно начинаешь сомневаться, останется ли у них хоть немного времени на такую ерунду как наши дети. — Ну что ты, конечно, останется! — сказала Мюриэл и тихонько засмеялась. — А я знаю, в чем дело! Селвин, тебя же насквозь видно — ты просто ревнуешь! — Ревную?! Да ты что! Чего и кого мне ревновать? — И все равно я все вижу. Чудесно! Фантастика! — Мюриэл, ты просто бредишь! Прошу тебя!.. — И позвонить тебе хочется, чтобы их… прервать. — Прервать? Что прервать? — Прервать, когда наши няни будут заниматься любовью. — У тебя только одно на уме! Разве можно на основании только лишь того, что они прекрасно смотрятся, делать вывод, что им взбредет в голову подобная идея? А кроме того, какое мне дело, чем они станут заниматься, лишь бы только с нашими детьми было все в порядке. — А смешно все-таки, — сказала Мюриэл, наклоняясь вперед, чтобы в свете мелькающих за окнами машины уличных фонарей подправить грим на лице, — что на самом деле так оно и есть, правда ведь? Ведь ты думаешь не столько о том, как они занимаются любовью друг с другом, сколько о том, как они это делают с другими людьми. — А что, девочка пару раз стрельнула в меня глазами. И я, надо признать, был сражен наповал. — Дорогой, ничего подобного не было и в помине! Она просто находилась там, и ты попал в зону действия ее лучей. Не подумай, что я собираюсь тебя в чем-то упрекать, однако мне кажется, что едва ли следует называть ее «девочкой» — на самом деле ей не меньше лет, чем мне. — Старушка, вы для меня все «девочки», если, конечно не совсем уж ни на что не годитесь. — Ладно, не хочу больше о них думать. Еще чего не хватало — портить себе вечер, ревнуя к каким-то няням. Хватит уже того, чтобы приглядывать за тобой на вечеринке, а то тамошние расфуфыренные дамочки того и гляди в тебя вцепятся. — Слушай, действительно, хватит этих разговоров о ревности. Если уж говорить о настоящей, подлинной ревности, то она должна была бы исходить от меня, наблюдающего за тем, как ты прямо таяла под взглядом этого хлыща. — Я таяла?! Ну надо же, какой врун! Ничего я не таяла! Просто мне показалось, что он довольно симпатичный мужчина, вот и все. Но чтобы таять, нет уж, увольте! — Таяла, показался симпатичным, какое все это имеет значение? Мы что, для этого выбрались из дома, чтобы ссориться из-за такой ерунды? — А мы и не ссоримся. Просто мы вполне разумно обсуждаем проблему. — Ссоримся, обсуждаем, какая разница, если мы решили прекратить этот разговор? — Селвин, я люблю тебя. — Мю, ты моя королева. Оказавшись на вечеринке, оба быстро поняли, что она станет наказанием им за их долгое затворничество. Дело в том, что они почти никого там не знали. Спасибо хозяевам — вскоре им удалось перезнакомиться чуть ли не со всеми гостями. Немного поциркулировав по гостиной, Мюриэл пришла к выводу, что собрались преимущественно супружеские пары, и к тому же обнаружила, что не существуй на свете такого понятия как няни, многих из них сейчас бы здесь не было. В общем, вечер явно удался. Было во всей его атмосфере что-то такое, что настраивало всех на дружеский лад; а кроме того, из всех присутствующих дам у нее были самые очаровательные плечи. Можно сказать, что это была точь-в-точь такая же вечеринка, на которой Мюриэл познакомилась с Селвином, разве что тогда она была не замужем и все беспокоилась, кто же отвезет ее потом домой. Она уже успела познакомиться с несколькими людьми, которые, как ей казалось, могут оказать Селвину значительную помощь в его работе, и немного досадовала на него за то, что он постоянно торчит рядом с телефоном. Наконец Селвин попросил у хозяина разрешения позвонить. Как только он положил трубку на рычаг, Мюриэл незаметно ткнула его локтем в бок. Он с виноватым видом повернулся. — На западном фронте без перемен, — сказал он. — Кто ответил? — Она. — О!.. — Но ведь кто-то же один из двух должен был ответить. — Ну ладно, ладно. — Если хочешь, следующий раз можешь сама позвонить. — Я думаю, что никому из нас больше не надо звонить. — Как отец я считаю необходимым обозначить свое присутствие. — А как бабник ты считаешь необходимым потрепаться с этой особой. — Мюриэл, сейчас же возьми свои слова обратно. — Селвин, я беру свои слова обратно. — Мю, ты самая очаровательная из присутствующих здесь женщин. — Дорогой, отвези меня домой! — Но мы же только что пришли! — Ну тогда не подходи больше к этому проклятому телефону. В течение часа или около того Селвин именно так и делал. Он даже специально отошел в дальний угол комнаты, и она гордилась им, видя его высокую, статную фигуру в окружении небольшой группы людей, заливавшихся смехом чуть ли не после каждой его фразы. Она понимала, что сейчас он ощущал себя джинном, которого выпустили из бутылки, и даже чувствовала за собой некоторую вину за то, что так долго держала мужа привязанным к дому и детям. Какая-то молоденькая штучка с копной белокурых волос постоянно ошивалась поблизости, чуть ли не терлась о его плечо, и Мюриэл всем сердцем и рассудком пожелала им обоим удачи. По своей натуре Селвин был слишком большим лодырем, чтобы изменять жене, хотя, как послушаешь его, так можно подумать, что он просто не вылезает из чужой постели. Позволяя ему немного пофлиртовать, она знала, что никаких неприятностей от этого у нее не будет. Она всегда без малейшего труда распознавала любые отклонения в его поведении, вроде сегодняшнего застенчивого словесного лобзания с няней. Внезапно Мюриэл помрачнела. Теперь уже она должна была позвонить. — …Вот потому-то меня так и интересует мнение постороннего человека, — проговорил плотного вида, похожий на плантатора мужчина, с которым она разговаривала, — и мне особенно приятно будет услышать его из ваших прелестных уст. Мюриэл понятия не имела, о чем он говорит. — Мне надо… — быстро произнесла она. — Надо? Что вам надо? — Действуйте прямиком. — Она увидела, как Селвин отделился от своей группы. — О Бог ты мой! — воскликнул ее собеседник. — А не крутовато получится, вы не находите? Ведь это же не Китай… — Извините меня, — проговорила Мюриэл, пробираясь к кучке знакомых, откуда в ее сторону уже давно летели призывные улыбки. К тому моменту, когда ей наконец удалось покинуть и их, Селвин уже разговаривал по телефону. Приятным голосом он объяснял, как обращаться с цветомузыкальной установкой. Заметив подошедшую жену, он сказал: — Я сам там долго не мог разобраться. Поначалу получалось как в цирке, так что чуть было не отнес ее обратно. Когда он повесил трубку, Мюриэл спросила: — О чем это ты там говорил? Зачем им такие подробности? — О, — беззаботно произнес он, — там что-то напечатано слишком мелким шрифтом. Им захотелось установить в гостиной диапроектор. — Диапроектор стоит в кабинете, — сказала она, — и я заперла его на ключ. — Я знаю, — кивнул Селвин, — но я объяснил им, где лежит этот ключ. — И кто из них на сей раз подошел? — Да вот, получилось так, что снова эта леди. — Девочка, женщина, которую мы наняли — вот как получилось, — отрезала Мюриэл, — и раз уж так получилось, то я сейчас же перезвоню ей и скажу, чтобы не прикасалась к ключу. Она протянула руку к телефону, но Селвин поспешно взял ее под локоть. — Мюриэл, это будет слишком жестоко. — Меня это не касается. Я не хочу, чтобы они рылись в моих личных бумагах. — Не надо говорить ерунду. Не нужны им твои личные бумаги. Извини, что совсем забыл про них. — Тебе придется встать на колени. И если ты это сделаешь, я обещаю, что вылью этот стакан тебе за воротник. — Ну ладно, ни на какие колени я вставать не собираюсь, равно как и выслушивать твою глупую болтовню. — Два сапога пара, — прокомментировала Мюриэл, набирая номер. Она никак не ожидала, что к телефону подойдет мужчина, и потому мгновенно позабыла всю ту краткую речь, которую собиралась было произнести. — Прошу извинить меня за беспокойство, — защебетала она. — Я просто подумала… вы же понимаете, как это бывает… очень хотелось узнать, как там у вас дела. — Восхитительно! — донеслось ей в ответ. — Должен поздравить вас с такими детьми. Они именно таковы, о каких мечтают все няни. На случай, если придется кого-то немного успокоить, мы приготовили теплый пунш. Обычно нас заранее знакомят с детьми, знаете, чтобы не было непредвиденных ситуаций, если они вдруг проснутся и так далее, но коль скоро вы так спешили, мы оставили все как есть. Если они и в самом деле проснутся, я думаю, мы сможем их угомонить. — Да, это, конечно, наша оплошность. Надо было об этом подумать заранее. Знаете, когда мы жили на старой квартире, вокруг нас было полно людей, соседи там и все прочее, а потому подобных ситуаций не возникало. — Я вас абсолютно понимаю. Надеюсь, вы прекрасно проводите время. — Да, вечеринка просто чудесная, спасибо. — Женщина вашего уровня, миссис Чивли, не должна засиживаться дома. — Спасибо на добром слове. — Не надо сторониться веселой компании. Всегда найдется человек, который стоит у вас за спиной и втайне вздыхает о такой женщине, как вы. До свидания. У нее за спиной и в самом деле стоял Селвин, губы его кривились в ироничной улыбке. — Ну и как, во всем тебе призналась? — поинтересовался он. Мюриэл вспыхнула. — Это был он. — А знаешь, я почему-то подумал, что так оно и будет. Ты просто ласкала трубку, пока ворковала с ним. — А ты просто свинья, — сказала она. — Селвин, дорогой, познакомь меня вон с теми людьми в углу, с которыми ты только что разговаривал. — Что, хочешь повеселиться? — Хочу — с этой самой минуты и до самого конца. Несколько услышанных по телефону слов подействовали на нее на удивление тонизирующе. Она поймала себя на мысли о том, что, возможно, как-то не так смотрела на вещи и поняла, что достаточно красива и умна, чтобы получить удовольствие от светской беседы. Мюриэл дала себе слово, что больше не будет присматривать за Селвином и постарается сделать так, чтобы тот элегантный и ухоженный пакистанский математик — впрочем, как и другие тоже, — вспомнил, что их уже знакомили. Она довольно демонстративно выставила перед собой пустой бокал и уже через несколько секунд услышала от этого изысканного мужчины предложение наполнить его по ее выбору. Они ходили так по гостиной и постоянно слышали от гостей, что вечеринка явно удалась, причем можно было заметить, что слова эти звучат вполне искренне. Многие говорили, что побыли бы еще, да только вот надо домой спешить, чтобы сменить нянь. Всякий раз, когда возникал вопрос, уходить или оставаться, Чивли решали, что могут немного задержаться — Селвину было сказано по телефону, что если именно так и получится, то они могут приехать когда хотят, поскольку няни пока не вполне справились со своим делом и немного дополнительного времени, проведенного в тишине и комфорте, окажется весьма кстати. Естественно, когда многие гости уехали, и появилась возможность спокойно поговорить, причем о действительно важных делах, все почувствовали еще большее удовлетворение от вечера. Под конец, когда Мюриэл заметила, что самим хозяевам не терпится поскорее добраться до постели, она решила, что им тоже пора уходить. Ей все же удалось оттащить Селвина от дочери хозяев дома, которая, похоже, вознамерилась было чуть ли не до завтрака общаться со столь «потрясным» гостем ее родителей, после чего Мюриэл в очередной раз объявила, что теперь уже они организуют вечеринку и что у них на примете есть лучшие на свете няни. — Похоже на то, что я здесь единственное дитя, — нагловато проговорила дочка, — хотя и не собираюсь оставаться дома с какими-то нянями. — О, это еще как сказать, — проговорила Мюриэл, словно приглашая девушку в чарующую пору зрелости и смакования мужских достоинств. — Если бы тот, что сейчас сидит у нас дома, пришел один, меня бы здесь, пожалуй, не было. Селвин посмотрел в сторону дочки. — Я бы тоже не возражал встретиться с вами еще раз, — галантно произнес он. — Так что же вам мешает? — проговорила хозяйка дома. — Мне показалось, что из всех сегодняшних гостей вы были самой чудесной парой. Что бы ни случилось, я теперь всегда буду знать, что вы выступаете одной командой. — По части взаимного противоборства у нас тоже есть кое-какой опыт, — заметил Селвин. — А сейчас, если не возражаете, я хотел бы сделать еще один звонок. Просто предупредить, что мы выезжаем. А потом пришлю вам чек за пользование телефоном. Вы были очень любезны, и все же мне как-то неловко. — Ерунда, — проговорил хозяин. — Я тоже прошел через это. Чувствуйте себя как дома. На сей раз трубку никто не снял. Селвин трижды попытался дозвониться, в последний раз даже обратился за помощью на телефонную станцию. — Странно, — пробормотал он, — такое ощущение, будто в доме вообще никого нет. — Что-нибудь не в порядке с линией связи, наверное, — успокоил его хозяин дома. — В такое время суток бывают странности и похлеще. Однажды я тоже пытался дозвониться… Однако его жена уже подавала плащи и пальто. Вечеринка закончилась. Уже сидя в машине, Мюриэл сказала мужу: — Знаешь, дорогой, я что-то немного раскисла. Не надо нам было так засиживаться. А вообще-то я могла бы пробыть там и дольше, мне у них так понравилось, ты пользовался бешеным успехом, я так гордилась тобой, о Бог мой, как кружится голова, а ты уверен, что мы едем по той дороге? — Да уж, ты, дорогая, определенно раскисла. По твоей фразе сразу видно. — Просто мне хочется поскорее очутиться дома. — Скоро очутишься. Мюриэл чуть задремала, пока машина катила по опустевшим улицам, а потому ей показалось, что он как-то неожиданно резко принялся искать ключи от дома. Она прильнула головой к его плечу. — Побыстрее, дорогой. — Ну что ты делаешь, Мю, ты же мне мешаешь в карман залезть. Фу, пьянчужка. Она тряхнула головой, окончательно приходя в себя, и наблюдала за тем, как он вставляет ключ в замочную скважину. — Сам пьянчужка, — промурлыкала она. — Если бы ты вздумал соблазнить меня вторично, я бы теперь предварительно хорошенько подумала. Он выпрямился, чиркая зажигалкой, после чего снова наклонился над дверью. Никогда ей не забыть его взгляда в тот момент, когда он, все так же сгорбившись, с упавшими на лоб черными волосами искоса посмотрел на нее. Затем раздался его голос, в котором прозвучало самое неподдельное изумление, показавшееся ей, однако, совершенной глупостью: — Ключ не подходит! — Ну хватит, Селвин. Я слишком устала для таких игр. Ну давай, открывай дверь и пошли поскорее ляжем. Он снова завозился с ключами. — Да ведь это же совсем другой замок, — произнес он каким-то странным голосом. Она приблизилась и взяла его за локоть. — Что ты хочешь сказать? Он опять потыкал ключом в дверь, потом пожал плечами и снова проговорил: — Другой замок. Женщина выхватила у него ключ и попробовала сама. — Идиот, не замок, а ключ другой! — Теперь и у нее был странный, совсем непривычный голос. — Ты прекрасно сама знаешь, что с ключом все в порядке, — отозвался он. — Я же им каждый день пользуюсь. — Ладно, что ты стоишь со своей зажигалкой, как какой-то факельщик. Позвони в дверь. — Разумеется, сейчас позвоню. Просто не хотелось детей тревожить. — Ничего, если и потревожишь. Я не собираюсь торчать здесь всю ночь. А утром займись замком. Неужели нельзя заранее позаботиться о таких вещах, а не обнаруживать все, когда уже из дому выйдешь? Нет, правда, Селвин, одна я только забочусь о нашем доме. — Ну ерунду ты говоришь, сплошную ерунду! — Не собираюсь я сейчас с тобой спорить. Давай, звони! — Сама звони. Понятно, ты устала, но уж руку-то поднять сил хватит. А то все лепечет что-то о женской беспомощности! Женщина разгневанно надавила на кнопку звонка и держала так до тех пор, пока муж не прервал ее. — Ладно, ладно, хватит уже. Они знают, что это мы, — пробормотал он. — Как все это унизительно, — сказала Мюриэл. После долгого ожидания дверь чуть приоткрылась. В проеме, на фоне слабого розоватого света в прихожей показалось мужское лицо. — В чем дело? — спросил мужчина. — Да вот, ключи никак не могу найти, — ответил Селвин. Они оба двинулись было вперед, но дверь не поддалась. — Я не понимаю… — сказал мужчина. — Ну ладно, не время для шуток, старина, — проговорил Селвин. — Я понимаю, конечно, мы немного задержались, но вы же сами сказали, что у вас еще оставались какие-то дела, вот мы и не спешили. — Надеюсь, дети вели себя хорошо? — добавила Мюриэл. — Довольно странное время вы выбрали для своего визита, — проговорил мужчина. — А вы часом не ошиблись домом? Кроме меня и моей жены, в доме никого нет. Дверь уже начала было закрываться, но Селвин резко подался вперед и надавил на нее плечом. Она чуть приоткрылась, но образовавшийся проем все равно не позволял ему пройти внутрь. До лица мужчины было не более пятнадцати сантиметров, когда Селвин произнес: — Знаете, старина, мы порядком устали и совсем не настроены шутки шутить или забавляться. Если вы немного сдвинетесь в сторону, то мы смогли бы войти. — Пожалуйста, — как-то жалостливо проговорила Мюриэл. — Какие к черту «пожалуйста»? — возразил Селвин. — Мы входим и все. — Ну это мы еще посмотрим, — произнес мужчина. Он высунул руку и, казалось, просто опустил ее на плечо Селвина — тот внезапно отшатнулся, словно в руке этого человека скрывалась потаенная пружина. — Что там такое? — донесся из глубины дома женский голос. — Что за шум? Открылась дверь, и женщина показалась на пороге спальни. Она стояла, одной рукой сжимая воротник ночной рубашки, в которой Мюриэл сразу опознала свою собственную. Это была ее любимая ночнушка, ярко-красная, которую она сама называла «конкурсной», и сейчас ее полы слегка шевелились от холодного сквозняка, проникавшего в дом с улицы. — Это моя! — завизжала Мюриэл. — Все в порядке, дорогая, — ободряющим голосом проговорил мужчина, — не волнуйся. Просто пара пьяных гуляк. — Все в порядке, — повторила женщина, обращаясь в темноту у себя за спиной. — Просто там пришли какие-то пьяные люди, но папочка скоро их напугает и они уйдут. — Я хочу посмотреть на плохих людей! — послышался голос ребенка, и, словно пущенные из пращи, из темени спальни по обеим сторонам женщины материализовались двое детей, вцепившихся в ее ночную рубашку и смотревших на Мюриэл и Селвина. Одной рукой каждый из них обнимал женщину за талию, а щекой прижимался к ее бедру. Взгляды у них были угрюмые, осуждающие, мрачные. Мюриэл еще ни разу не доводилось видеть, чтобы они так на кого-нибудь смотрели. Она невольно отпрянула назад. Дверь медленно закрылась. Прежде, чем раздался характерный щелчок, мужчина прошептал: — Удовлетворены? — а может, это она сама сложила в это слово шелест опавших листьев на холодном ветру? — Я расшибу дверь в щепы! — зарычал Селвин. — Ты же сам говорил, что это никому не под силу, — как-то устало проговорила Мюриэл. — Ну зачем нам понадобился такой безупречный дом?.. Она заплакала. — Это им так не пройдет, — сказал Селвин. — Я еще с ними разберусь. — Мне страшно, — прошептала Мюриэл. — Они все продумали. О, ты видел их лица? — К черту их лица! Скоро у них будут совсем другие лица. — Но что нам-то делать? — Это просто неслыханно! Ты знаешь, чего они хотят? Нет, ты скажи, знаешь? Им нужна моя стереосистема, которую я недавно купил. Они рассчитывают на то, что мы сейчас уйдем, а сами тайком вывезут ее из дома. Она отшатнулась от мужа, словно он был один из них. — Твоя система? Система! — завопила женщина. — Что они сделали с моими детьми? Полоска света под дверью исчезла. ПОЛ ЭЙДЕН Тихая улица Если в фешенебельных домах ужинают в семь, значит, дело близилось к восьми, когда двухцветный «Континенталь» Бавелла подкатил к одному из особняков, украшавших эту красивую зеленую улицу. Кайл сидел в светлом шведском кресле у окна, из которого открывался живописный вид; расслабленно опустив плечи, он наблюдал за тем, как двое мужчин вышли из машины и по узкой дорожке направились в сторону его крыльца. Он не поднялся ни на первый протяжный перезвон дверного колокольчика, ни на четвертый; рука по-прежнему сжимала закрытую библию, между страниц которой был просунут палец, отмечавший вполне определенный псалом. Из глубины дома подошла Ли Кайл — в шляпке — и открыла дверь. Широким, словно придуманным кинорежиссером специально для сенатора жестом, Бавелл скинул фетровую шляпу, обнажив копну седых волос, и проговорил: — Миссис Кайл? Меня зовут Джим Бавелл. А это Вик Хоппер. Нам надо переговорить с Джорджем. Осунувшееся, исстрадавшееся лицо женщины еще больше напряглось, однако она все же распахнула дверь и жестом пригласила их войти. — Джордж, у нас для тебя новости, — проговорил Хоппер, проходя в гостиную. Это был массивный мужчина, где-то под двести фунтов, широколицый и в общем-то добродушный, если бы не его усталый взгляд. — И новости, надо сказать, неприятные. — Миссис Кайл, мы хотели бы, чтобы вы остались, — сказал Бавелл, — вас это тоже касается. Он проследил за тем, как женщина безмолвно опустилась в одно из кресел, после чего подыскал удобное местечко и для себя. — Так вот, Джордж, Верховный суд отклонил апелляцию, — проговорил он, — а это означает, что через неделю или что-то около того ты должен сдаться и начать мотать срок вместе с Никольсом, Дикинсоном и остальными. — И никакие другие ходатайства на них больше не подействуют, — отозвался Кайл и впервые посмотрел на гостей. Голос его прозвучал так, словно он принимал участие в чтении священного писания, причем оттачивал текст месяцами. — Я так и знал. Господь карает нас за все сотворенное нами. На серьезных лицах сидевших перед ним мужчин появилось выражение удивления. Всегда прямолинейный Хоппер воскликнул: — Бог мой, Джордж! Как же ты похудел! — На сорок пять фунтов, мистер Хоппер, — жалобно промолвила Ли Кайл. — Совершенно ничего не ест. Если бы вы знали, что с ним сделали эти последние месяцы! — И еще в религию ударился… — буркнул в сторону Хоппер. Барвелл бросил в его сторону суровый взгляд. — Немного похудеть нам всем бы тоже не помешало. — После чего, повернувшись к Кайлу, продолжал: — В общем, Джордж, ситуация такова. Мы с Виком всегда знали, что нам одним все это дело никак не вытянуть. Окружной прокурор просто выжидал, как отреагирует на апелляцию Верховный суд. Мы рассчитывали на то, что это спасет нас. Седовласый гость нервно теребил в руках шляпу. — Но теперь ясно, что и нас тоже замели. А это значит, тюрьма, как для тебя, так и для всех остальных. И сегодня мы пришли, чтобы вместе подумать, что теперь делать. — Я вел себя постыдно, — медленно проговорил Кайл своим новым пастырским голосом. — Я не опозорил звание офицера полиции. Я брал взятки от нечестивых владельцев игорных притонов и затем раздавал их другим полицейским. Я заслужил свое наказание. Бавелл метнул взгляд в сторону Хоппера — лицо крепыша пылало гневом, громадные кулаки побелели от натуги — и предостерегающе покачал головой. Устремив взгляд куда-то поверх их голов, Кайл взмахнул рукой, сжимавшей библию, в сторону жены. — Я женился на хорошей женщине. На благочестивой женщине. Дочери честного, богобоязненного человека, который ни разу не осквернил свои руки грязными деньгами. Восьмерых детей взрастил на зарплату лейтенанта полиции. Они жили в нищете, но Господь устремил на них Свой сияющий взор. Я же вверг и его, и ее в бездну позора и унижения. — Джордж, и у меня, и у Вика тоже есть жены и семьи, — сказал Барвелл. — И все, чем мы занимались, это лишь принимали взносы от людей, которые делают ставки на лошадей и при этом добровольно участвуют в азартных играх. Мы просто оказывали им услугу, и если заслужили того, чтобы сесть в тюрьму, то тогда с нами надо посадить добрую половину города. Кайл чуть наклонил голову и устремил на седовласого пылающий взгляд. — И ты, и все те, другие, сами просите у Господа, чтобы Он подыскал подобающее вам место. Что же до меня, то я вверяю себя в руки слуг Его, ибо только таким путем обрету былую чистоту. В унылой, хотя и роскошно обставленной гостиной повисла тишина. Наконец Барвелл повернулся к Ли Кайл. — Вы понимаете, миссис Кайл, что даже в том случае, если ваш муж и не выступит против нас в суде по содержанию последнего предъявленного ему обвинения, он все равно будет — а вместе с ним и мы — осужден? Худенькая женщина кивнула, в отчаянии кусая бледные губы и переводя испуганный взгляд с одного мужчины на другого. — Он оказался передаточным звеном, — продолжал Барвелл. — Капитан Баркхардт никогда сам не брал взяток непосредственно от нас в отличие от Николса и Дикинсона. И наших голосов нет на том его маленьком чертовом магнитофончике. Тем не менее наш добрый капитан записал на него голос Джорджа, который упомянул и нас в качестве взяточников. И ни он сам; ни кто-либо другой не сможет опровергнуть данный факт. Поэтому единственное, что может нас теперь спасти, это отсутствие Джорджа в зале суда. Без него все дело попросту развалится. Миссис Кайл судорожно вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Нет-нет! — поспешно проговорил Барвелл. — Вы меня не так поняли, миссис Кайл. Мы отнюдь не гангстеры, мы бизнесмены. — На его лице заиграла уверенная улыбка, он негромко засмеялся. — Разве мы похожи на гангстеров? Все, чего мы хотим, это чтобы Джордж исчез. Барвелл долго, терпеливо ждал ответа женщины. — Вы хотите сказать, чтобы он стал беглым? Барвелл кивнул. — Но что за жизнь ждет его в таком случае? — тоскливо произнесла она. — И меня вместе с ним? — Гораздо более привлекательная, чем вы ведете в настоящее время, — проговорил Барвелл. — Мы уже заранее позаботились об этом. — Он потянулся вперед и прикоснулся к дрожащим ладоням женщины. — Послушайте, что я вам скажу. Вы задолжали по закладной за этот дом семнадцать тысяч долларов. — Барвелл улыбнулся. — Как видите, мы навели кое-какие справки. И вам самим их никогда не выплатить. Таким образом, вы потеряете этот дом, все вложенные в него деньги, а заодно и всю эту прекрасную мебель. Взгляд Барвелла ласкал лицо женщины. — А что станет с вами, миссис Кайл, пока Джордж будет сидеть в тюрьме? — Мы… мы уже говорили об этом, — промолвила миссис Кайл. — Себя я всегда смогу прокормить. Я проработала одиннадцать лет секретарем — делопроизводителем и всегда могу вернуться на это место. И при этом неплохо зарабатывать. — Ее бескровные губы начали подрагивать. — Но дом я, конечно же, содержать не смогу, если только не выкупить закладную… По ее щекам текли слезы, она склонила голову. Барвелл посмотрел на то, как подрагивает в такт рыданиям ее дурацкая соломенная шляпка, потом глянул на Кайла, который все свое внимание сосредоточил на лежавшей у него на коленях Библии. Барвелл встал и подошел к ссутулившейся в кресле женщине. Продолжая сжимать в одной руке шляпу, он стал другой легонько похлопывать по худенькой спине, пока рыдания не затихли. — Но ведь никто не сказал, миссис Кайл, что именно так все и будет. Ведь до наступления срока, когда Джорджу предстоит сдаться властям, он еще может уехать в краткосрочный отпуск и не вернуться назад. Женщина подняла на него зареванные глаза; острый кончик носа покраснел. Он не сделал ничего ужасного, — проговорил Барвелл. — Его даже не за что сажать в тюрьму. Но если он уедет, мы с Виком готовы единовременно внести солидную сумму денег, чтобы оплатить все ваши долги за дом. Спустя некоторое время вы сможете все потихоньку распродать, а затем поехать к супругу туда, где он к тому времени начнет новую жизнь. Вы даже сможете купить себе там новый дом — такой же, как этот. Взгляд миссис Кайл скользнул в сторону мужа, затем она со вниманием уставилась в окно. Можно было подумать, что она впервые видит эту удивительно живописно изогнутую улицу. Должно быть, изгиб этот был сделан специально, чтобы снизить скорость машин и тем самым уберечь играющих детей. Но у Кайлов детей не было. И они уже три года жили в доме, который стоил сорок тысяч долларов, и стоял на этой самой мудро спланированной тихой, безопасной улице. — Джордж? — произнесла женщина еле слышным, чуть подрагивающим и даже умоляющим голосом. — Джордж, дорогой, все будет так… так, как ты скажешь. Кайл поднял на нее свои запавшие, пылающие фанатичным пламенем глаза. — Извини, Ли, но я сотворил зло. Невинный должен страдать наравне с грешниками. Женщина снова глухо разрыдалась. Она так низко опустила голову, что почти уткнулась головой в лежавшие на коленях ладони. По-звериному зарычав, Хоппер вскочил на ноги: — Дрянной чистоплюй, вот ты кто такой, Кайл! Казалось, что его грохочущий бас заполнил собой весь дом. К нему поспешил Барвелл, предостерегающе замахав руками. — Я с самого первого дня, как только увидел тебя, сразу понял, что ты просто крыса! — заорал Хоппер. Сдерживаемый Барвеллом, он стоял, опустив руки вдоль тела, угрожающе сжимая и разжимая кулаки. Кайл мученически дернул головой; казалось, что его горящий взор впитал в себя оскорбление, подобно тому, как иссохшая почва впитывает влагу моросящего дождика. — Вали, обрушивай на меня всю свою хулу, грешник! — Не проведешь ты меня своей показной набожностью, — прорычал Хоппер, пока Барвелл волочил его к двери. — Или я забыл, каким ты был год назад? — прокричал Хоппер внимательно слушавшему его Кайлу. — Тогда ты был добрым и сговорчивым, Джорджи. Сытый, холеный, ты тогда чуть ли не лопатой загребал деньги, да такие, каких в жизни своей раньше не видывал. И я помню твои слова, когда начались все наши трудности! Движением плеч Хоппер оттолкнул от себя Барвелла; широкая грудь высоко вздымалась от душившего его гнева. — «Парни, я никогда вас не подведу», — вот были твои слова. — «Я знаю, кто мои настоящие друзья! Вик, клянусь здоровьем своей матери!» Не обращая внимания на тянувшего его за руку Барвелла, Хоппер шагнул в сторону Кайла, потом склонился над ним и плюнул ему в лицо. Кайл мягко улыбнулся, чувствуя, как слюна стекает по впадине на его изможденной щеке. Хоппер выпрямился и постарался вобрать как можно больше воздуха в свою подрагивающую от напряжения грудь. Стоя на единственной ступеньке, ведущей в прихожую, он указал дрожащим толстым пальцем в сторону Кайла. — Я с детских лет запомнил одну вещь, Кайл! Настоящий мужчина никогда не обманывает друзей, если хочет, по крайней мере, уважать себя самого! А уж поверят они ему или пошлют к черту — это их дело. И когда мужик начинает клясться своей матерью или детьми, значит он врет им! Так всегда бывает! Барвелл вытолкал его из дома, затем как маленького за руку провел по дорожке и усадил в «Континенталь». Потом уселся за руль и, не заводя мотора, закурил сигарету. — Что толку от всех этих эмоций? — наконец проговорил он. Хоппера все еще трясло от гнева. — Нет, ты скажи мне, кого он хочет обмануть этой своей фальшивой позой?! — Я не усмотрел в его словах ничего фальшивого, — с горечью произнес Барвелл, скользя взглядом вдоль улицы. — Просто Кайл ударился в религию. Стал своего рода новообращенным, что ли. — Значит, ты тоже рехнулся. Да ведь он же никогда таким не был. — Если бы ты хоть изредка почитывал что-нибудь помимо сводок тотализатора, то сам бы понял смысл того, что только что увидел. И следи за своим языком. — Барвелл пыхнул сигаретой. — Глядя на Кайла, мы смогли воочию увидеть все признаки синдрома обращения в веру: затяжная тревога, физическое истощение, чувство вины по поводу того, как он обходился с женой. Да и она сама по себе тоже является для него религиозным стимулом, своеобразным постоянным раздражителем. И чтобы понять это, совсем необязательно быть Зигмундом Фрейдом. Сейчас Кайл раскаивается за все то, чем занимался в последний год службы. — Да, да, вот только я не намереваюсь садиться в тюрьму лишь потому, что в кого-то вселился Иисус Христос, — раздраженно проворчал Хоппер, глядя прямо в глаза Барвелла. — Не настолько я крупный делец. Барвелл насмешливо ухмыльнулся. — Тебе бы хотелось пристрелить его, да? — Он резко дернул головой. — А ну, посмотри-ка на улицу. Он подождал, пока Хоппер заметит два сигаретных огонька, слабо маячивших за лобовым стеклом одной из припаркованных машин. — Сзади найдется еще одна такая же парочка, и так они просидят всю ночь напролет, пока не прибудет утренняя смена. Он щелчком отбросил сигарету на тротуар и повернул ключ стартера машины. — Окружной прокурор не дурак. Как только ему позвонили из Вашингтона, он сразу же расставил своих людей. И уж они позаботятся о том, чтобы Кайл был надежно прикрыт со всех сторон. Хоппер с силой шмякнул себя кулаком по колену. — Сказал же тебе, что не сяду в тюрьму! — Но мы же еще не умерли, Вик, — проговорил Барвелл. — Это точно, — кивнул здоровяк, взгляд которого начал постепенно просветляться. — Он ведь может и передумать. Над ним все еще висит пятилетний срок, да и семнадцать «штук» — деньги тоже немалые. — Хоппер поднял голову. — Да уж, сдаваться мы пока не спешим. Всякое может случиться. Может, он вообще во сне умрет, вид у него неважнецкий. — Или совершит самоубийство, — добавил Барвелл. Прошло немногим более трех месяцев, когда они снова подошли к тому же дому. Сильный, порывистый ветер гнал вдоль мостовой искривленной улицы снежную поземку. Из машины оба выходили, подняв воротники пальто. — И все же это неправильно, — упрямо проговорил Хопер, когда они двинулись по направлению к дому. — Ей-то за что платить? — Хватит причитать, — сказал Барвелл. — Деньги для них все равно были отложены. Ей мы их и отдадим, чем сделаем женщину счастливой. Кто знает, что именно она способна доказать… Уже после первого звонка вдова Кайла открыла дверь и пропустила их внутрь. Лица обоих мужчин раскраснелись от холода: симпатичное и благожелательное Барвелла и угрюмое и недовольное Хоппера. — Давненько мы с вами не виделись, миссис Кайл, — проговорил Барвелл, снимая шляпу. — Нам бы надо прийти раньше, чтобы выразить вам свои соболезнования, но… — Он пожал плечами и слегка улыбнулся. — С учетом ненужной рекламы, которую могли создать покойному наши имена, мы решили, что будет лучше не ходить на похороны. Надеюсь, цветы от нас доставили в срок? Ли Кайл кивнула. Она не отрываясь смотрела на вошедших, будто опасалась хоть на мгновение отвести от лица Барвелла свой встревоженный и одновременно преисполненный надежды взгляд. — Могу я… могу я предложить вам кофе? — Нет-нет, — большое вам спасибо. — Барвелл улыбнулся, глядя на заострившееся, бескровное, жалкое лицо. — У нас дела в другом конце города, — сердито добавил Хоппер. — И так уже опаздываем. — Именно так, — кивнул Барвелл и, опустив голову, с излишним вниманием принялся рассматривать собственные ногти. — Миссис Кайл, в последние дни жизни у Джорджа, Вика и меня возникли некоторые затруднения. Однако сейчас, когда с нами уже нет вашего супруга, мне представляется, нет ничего такого, что омрачило бы нашу память о добром старом друге. Из кармана своего кашемирового реглана Барвелл извлек длинный конверт из коричневатой бумаги и положил его в подрагивающую ладонь Ли Кайл. — Мистеру Хопперу и мне очень хотелось, чтобы его вдова не испытывала лишних страданий от его преждевременной кончины. — Барвелл погладил худенькое плечо. — Как и договаривались, — добавил он. Ли Кайл прижала конверт к костлявой груди и опустилась на стул; с ее губ сорвался едва слышный стон. — Ну что ж, нам пора идти, — проговорил, направляясь к выходу, Барвелл. Хоппер двинулся следом. В его тяжелой походке и широченных прямоугольных плечах было что-то от каменного изваяния. Уже стоя в прихожей, он неожиданно обернулся. — Миссис Кайл? Женщина подняла глаза. — Да? Его лицо исказила жестокая ухмылка. — Скажите, а в тот вечер — после нашего ухода — это действительно было самоубийство? — Он слегка качнул головой. — Вы ему часом немного не помогли?.. Лицо женщины словно само превратилось в отчаянный крик, как тогда, при первой их встрече, она почти дотронулась щекой до лежавших на коленях ладоней. Барвелл схватил здоровяка за руку и резко развернул. Затем уперся обоими кулаками в грудь, подталкивая к двери. — Заткнись! Возвращайся в машину! Ему пришлось потратить не менее четверти часа, чтобы успокоить ее. Когда рыдания наконец смолкли и она принялась снова и снова пересказывать ему, какой прекрасный это был человек, он понял, что ее уже можно оставить одну. Женщина проводила его до дверей. — Все было в точности так, как об этом писали в газетах, мистер Барвелл, — проговорила она. — Если бы я не спала, тогда я смогла бы остановить его!.. Уж лучше бы мне видеть его в тюрьме, чем мертвым! Барвелл аккуратно водрузил шляпу, прикрыв свою роскошную шевелюру. Потом, уже стоя на крыльце, он повернулся к ней и сказал: — Лучше бы вам забыть про все это, миссис Кайл. И постарайтесь простить Хоппера. Он всегда был грубым, невежественным человеком. Затем снова повернулся и медленно побрел к машине. — Клянусь вам, что это правда, — послышалось ему вслед. — Я готова поклясться на могиле собственной матери. ШИРЛИ ДЖЕКСОН Ведьма В вагоне было почти пусто, и потому в распоряжении маленького мальчика была целая полка. Его мать сидела напротив, рядом с его сестренкой, совсем малышкой, державшей в одной руке сухарик, а в другой погремушку. Чтобы ребенок сидел прямо, его привязали к полке помочами, и потому всякий раз, когда девочка начинала заваливаться набок, лямки удерживали ее в полунаклоненном положении. Тогда мать поворачивалась к ней и снова сажала ее прямо. Мальчик тем временем смотрел в окно и жевал пирожок, а мать читала книгу и изредка, не отрываясь от нее, отвечала на его вопросы. — Через реку едем, — сказал мальчик. — Это река, а мы по ней едем. — Прекрасно, — сказала мать. — Мы на мосту над рекой. — Это он уже обращался к самому себе. Ехавшие в этом же вагоне немногочисленные пассажиры сидели преимущественно в противоположном конце. Если кто-либо из них проходил по коридору мимо их купе, мальчик поднимал голову и говорил: «Привет». Кто-то отвечал ему: «Привет», кто-то спрашивал, нравится ли ему ехать на поезде, а кто-то добавлял еще, что он такой хороший большой мальчик. Подобные замечания почему-то вызывали у ребенка раздражение, и он всякий раз, слыша их, снова отворачивался к окну. — А вон корова, — говорил он или, вздохнув, спрашивал: — Долго нам еще ехать? — Уже недолго осталось, — всякий раз отвечала мать. В какое-то мгновение малышка, которая в общем — то сидела довольно спокойно и казалась поглощенной своей погремушкой и сухариком, завалилась слишком сильно на бок и ударилась головой. Раздался плач, и мать, отложив книгу, бросилась успокаивать дочурку. Мальчик соскользнул со своей полки и, подбежав к сестренке, принялся гладить ее ножки, уговаривая не плакать; девчурка столь же неожиданно рассмеялась и снова принялась сосать, правда, уже новый сухарик. А мальчик, получив от матери леденец на палочке, опять уткнулся в окно. — А я видел ведьму, — через минуту сказал он матери. — Это была большая, старая, страшная, старая, плохая, старая ведьма — там, снаружи. — Прекрасно, — откликнулась мать. — Большая, старая, страшная ведьма, и я сказал ей, чтобы она уходила, и она ушла, — продолжал мальчик вести с самим собой негромкий разговор. — Она пришла и сказала: «Сейчас я тебя съем», а я ответил: «Не съешь» а потом прогнал ее — плохую, старую, злую ведьму. Он замолчал, потому что в этот момент дверь в вагон открылась и вошел мужчина. У него было приятное лицо, красивые седые волосы, а синий костюм после долгой дороги почти не помялся. В руке он держал сигару, и когда мальчик сказал ему: «Привет», мужчина помахал сигарой и ответил: — Приветствую, сынок. Он остановился как раз напротив входа в их купе и, чуть наклонившись, принялся разглядывать мальчика, который в свою очередь вытянул шею и уставился на незнакомца. — И что же ты высматриваешь в этом окне? — спросил мужчина. — Там ведьмы, — тут же ответил мальчуган. — Плохие, старые, злобные ведьмы. — Понятно, — кивнул мужчина. — И много их там? — Мой папа тоже курит сигары, — сказал мальчик. — Все мужчины курят сигары, — ответил незнакомец. — Когда-нибудь и ты будешь их курить. — А я уже мужчина, — заявил мальчуган. — И сколько же тебе лет? Услышав извечный вопрос, мальчик с минуту подозрительно разглядывал незнакомца, после чего заявил: — Двадцать шесть. Восемьсот и сорок восемьдесят. Мать оторвала взгляд от книги. — Четыре, — сказала она, с нежностью посмотрев на сына. — Неужели? — вежливо спросил мужчина, обращаясь к мальчику. — Значит, двадцать шесть. — Он кивнул сидевшей напротив женщине. — А это твоя мама? Мальчик перевел взгляд на мать, после чего кивнул: — Она самая. — И как же тебя зовут? Глаза мальчика подозрительно заблестели. — Мистер Иисус, — ответил он. — Джонни, — снова проговорила женщина. Перехватив взгляд сына, она деланно нахмурилась. — А вон моя сестра, — указал мальчик пальцем. — Ей двенадцать с половиной. — Ты любишь свою сестренку? — спросил мужчина. Мальчик уставился на него, а мужчина сделал шаг вперед и сел рядом с ним. — Слушай, — проговорил седой, — а хочешь, я расскажу тебе про свою маленькую сестренку? Мать, которая было встревоженно посмотрела на незнакомца, когда он уселся рядом с ее сыном, снова умиротворенно уткнулась в книгу. — Расскажите мне про свою сестренку, — сказал мальчик. — Она что, ведьмой была? — Возможно, — ответил мужчина. Мальчик возбужденно рассмеялся, а мужчина откинулся на спинку сиденья и пыхнул сигарой. — Так вот, — начал он, — у меня тоже была маленькая сестренка, вот как у тебя. Мальчик смотрел на него и кивал в такт каждому слову. — Моя сестренка, — продолжал мужчина, — была такая миленькая и хорошенькая, что я любил ее больше всего на свете. А сказать тебе, что я сделал? Мальчик энергично закивал головой; женщина тоже оторвалась от книги и, улыбнувшись, стала слушать. — Я купил ей лошадку — качалку, куклу и миллион леденцов на палочке, а потом посадил ее себе на колени, одной рукой обхватил за шею, а другой принялся щипать — щипал, щипал, пока она наконец не умерла. Мальчик сидел, затаив дыхание, а женщина зачем-то обернулась и глянула себе за спину. Улыбка с ее лица сошла. Пока мужчина говорил, ее рот то открывался, то снова закрывался. — А потом взял нож и отрезал ей голову, после чего взял эту голову… — Вы ее на части разрезали? — едва вымолвил мальчик. — Я отрезал ей голову, потом руки, ноги, а потом еще волосы и нос, — сказал мужчина. — И еще ударил ее палкой и вообще убил. — Погодите-ка, — начала было женщина, но в этот момент младенец снова завалился набок, а когда она его поправила, мужчина уже продолжал свой рассказ. — А потом взял ее за голову и вырвал из нее все волосы, и… — Вашу маленькую сестренку? — увлеченно переспросил мальчик. — Мою маленькую сестренку, — подтвердил мужчина. — А потом засунул ее голову в клетку с медведем и тот съел ее целиком. — Съел всю голову целиком? — переспросил мальчик. Мать отложила книгу, поднялась и приблизилась к мужчине. Встав над ним, она проговорила: — Что это вы такое говорите, а? — А когда мужчина поднял на нее учтивый взгляд, добавила: — Убирайтесь отсюда. — Я вас напугал? — спросил мужчина. Затем он посмотрел на мальчика, слегка поддел его локтем, и оба они весело рассмеялись. — Этот дядя разрезал свою маленькую сестренку, — сказал мальчик, обращаясь к матери. — Я ведь и проводника могу позвать, — проговорила женщина. — Проводник съест мою маму, — сказал мальчик. — А мы отрежем ей голову. — И голову сестренки тоже, — добавил мужчина, вставая. Женщина чуть посторонилась, позволяя ему выйти. — И больше не возвращайтесь в это купе, — произнесла она. — Моя мама вас съест, — сказал мальчик, обращаясь к мужчине. Незнакомец рассмеялся, мальчик тоже, после чего мужчина сказал, обращаясь к женщине: — Извините меня, — и прошел мимо нее в коридор. Когда дверь за ним закрылась, мальчик повернулся к матери и спросил: — Сколько нам еще ехать на этом старом поезде? — Немного уже осталось, — ответила мать. Она посмотрела на него, явно собираясь что-то сказать, и наконец произнесла: — Сиди спокойно и будь хорошим мальчиком. Тогда получишь еще леденец. Мальчик поспешно уселся на свое место, после чего женщина вынула из сумки леденец и дала сыну. — Что нужно сказать? — спросила она. — Спасибо, — сказал мальчик. — А этот дядя и вправду разрезал свою маленькую сестренку на части? — Он просто шутил, — ответила мать и добавила — уже более поспешно. — Просто шутил. — Наверное, — кивнул мальчуган и, положив локти на стол, снова уткнулся в окно. — Наверное, это была ведьма. РОАЛЬД ДАЛЬ Баранина к ужину В комнате было тепло и чисто; шторы опущены, две настольные лампы зажжены — ее и та, что стояла рядом с пустующим креслом напротив. На серванте за спиной два высоких стакана, содовая вода, виски. В ведерке свежие кубики льда. Мэри Мэлони ждала, когда с работы вернется ее муж. Изредка она поглядывала на часы, однако без какой-либо тревоги, а просто чтобы в очередной раз порадовать себя приятной мыслью о том, что с каждой уходящей минутой приближается время, когда Патрик будет дома. Настроение у нее было приподнятое, и потому все, что она делала, сопровождалось легкой, радостной улыбкой. Голова женщины безмятежно склонилась над вышивкой; ее кожа — она была на шестом месяце беременности — приобрела прелестную, доселе небывалую полупрозрачность, линии рта смягчились, а глаза, в которых появился спокойный, умиротворенный взгляд, стали казаться еще больше и темнее, чем прежде. Когда часы показали без десяти пять, Мэри начала прислушиваться, и в самом деле — через несколько секунд с неизменной пунктуальностью на покрытой гравием дорожке под окном зашуршали шины, вслед за чем раздался стук закрываемой дверцы, шорох шагов под окном, и наконец звук поворачиваемого в замке ключа. Она отложила вязание, встала и прошла к двери, чтобы поцеловать супруга, когда он войдет в комнату. — Привет, дорогой, — проговорила она. — Привет, — ответил он. Она взяла у него плащ и повесила в шкаф. Затем подошла к серванту, приготовила напитки, покрепче ему и послабее себе, и снова уселась с шитьем в руках. Он также опустился в кресло напротив нее, держа стакан обеими руками и чуть покачивая его, отчего кубики льда слабо ударялись о стекло стенок. Для Мэри это всегда было самое блаженное время суток. Она знала, что он не был склонен пускаться в разговоры, пока не выпьет первый стакан, но ей нравилось сидеть вот так, притихнув, наслаждаясь его обществом после целого дня полного одиночества. Она испытывала особое наслаждение, находясь в обществе этого мужчины и чувствуя почти так же, как кожа ощущает мягкие солнечные лучи, приятное мужское тепло, переходившее от него к ней, когда они оставались наедине, совсем одни. Она любила смотреть, как он сидит в кресле, как появляется в дверях комнаты или медленно прохаживается от столика до окна. Любила внимательный и одновременно чуть задумчивый взгляд его серых глаз, смешной изгиб губ. Она любила даже его молчание, да, именно молчание. Мэри сидела притихшая, терпеливо дожидаясь того момента, когда виски постепенно начнет снимать накопившееся за день напряжение. — Устал, дорогой? — Да, — сказал Патрик. — Устал. — Говоря это, он сделал одну непривычную вещь: поднял стакан и залпом осушил его, хотя там оставалось еще больше половины. Она не смотрела на него в тот момент, но поняла, что именно он делает, поскольку услышала, как звонко ударились кубики льда о донышко пустого стакана, когда он снова опустил руку. Сделав небольшую паузу, он чуть подался всем телом вперед, затем встал и медленно пошел к серванту за новой порцией. — Я принесу! — воскликнула она, вскакивая с места. — Сядь, — сказал он. Когда он снова подошел к креслу, она заметила, что жидкость в стакане заметно потемнела, став похожей на янтарь от щедро налитого виски. — Дорогой, тапочки тебе принести? — Нет. Мэри смотрела на него, пока он пил густо-желтый напиток, и видела, как в стакане появляются прозрачные маслянистые разводы в местах соприкосновения льда с крепким виски. — Мне кажется, это непорядок, — сказала она, — когда полицейского в старшем чине заставляют весь день проторчать на ногах. Он никак на это не отреагировал, и потому молодая женщина снова нагнула голову над своим рукоделием, но всякий раз, когда муж подносил стакан ко рту, она слышала характерное позвякивание кубиков льда о стекло стенок. — Дорогой, тебе принести немного сыра? Я не стала заниматься ужином, ведь сегодня же четверг. — Нет, — ответил Патрик. — Если ты очень устал и сильно проголодался, — продолжала она, — еще не поздно все переиначить. В морозильнике полно еды и всяких закусок, а поужинать ты можешь прямо здесь, не вставая с кресла. Она не отводила от него внимательного взгляда, ожидая какой-либо реакции — улыбки, кивка, но так и не дождалась. — Ну ладно, — продолжила она, — я все равно принесу тебе сыр и крекеры. — Не хочу я ничего, — проговорил он. Женщина неуютно поежилась в кресле, все так же пристально наблюдая за ним. — Но тебе же надо поужинать. Я прекрасно все устрою прямо здесь. Мне даже будет приятно. Можно приготовить баранью ногу. Или свиные отбивные. Все, чего пожелаешь. Холодильник забит едой. — Оставь ты все это, — сказал он. — Но дорогой, ты должен поесть! Я в любом случае приготовлю, а потом ты сам решишь, будешь есть или нет. Она встала и положила шитье на стол рядом с лампой. — Сядь, — сказал он. — Присядь хотя бы на минуту. Именно тогда в душу женщины начал заползать страх. — Да, присядь. Мэри медленно опустилась в кресло, по-прежнему не отводя от него своих больших, изумленных глаз. Он уже успел прикончить второй стакан и сейчас угрюмо смотрел в его пустое чрево. — Послушай, — наконец произнес он, — мне надо тебе кое-что сказать. — Что случилось, дорогой? В чем дело? Теперь муж сидел совершенно неподвижно, низко склонив голову, отчего свет от стоявшей рядом лампы скользил по верхней части его лица, оставляя подбородок и рот в тени. Она заметила, что у уголка его левого глаза подрагивает крохотный мускул. — Боюсь, это может вызвать у тебя некоторый шок, — сказал он. — Я много думал обо всем этом, но потом решил, что самое хорошее это сказать все сразу. Надеюсь, ты не станешь слишком сильно проклинать меня. И все ей сказал. Много времени это не заняло, минуты четыре, от силы пять, и все это время она сидела неподвижно, глядя на него с выражением изумления и ужаса, пока он с каждым новым словом все больше отдалялся от нее. — Ну вот, — добавил он. — Понимаю, что сейчас не время говорить тебе о таких вещах, но у меня просто не было другого выхода. Разумеется, я дам тебе денег и вообще сделаю все, чтобы о тебе позаботились. Только прошу тебя, не надо поднимать шум. Во всяком случае, мне бы не хотелось. На работе могут не так понять. Первой ее реакцией было то, что она не поверила собственным ушам, отвергая все это целиком и полностью. Ей даже показалось, что он вообще еще ничего не говорил и что она сама выдумала все это. Может, если бы она продолжала заниматься своими делами, притворяясь, что ничего не слышит, то потом, потом оказалось бы, что этого в действительности вовсе и не было. — Я займусь ужином, — все-таки сумела выдавить она из себя, и на сей раз он ее не остановил. Пока Мэри шла через комнату, ей казалось, что ее ноги совершенно не касаются пола. Она вообще ничего не чувствовала — только легкую тошноту, слабые позывы к рвоте. Все происходило словно автоматически — вот она спускается по лестнице в погреб, включает свет, подходит к камере глубокой заморозки, рука выхватывает первый попавшийся предмет. Она извлекает его наружу, смотрит — предмет завернут в бумагу, ей приходится снять ее, чтобы увидеть, что же все-таки она вынула… Баранья нога. Ну что ж, все в порядке, значит, на ужин у них будет баранина. Мэри понесла ее наверх. И когда проходила через гостиную, увидела мужа стоящим у окна спиной к ней. Она остановилась. — Прошу тебя, ради Бога, — проговорил он, услышав ее шаги, но все так же не оборачиваясь, — не надо никакого ужина. Я ухожу. В эту самую секунду Мэри Мэлони просто приблизилась к нему, без малейшей паузы подняла замороженную баранью ногу и со всей силой, на которую была способна, опустила ее на его голову. С таким же успехом она могла бы ударить его куском железной трубы. Потом, сделав шаг назад, замерла в ожидании, но, как ни странно, Патрик продолжал стоять. Секунд пять он легонько покачивался, затем рухнул на ковер. Звук удара, грохот падающего тела, перевернувшего маленький столик, — все это помогло ей прийти в чувство. Она медленно отступила назад, спокойная и удивленная, и так простояла некоторое время, уставившись на тело, по-прежнему крепко сжимая обеими руками нелепый кусок мяса. Все понятно, сказала она себе. Итак, я его убила. Было просто поразительно, что рассудок ее внезапно заработал с такой четкостью и ясностью. Она стала быстро соображать. Будучи женой полицейского детектива, Мэри прекрасно понимала, какое ее ждет наказание, но как ни странно, ее это совершенно не волновало. Пожалуй, служило даже своего рода облегчением. Но с другой стороны, а как же ребенок? Что записано в законах насчет убийц, у которых скоро должен родиться ребенок? Неужели они убивают обоих — мать и дитя? Или дожидаются наступления десятого месяца? Как они раньше поступали в таких случаях? Этого Мэри Мэлони не знала. Однако явно считала себя не готовой испытывать судьбу. Она отнесла замороженную баранину на кухню, положила в жаровню, включила духовку на максимум и сунула в нее мясо. После этого вымыла руки и поспешила наверх, в спальню. Там она присела перед зеркалом, привела в порядок лицо, подкрасила губы. Попробовала улыбнуться. Улыбка вышла довольно своеобразная. Попробовала снова. — Привет, Сэм, — громко и нарочито бодро проговорила она. Голос также звучал весьма странно. — Сэм, я хотела бы купить немного картошки. Да, и баночку горошка. Уже лучше. И улыбка, и фраза получились намного удачнее. Она проделала все это несколько раз. Затем сбежала по лестнице, схватила плащ, через заднюю дверь выскочила наружу, пересекла сад и вышла на улицу. Не было еще и шести, и в лавке зеленщика горел свет. — Привет, Сэм, — бодро проговорила она, улыбнувшись мужчине за кассовым аппаратом. — О, добрый вечер, миссис Мэлони. Здравствуйте. — Пожалуйста, Сэм, я хотела бы купить немного картошки. И еще, пожалуй, банку горошка. Мужчина потянулся к полке за спиной, где стояли банки с консервами. — Патрик сегодня слишком устал не хочет никуда ехать, — пояснила она. — Вы же знаете, по четвергам мы обычно ужинаем в городе, а у меня в доме все овощи закончились. — А как насчет мяса, миссис Мэлони? — О, мясом я запаслась, спасибо. В морозилке у меня целая баранья нога. — О! — Вообще-то я не люблю готовить замороженное мясо, но сейчас ничего другого не остается, придется рискнуть. Как вы считаете, получится? — Лично я не нахожу, что вообще есть какая-то разница, — проговорил он. — Вам какую картошку, из Айдахо? — Да, отлично. Два пакета, пожалуйста. — Еще что-нибудь? — спросил он, чуть наклоняя голову набок и приветливо глядя на женщину. — А на десерт? Что вы предложите ему на десерт? — Э… А что бы вы порекомендовали, Сэм? Мужчина окинул взглядом свой магазин: — Как бы вы отнеслись к творожному пудингу? Я знаю, он его любит. — Прекрасно, — кивнула она. — Уверена, Патрик будет доволен. Когда все это было завернуто и уложено в пакеты, она расплатилась и изобразила одну из своих ярчайших улыбок. — Спасибо, Сэм. Всего вам доброго. — Всего доброго, миссис Мэлони. И вам спасибо. А теперь, сказала она себе, поспешно выходя из магазина, все, что я делаю, это возвращаюсь домой, где меня ждет изголодавшийся муж. Ну конечно, все надо приготовить как следует, чтобы получилось вкусно, ведь бедняжка так устал. Ну а если, войдя в дом, она обнаружит что-то не так, увидит что-то необычное, трагичное, даже кошмарное, то, естественно, будет в шоке, места себе не сможет найти от горя и ужаса. Разумеется, разве она могла представить, что случится что-либо подобное? Она ведь просто возвращалась домой из магазина, где покупала овощи. В четверг вечером миссис Мэлони возвращалась домой с овощами, чтобы приготовить мужу ужин. Да, все будет именно так, сказала она себе. Делай все как надо и постарайся вести себя естественно. Держи себя максимально просто и естественно, и тогда не придется ничего разыгрывать и изображать. А поэтому, входя в дом через заднюю дверь, она улыбалась и даже негромко напевала какой-то мотивчик. — Патрик! — позвала она. — Как ты там, дорого-ой? Положив покупки на столик, она прошла в гостиную, а увидев мужа лежащим на полу, с подогнутыми ногами и неестественно вывернутой рукой, и в самом деле испытала самый настоящий шок. Внутри нее словно вспыхнула вся былая любовь и тоска по мужу; она подбежала к нему, опустилась на колени рядом с телом и заплакала навзрыд. Все оказалось совсем просто, и никакого притворства не понадобилось. Несколько минут спустя Мэри встала и прошла к телефону. Она знала телефон полицейского участка, и когда на другом конце провода сняли трубку, отчаянно прокричала: — Скорее! Немедленно приезжайте! Патрик умер! — Кто говорит? — Миссис Мэлони. Миссис Патрик Мэлони. — Вы хотите сказать, Патрик Мэлони мертв? — Мне так кажется, — всхлипывая проговорила она. — Он лежит на полу, и мне кажется, что он умер. — Немедленно выезжаем, — сказал дежурный. Машина и в самом деле приехала совсем скоро, и когда женщина открыла входную дверь, в комнату вошли двое полицейских. Мэри знала их обоих — она вообще знала почти всех людей в этом участке, и поэтому сразу же бросилась в объятья Джека Нунана, заходясь в истерике. Он мягко усадил ее в кресло, после чего подошел к своему напарнику О’Мэлли, и тот уже опустился на колено рядом с телом. — Он умер? — воскликнула Мэри. — Боюсь, что да. А что здесь случилось? Она вкратце пересказала им историю о том, как пошла в магазин за овощами, а когда вернулась, увидела его на полу. Пока она говорила, плакала и снова говорила, Нунан обнаружил на голове покойника струйку запекшейся крови. Он указал на нее О’Мэлли, который сразу же поспешил к телефону. Вскоре дом заполнили другие сотрудники полиции: сначала доктор, потом еще два детектива, одного из которых она знала по имени; затем полицейский фотограф, снявший труп в разных позах, и, наконец, специалист, который разбирался в пальцевых отпечатках. Возясь с трупом, они долго о чем-то перешептывались, на что-то указывали, тогда как детективы засыпали ее кучей вопросов. Впрочем, они всегда были очень милы с ней. Мэри вновь пересказала свою историю, на сей раз с самого начала, с того самого момента, когда Патрик пришел домой — она что-то вышивала, а он сильно устал и не захотел никуда ехать ужинать. Сказала, как сунула мясо в духовку — оно и сейчас там, готовится, — как потом пошла в магазин за овощами, а вернувшись, обнаружила его лежащим на полу. — В какой магазин вы ходили? — спросил один из детективов. Мэри назвала, после чего он шепнул что-то на ухо одному из полицейских, и тот сразу же выскользнул из дома. Минут через пятнадцать он вернулся, держа в руке записную книжку, после чего они снова принялись перешептываться, и сквозь собственные рыдания она смогла расслышать несколько фраз: «…вела себя вполне нормально… очень приветливая… хотела приготовить ему хороший ужин… горошек… творожный пудинг… невозможно, чтобы она…» Вскоре фотограф и доктор уехали, а двое мужчин уложили тело на носилки и унесли. Следующим ушел мужчина, который занимался пальцевыми отпечатками. Двое детективов остались, полицейские тоже. С ней они старались обходиться как можно мягче, а Джек Нунан спросил, не будет ли лучше, если она временно куда-то переедет, возможно, к своей сестре или к нему домой — его жена поухаживает за ней и уложит спать. Нет, сказала женщина. В настоящий момент она неспособна даже шагу ступить из дома. Не будут ли они возражать, если она останется здесь, пока ей не станет лучше? Она неважно себя чувствует, в самом деле неважно. Может, ей лучше прилечь, предложил Джек Нунан. Нет, сказала Мэри. Ей лучше побыть здесь, в этом кресле. Может, чуть позже, когда немного полегчает. В общем, они оставили ее в покое, а сами продолжали заниматься своим делом, обшаривая весь дом. Изредка один из детективов задавал ей тот или иной вопрос. Иногда Джек Нунан, проходя мимо, мягко говорил что-то. Ее муж, сказал он, был убит ударом в затылок — удар был нанесен каким-то тупым предметом, скорее всего металлическим и довольно увесистым. Сейчас они искали орудие убийства. Убийца мог унести его с собой, хотя не исключалось, что мог и выбросить или припрятать прямо в доме. — Так всегда бывает, — проговорил он. — Найдешь орудие убийства — найдешь преступника. Немного позже один из детективов подсел к Мэри. Не знала ли она, спросил он, каким предметом в доме можно было нанести такой удар? Не согласится ли посмотреть, может, какая-то вещь отсутствует? Большой гаечный ключ или тяжелая металлическая ваза? В доме у нас не было тяжелых металлических ваз, сказала она. — А большой гаечный ключ? Насколько она помнила, больших гаечных ключей также не держали. Может, в гараже есть что-то подобное? Поиски продолжались. Она знала, что в саду вокруг дома роется еще одна группа полицейских. Ей были слышны их шаги по покрытой гравием дорожке, а иногда в щель между шторами проникал свет карманного фонарика. Время уже было довольно позднее — около девяти, как она заметила, взглянув на каминные часы. Четверо мужчин, проводивших обыск в доме, явно притомились и стали испытывать некоторое раздражение. — Джек, — проговорила она, когда сержант Нунан в очередной раз прошел мимо нее. — Вы не приготовите мне что-нибудь выпить? — Ну конечно же. Вы имеете в виду виски? — Да, пожалуйста. Только совсем немного. Надеюсь, от него мне будет чуточку лучше. Он протянул ей стакан. — И себе налейте, — предложила она. — Ведь вы же так устали. Ну пожалуйста. Вы были так добры ко мне. — Ну что ж, — проговорил он, — хотя это и не поощряется, но, думаю, немного взбодриться и в самом деле не помешает. Один за другим подходили и остальные, и каждого она уговаривала приготовить себе напиток. Полицейские стояли вокруг Мэри, неловко сжимая в руках стаканы с виски, чувствуя себя неуютно в ее присутствии и пытаясь найти слова утешения. Сержант Нунан заглянул на кухню, но тут же вышел оттуда: — Миссис Мэлони, вы не забыли, что мясо все еще в духовке, а она не выключена. — О Боже! — воскликнула женщина. — Ну надо же! — Хотите, я ее выключу? — Пожалуйста, Джек, если вам не трудно. Большое спасибо. Когда сержант вторично появился из кухни, она посмотрела на него своими большими, темными, покрасневшими глазами. — Джек Нунан, — сказала она. — Да? — Окажите мне, пожалуйста, маленькую услугу. Вы и трое ваших коллег. — Слушаем вас, миссис Мэлони. — Так вот, — проговорила женщина. — Вот вы сейчас здесь, все старые друзья моего дорогого Патрика, помогаете найти человека, который убил его. Все вы сильно проголодались, потому что время ужина давно прошло, и я уверена, что Патрик, да упокой Господь его душу, никогда бы не простил мне, если бы я позволила вам находиться в его доме, не проявив должного гостеприимства. Почему бы вам не отведать той самой баранины, что находится сейчас в духовке? Уверена, что она уже почти готова. — Даже не подумаю, — заявил сержант Нунан. — Ну пожалуйста, — стала упрашивать Мэри. — Пожалуйста, поешьте. Сама я сейчас не смогу притронуться ни к чему в этом доме, где еще совсем недавно был мой муж, но вы-то совсем другое дело. Вы окажете мне большую честь, если согласитесь поужинать. А потом продолжите свою работу. Все четверо явно заколебались, однако они и в самом деле были основательно голодны, а потому довольно скоро женщине удалось уговорить их пройти на кухню и самим заняться едой. Она же осталась в кресле, прислушиваясь через открытую дверь к их разговору. Все четверо переговаривались между собой — рты были заполнены едой, и потому голоса звучали довольно громко и чуть невнятно. — Ну как, Чарли, еще кусочек? — Нет, спасибо. А то этак мы все съедим. — Она хочет, чтобы мы все съели. Так прямо и сказала. Говорит, что тем самым окажем ей честь. — Ну ладно, тогда давай. — Уверен, что беднягу Патрика хлопнули какой-то здоровенной железякой, — проговорил один из мужчин. — Доктор сказал, что череп проломлен словно кувалдой. — Именно поэтому ее должно было бы легко найти. — А я о чем говорю! — С такими вещами обычно не ходят по городу — где используют, тут и бросают. Один из мужчин отрыгнул. — Лично мне кажется, что она где-то здесь, в доме. — Возможно, прямо у нас под носом. Как ты считаешь, Джек? В соседней комнате Мэри Мэлони тихонько засмеялась. РАЙМОН УИЛЬЯМС Напарники Сэмюел Пил взял своими худыми, длинными пальцами блестящий бронзовый шуруп и аккуратно вложил его в крохотное отверстие, проделанное в полированной стенке гроба. Чуть придерживая шуруп за края шляпки, он ловкими движениями стал поворачивать отвертку, при каждом новом нажиме негромко и чуть хрипловато покряхтывая. Наконец он разогнул спину и окинул взглядом проделанную работу. Массивная бронзовая ручка была укреплена в том самом месте, где ей и полагалось быть, и являлась словно бы дополнительным украшением тщательно отполированной, сверкающей крышки гроба. Взявшись за ручку, он осторожно покачал ее, все о’кей, шурупы держали на совесть. Он снова крякнул, на сей раз явно довольный полученным результатом. Итак, это была последняя, четвертая ручка; теперь ему оставалось лишь прикрепить к крышке гроба миниатюрную бронзовую табличку, и тогда работу уже можно будет считать полностью готовой. Пальцы нащупали лежавшую на верстаке маленькую, тонкую пластинку, он взял и поднес ее к глазам. Джон Уильям Эдмундс 1786 — 1839 Все буквы и цифры на глянцевом металле проступали отчетливо, читались ясно. Ну что ж, подумал он, пожалуй, получилось и в самом деле неплохо. Вот только жаль, что они не захотели добавить еще несколько слов. Ну что-то вроде «Почил в бозе в возрасте пятидесяти трех лет» или «Доктор медицины», ведь тогда и Пил смог бы заработать чуть больше. От этих мыслей его отвлек резкий звук киянки, ударившей по торцу большой стамески. Пил повернулся и увидел своего напарника, который усердно трудился за просторным, покрытым толстым слоем мягких древесных стружек верстаком. Томас Картер был крупным, более того, громадным мужчиной и своим телосложением скорее напоминал не столяра, а кузнеца. Вот и сейчас его массивная фигура неловко скрючилась над гладкой крышкой гроба, острым концом стамески он наносил последние штрихи. Томас всегда выдавал продукцию отличного качества, но этот гроб ему удался особо. Причина была весьма проста: он делал его не для кого-то постороннего, а для покойного доктора Эдмундса. Того самого доктора Эдмундса, который в течение последних мучительно долгих шести лет являлся лечащим врачом его смертельно больной матери, пока та медленно угасала у него на глазах. Да, это был тот самый доктор Эдмундс, который бессчетное количество раз смазывал, перебинтовывал, зашивал многочисленные порезы, ушибы и ссадины на громадных лапищах Томаса. Всякое дело бывало — то стамеска повернется не так, то молоток соскользнет… И вот теперь Томас единственно доступным ему способом старался выразить покойному доктору Эдмундсу всю ту безмерную благодарность и признательность, которую испытывал к этому добрейшему человеку. Он делал для доктора гроб, в котором ему предстояло пролежать вплоть до того дня, когда Господь призовет его на свой Суд. Сэмюел Пил уже собирался было начать привинчивать пластинку к крышке гроба, когда в мастерскую с шумом вошел ее хозяин Клайв Торнвуд. — Ну как, заканчиваете? — прозвенел под низким потолком помещения его тонкий, писклявый голос. — Еще раз напоминаю, что похороны не через месяц, а не далее как завтра. Торнвуд стремительно забегал по мастерской, ловко семеня на своих кривых паучьих ножках, от его черных бусинок — глаз ничего не могло ускользнуть. — Ну что ж, неплохо получилось, а? Ты сам-то как считаешь, Томас? Можешь ведь, когда захочешь, — пропищал хозяин, проводя кончиком пальца по гладкой стенке гроба. — Так, Сэмюел, а почему пластинка до сих пор не на месте? — Сэр, я как раз перед вашим приходом собирался было ею заняться, — извиняющимся тоном проговорил второй столяр, снова берясь за отвертку. — Так, ну ладно, работайте, работайте. Но повнимательнее, ничего чтобы не забыли. И учтите, ровно через час мы должны доставить гроб в дом покойника. Торнвуд исчез столь же стремительно, как и появился; уже через несколько секунд они услышали за окном перестук лошадиных копыт — хозяин отъезжал от мастерской. В тот же вечер, но чуть позже, трое мужчин неспешно брели по мощенной булыжником улице, сопровождая повозку, на которой лежал покрытый нестерпимо блестящим лаком гроб. Подъехав к дому покойного, они со скорбными лицами сняли груз и бережно, стараясь ничего не задеть, пронесли его в слабоосвещенную гостиную. Вдова доктора, как сообщила ее сестра, за день настолько намучилась и устала, что сейчас отдыхает и не может к ним выйти, а потому, если им что-нибудь понадобится, они могут обратиться к кому-то из слуг. Едва дверь за женщиной закрылась, как мужчины перенесли гроб на специально приготовленные для этой цели подставки. Само тело покойного лежало под простыней на большом обеденном столе. — Ну что ж, пора начинать, — деловитым тоном проговорил Торнвуд, снимая белый саван. — Я буду придерживать голову, ты, Сэмюел, берись за ноги, а Томас, как самый крепкий из нас, ухватится за поясницу. Томас, ты что, оглох? Я сказал, берись посередине. Томас неуклюже ступил вперед; на его мрачном лице проступило выражение глубочайшей скорби. Массивная нижняя челюсть безвольно отвисла и чуть подрагивала, а в широко раскрытых глазах поблескивали слезы. На докторе был один из его лучших костюмов; спереди через всю грудь тянулась внушительного вида золотая цепь, уходившая в кармашек жилета, где, по-видимому, лежали столь же дорогие золотые часы. Сумрак окружающей обстановки и темный наряд покойного еще больше подчеркивали бледность его суховатой кожи, по которой пробегали отблески пламени горящих свечей. Они аккуратно переложили покойника в гроб, после чего столь же заботливо расправили складки его одежды. — Ну вот, — сказал Торнвуд, — полный порядок. — Так, ты, Сэмюел, займись крышкой, а я, пожалуй, загляну сейчас в «Три Колокола». Ты как, Томас, не составишь мне компанию? У Томаса было такое ощущение, будто язык прилип к глотке. Он медленно покачал головой и продолжал смотреть на доброе, покрывшееся ранними морщинами, почти родное лицо покойного доктора Эдмундса, которое он привык видеть всегда радостным, улыбающимся, обнадеживающим и которое сейчас казалось ему непривычно осунувшимся и неподвижным. — Ну ладно, если захочешь, знаешь, где меня искать. А ты как, Сэмюел? — Сэр, здесь совсем немного работы. Вы идите, а я вас догоню. — Идет. К твоему приходу я закажу тебе кружку пива. Резко повернувшись, Торнвуд вышел, оставив обоих столяров наедине с покойным. Однако если Томас по-прежнему ласковым взглядом всматривался в лицо доктора Эдмундса, то Сэмюела в гораздо большей степени интересовало то, что он увидел ниже. Не так уж трудно было заметить массивную золотую цепь для часов, равно как и огромный солитер, поблескивавший в перстне, который был надет на безымянный палец левой руки доктора. Да, если бы этот чертов Томас не раскис при виде покойного и ушел с хозяином, все эти вещи уже давно бы нашли свое место в карманах Сэмюела. — Слушай, Томас, ну что нам здесь обоим делать? — предпринял еще одну попытку Пил. — Тут и одному-то работы на пять минут. А ты, я вижу, и так настрадался за сегодняшний день. Пошел бы, расслабился немного, — с напускным добродушием проговорил он. Скорее всего, Томас даже не расслышал его слов, поскольку лишь машинально покачал головой. С досады Сэмюел выругался про себя: как же ему не хотелось упускать из своих рук ни перстень, ни тем более цепь с часами. С другой стороны, смекнул он, даже если сейчас не получится, можно будет потом что-нибудь придумать. — Ну, как хочешь, — сказал он и повернулся спиной к напарнику. — Я лично хочу немного промочить горло. С этими словами он сунул руку в карман штанов и вынул не специально приготовленные для этой цели длинные шурупы, которыми обычно привинчивал крышку гроба, а другие — примерно в два раза короче. Ловко придвинув крышку, он наметанными движениями отвертки ввернул шурупы в миниатюрные дырочки и, самодовольно ухмыльнувшись, направился к «Трем Колоколам». После похорон доктора минули два долгих месяца, и наконец настал тот долгожданный момент, когда и сама деревушка, где жил Сэмюел Пил, и окружавшая ее местность потонули в непроглядной белизне густого тумана. Время близилось к полуночи. Он вышел из своего дома, для верности обмотав лицо какой-то тряпкой и прижимая к телу спрятанную под плащом лопатку с короткой рукояткой. Меры предосторожности в данном случае были весьма нелишни: сторожа периодически совершали обход кладбища, а он прекрасно понимал, что за то деяние, которое он намеревался совершить, можно было в два счета оказаться на виселице. Сэмюел медленно пробирался по сырым, забитым влажным туманом улицам, пока наконец не обнаружил в нескольких метрах от себя старую кирпичную стену местного кладбища. Молочно-белая пелена оказалась настолько плотной, что взгляд его выхватил одно, максимум два надгробия; и все же после некоторых блужданий он отыскал то, которое ему требовалось, это была могила доктора Джона Уильяма Эдмундса. Скинув набрякший плащ, он аккуратно свернул его и положил на землю рядом с могилой, затем извлек из кармана сальную свечу, зажег ее, воткнул в землю и приступил к работе. Сэмюелу пришлось изрядно поработать, выбрасывая наружу комья желтоватой сырой глины, пока острие лопаты не ударилось в твердь деревянной крышки гроба. Криво осклабившись, он смахнул со лба крупные капли пота и позволил себе небольшую передышку. В сущности, подумал он, пока все проходило так, как он и запланировал. Правда, работать приходилось преимущественно на ощупь, поскольку из-за низкого, слоящегося тумана даже пламя свечи оставалось едва видимым, но главное — он все же добрался до гроба. Крышка не должна была вызвать каких-либо затруднений, поскольку дело свое он знал отменно и к тому же заранее позаботился на этот счет, прикрепив ее совсем коротенькими шурупами. В общем, недолго ему осталось копаться в этой осклизлой глине — вот сейчас, через несколько минут возьмет часы с цепью, снимет с пальца покойника перстень, потом выберется из мерзкой ямы, наспех закидает ее глиной, после чего можно будет уже дома, в спокойной обстановке поразмыслить о том, как лучше распорядиться долгожданным богатством. Смахнув с крышки гроба комья земли, он вставил в узкую щель лезвие лопаты, затем натренированным за многие годы работы движением надавил и одновременно едва повернул рукоятку вокруг своей оси — крышка отскочила почти тотчас же, сразу вся, и коротенькие шурупы дружно повыскакивали из своих пазов. Чуть наклонившись, Сэмюел стал все так же ощупью обыскивать лежавшее в гробу тело. Вот напряженные пальцы жадно скользнули по чему-то склизкому, влажному — скорее всего, это было лицо покойника; потом поползли вниз, прошлись вдоль ровного ряда жестких жилетных пуговиц, то и дело чувствуя прикосновение к себе необычных, совсем крохотных и совершенно невидимых существ. Цепь Сэмюел нашел довольно быстро, уже через несколько секунд он проворным движением опустил ее вместе с часами к себе в карман. Теперь следовало отыскать перстень. Алчущие пальцы чуть сместились в сторону, прошлись по липкой, сырой ладони покойного доктора, неожиданно наткнулись на что-то мокрое и омерзительное даже на ощупь — Самюел резко взмахнул рукой, вслед за чем послышался хлюпающий звук, вызванный ударившимся о стенку гроба неведомым подземным созданием. Так, ну вот и он — кончиками пальцев Сэмюел нащупал массивный, тяжеловесный перстень, ухватился за него, резко потянул. Ничего не получалось, перстень сидел на пальце как влитой. Тогда гробовщик уже обеими руками ухватился за ладонь покойного доктора и лишь тогда заметил, как сильно она распухла. Проклиная про себя и мертвеца, и собственную неловкость, он одной рукой прижал ладонь доктора к своему боку, а другой принялся выкручивать ему палец. Послышался характерный хруст ломаемой кости, и после нескольких судорожных рывков Сэмюелу удалось оторвать палец доктора. Резко сдернув с него перстень, он поспешно опустил его себе в карман, а сам палец швырнул назад в гроб. Выпрямившись, он толкнул ногой крышку гроба — та встала на место, затем забросил лопатку поверх груды выкопанной земли и стал выбираться наружу. Мокрая, скользкая, даже какая-то жирная на ощупь земля расползалась под пальцами, не давала упора ногам; он то и дело соскальзывал вниз, словно могила никак не хотела выпускать из своих липких объятий новую жертву. Находясь уже на грани отчаяния, он все же смог после одного из прыжков ухватиться за твердый ком земли и выбраться наружу, конечно же, основательно перепачкавшись при этом в жидкой грязи. Спешно побросав в могилу выкопанную землю, Сэмюел кое-как собрал свои вещи и все так же под плотным покровом тумана двинулся в сторону дома. Минула неделя после того тягостного посещения Сэмюелом Пилом ночного кладбища, и как-то раз он сидел в «Трех Колоколах», оглушительно хохоча над какой-то полупристойной шуткой подвыпившего приятеля. В тот вечер он успел основательно набраться — как — никак наконец-то продал те самые золотые часы вместе с цепью и теперь обмывал успешно провернутое дельце. Торгуясь с покупателем, он в какое-то мгновение захотел было всучить ему и перстень, но потом все же передумал. И в самом деле, приглянулся ему этот камень, было в нем что-то такое, что словно притягивало к себе, а потому он все же оставил его. Несколько дней перстень пролежал у него дома, но теперь, когда появился реальный повод повеселиться, он решил нацепить его на палец и прийти в бар в обновке. Кстати, кольцо оказалось ему чуть маловато, и потому даже если бы он захотел снять его потом, вряд ли это удалось бы ему с первого раза. Впрочем, он тут же убедил себя в том, что, похоже, провидению было вольно сделать так, чтобы он теперь уже никогда не расставался со столь дорогим украшением. — Эй, приятель! Что-то у меня в кружке уже давно ничего нет! А ну, плесни еще! — пьяным голосом прокричал он, грохнув оловянной кружкой по грязному столу. Неожиданно он встал и направился к дубовой стойке. Пьяные глаза его уставились на помощницу бармена Сэлли, молодую, дородную женщину. Он уже собирался влить в себя очередную порцию хмельного напитка, когда взгляд его внезапно наткнулся на вошедшего в пивную Томаса Картера. — Эй, Том, друг мой разлюбезный, а ну иди сюда! Я хочу выпить с тобой! — опять же не столько позвал, сколько прокричал он. Томас протиснул свое массивное тело сквозь ряды шатающихся на нетвердых ногах завсегдатаев бара и остановился рядом с напарником. — А что, и в самом деле, почему бы не выпить немного… — сдержанно произнес он своим низким, чуть хрипловатым голосом. Впрочем, вскоре и он немного повеселел — пиво подействовало даже на такого гиганта, как он, и потому Томас тоже стал негромко похохатывать над анекдотами, которые травил сосед по стойке. Однако в какое-то мгновение, когда Сэмюел совсем уже разомлел от глубокого выреза на платье вертевшейся здесь же Сэлли, Томас неожиданно помрачнел, и от ненадолго поселившейся на его лице улыбки не осталось даже слабого воспоминания. Разумеется, он был совсем не пьян, а потому без труда разглядел появившееся на пальце Сэмюела дорогое украшение, источавшее из своих глубин темно-зеленое сияние. Томас прекрасно помнил этот перстень. Да и разве мог он его забыть, если ему столько раз приходилось видеть этот самый перстень на пальце доктора Эдмундса, когда тот перебинтовывал ему очередную рану на руке или подносил к губам смертельно больной матери чашку с целебным отваром. Наконец он медленно оторвал взгляд от зеленого камня и посмотрел на Сэмюела. Глаза напряженно сощурились, пухлые губы сжались в тонкую полоску, и он почувствовал, что в груди закипает и вздымается волна горячего гнева. Однако Томас все же переборол в себе первый его напор и решил выждать некоторое время. Бар уже закрывался, когда Сэмюел, сильно шатаясь, вышел на улицу — при этом он почти висел на руке могучего напарника, едва ли не в два раза превосходившего его ростом. Пьяным голосом он горланил какую-то песню, тогда как его спутник хранил полное молчание. — Ты что, Томас, куда мы идем? Ведь поворот-то наш сзади остался. Э, братец, да ты, похоже, набрался не хуже меня, если уже глаза не видят, — проговорил Сэмюел и, натужно икнув, расхохотался собственной шутке. — Все в порядке, иди куда идешь, — послышался в ответ спокойный и совершенно трезвый голос Томаса, который скорее волочил, нежели вел напарника, пока они медленно брели по узкой, окруженной двумя рядами деревьев дороге. — А я тебе говорю, что не туда мы идем, не туда, не туда, не туда! И никакой ты не Томас, а самый обыкновенный Фома Неверующий! — Сэм громко захохотал, однако его дружок, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания и лишь продолжал волочить пьяного спутника дальше, покуда они не очутились у двери длинного одноэтажного строения. — Да ты что, совсем спятил! Томас, ты что, работать сейчас собрался, что ли?! Да ведь это же… — начал было он, но тут же осекся, посмотрев в глаза своего товарища. В ту же секунду на него обрушился чудовищный удар могучего кулака Картера — даже не попытавшись увернуться от него, Сэмюел почувствовал, будто в голове его взорвалась бомба. Уже через мгновение он грохнулся спиной о твердь деревянного пола их мастерской, и тут же громадная лапища схватила его за волосы и рванула кверху. Окосевший плотник в очередной раз перехватил пылающий бешеным огнем взгляд Томаса, когда почувствовал, что в живот ему словно вонзился артиллерийский снаряд, и он снова оказался на пыльном полу. Но вот опять неведомая сила стала подтягивать Сэмюела кверху, он даже задергал ногами, намереваясь опереться на них, когда голова его резко отлетела назад от сокрушительного удара, и, прежде чем он снова рухнул навзничь, сознание подернулось плотной пеленой забытья. Сэмюел Пил окончательно потерял сознание. Медленно выплывая из черного мрака беспамятства, Сэмюел наконец стал различать яркий свет, который назойливо бил ему в глаза. Состояние было довольно мерзкое, сильно подташнивало, все лицо горело так, словно он только что побывал в топке котельной. Внезапно до Сэмюела дошло, что кто-то с силой, резко дергает его за руку, точнее за палец, и поморщившись он снова закрыл глаза. Когда же вновь поднял веки, то увидел, что не кто иной, как его дружок Томас отчаянно пытается стянуть с его пальца тот самый темно-зеленый перстень. Сэмюел хотел было отдернуть руку, но обнаружил, что ее что-то держит, причем настолько крепко, что даже пошевелиться невозможно, а запястье словно было приковано к чему-то. Резко повернув голову, он убедился, что и другая рука также закреплена намертво — обе они оказались зажатыми в мощные тиски, которые были укреплены на верстаке Томаса. Что же это такое творится? — подумал Сэмюел. — Что он там делает с моими руками? Зачем-то даже на колени опустился… Или, может, это выпивка так ему в голову ударила? С какой стати он вздумал стаскивать с моего пальца этот перстень? Впрочем, кажется, дело ясное: дружок и сам не прочь завладеть им, понравилось, похоже, мое новое украшение. Ну уж нет, на это он никогда не пойдет, перстень мой и моим останется! — Зря стараешься, — прошептали его разбитые, чудовищно распухшие губы. — Не твой он, и не зарься на чужое. Слышишь, кому говорят, оставь немедленно! Казалось, Томас и в самом деле послушался его едва слышного окрика и отпустил руку; из его заросших волосами ноздрей с шумом вырывалось натужное дыхание. — Томас, мне домой пора, — вдруг хныкающим голосом заголосил Сэмюел. — Давай домой пойдем, а? Однако Картер ни единым жестом не отреагировал на его мольбу, вместо этого он склонился над верстаком и взял с него длинную и острую как бритва стамеску, Сэмюел как зачарованный уставился на грозный инструмент, один конец которого через секунду оказался прижатым к пальцу с перстнем. Могучий кулак взметнул ввысь темную массу увесистого молотка и… Хруста он даже не услышал — вместо этого мозг пронзила жуткая, разрывающая боль, и на деревянный верстак упругой струей хлынула густая, алая кровь. Из глаз Сэмюела брызнули слезы, звук удара резким хлопком резанул его по ушам, а из горла вырвался короткий, хриплый вопль. Между тем Томас деловито снял перстень с отрубленного пальца, не спеша вытер его о кусок ветоши и спокойно опустил к себе в карман. — Томас… Томас… — Отзвуки страстной мольбы заколыхались под невысокими сводами мастерской. Однако Картер оставался совершенно невозмутим — более того, он снова взялся за те же молоток и стамеску. Очередной размеренный и точный удар — хруп! — и еще один палец полетел под верстак, волоча за собой красный кровяной шлейф. Потом еще один, еще и еще… Молоток взлетал вверх и методично опускался на торец рукоятки стамески, покуда приступ жуткой, нестерпимой боли не заставил Сэмюела вторично потерять сознание. Когда он вновь стал приходить в себя, свет уже не бил прямо в глаза, а в ушах стоял размеренный, монотонный стук, доносившийся откуда-то сверху. Кроме того, Сэмюелу показалось, что к этим чередующимся ударам примешиваются звуки гулко опускающихся на деревянную доску комьев земли. Да, вот снова то же самое… Но где же он оказался? И что вообще творится?.. Не доверяя глазам и ушам своим, Сэмюел Пил хотел было проверить все на ощупь — и тут же буквально зашелся от острой, пронзительной боли, когда оставшиеся от пальцев окровавленные обрубки сильно ткнулись во что-то твердое. — А духотища-то здесь какая, — подумал он. — Но почему? Где я нахожусь? Постепенно звуки падающих на дерево комьев стали стихать, но на их место пришло новое ощущение; это был характерный аромат свежевскопанной земли. Не прошло и секунды, как от дикой, совершенно нелепой и чудовищной мысли сердце Сэмюела, как ему показалось, перестало биться вовсе — получалось, что его закапывали в землю, хоронили, причем заживо! Похоже, Томас и в самом деле лишился остатков рассудка, коль скоро решился на подобное! В отчаянии замахав руками вокруг себя, он тут же убедился в справедливости собственной догадки. Широкие взмахи не получались — для них попросту не было места; гроб, будь он самый хороший и просторный, все же оставался весьма тесным помещением. Сердце Сэмюела забилось с новой, удвоенной силой, причем у него возникло такое ощущение, будто он явственно различает гулкое эхо его ударов, мечущееся под низкой крышкой деревянного ящика. Не обращая внимания на боль в руках, он стал яростно колотить ими у себя над головой, стараясь сокрушить крышку гроба. Разумеется, и это оказалось совершенно бесполезным занятием. Между тем звуки падающей на доски земли полностью стихли, так что теперь он мог различать лишь свистящее шипение собственного дыхания, да разве что гулкое биение того же отчаянно содрогающегося сердца. Воздух вокруг него с каждой минутой становился все тяжелее, жарче, удушливей; теперь к нему примешивались смрадные ароматы затхлости и сырой земли. Снова и снова он яростно швырял свое тело на боковые стенки гроба, словно пытаясь пробить, сокрушить их твердь, но от этого лишь в жгут скрутил свою верхнюю одежду, запутался в ней, что полностью сковало все его движения. Наконец он затих — неподвижный, потрясенный, едва живой. Тогда Сэмюел Пил решил воспользоваться последним имевшимся у него средством к спасению: он широко раскрыл рот и попытался закричать, чтобы посредством истошного вопля хотя бы немного заглушить надсадные, выматывающие душу звуки биения собственного сердца — но вместо яростного крика услышал лишь невнятный стон, жалобное, булькающее, хрипловатое мычание, натужно вырвавшееся из пересохшей и потому жестоко саднящей глотки. Так вот оно как! Томас не удовлетворился лишь тем, что отрубил ему все пальцы — все вплоть до последнего, пронеслось в постепенно впадавшем в забытье от недостатка воздуха мозгу Сэмюела Пила. Ко всему прочему он ему еще и язык вырвал. С корнем.. СТЕНЛИ ЭЛЛИН Метод Блессингтона Мистер Тридуэлл был маленьким, симпатичным человеком, который работал на преуспевающую Нью-Йоркскую компанию и занимал в ней положение, позволявшее ему иметь свой собственный офис. Как-то однажды — дело было во второй половине прекрасного июньского дня — к нему на работу пришел посетитель. Это был мужчина плотного телосложения, прекрасно одетый и довольно импозантный, с гладким, розовым лицом и близко посаженными маленькими глазками, весело поблескивавшими из-за массивных очков в роговой оправе. Положив на кресло объемистый портфель и крепко стиснув протянутую ему мистером Тридуэллом руку, он представился: — Моя фамилия Бунс. Я являюсь официальным представителем Геронтологического общества и прибыл для того, чтобы помочь вам, мистер Тридуэлл, разрешить некоторые из ваших проблем. Хозяин кабинета вздохнул. — Извините меня, мой друг, — проговорил он, — однако с учетом того, что я вас совершенно не знаю, никогда не слышал о представляемой вами фирме, а также поскольку у меня нет проблем, которые могли бы вас касаться, вынужден заметить, что едва ли являюсь наиболее подходящим потребителем тех товаров, которые вы мне можете предложить. А теперь, если не возражаете… — Возражаю? — удивленно переспросил Бунс. — Разумеется, возражаю. Дело в том, что Геронтологическое общество никогда, ничего и никому не продавало и даже не пыталось этим заниматься. Его интересы, мистер Тридуэлл, носят вполне филантропический характер. Оно занимается изучением исторических подробностей и составляет по ним соответствующие заключения, пытаясь таким образом внести свою скромную лепту в дело разрешения одной из наиболее трагических проблем, с которыми сталкивается современное общество. — И что же это за проблема? — Об этом, мистер Тридуэлл, вы можете судить по названию нашей организации. Геронтология, как вам известно, занимается вопросами старения и возникающими в связи с этим проблемами. Только не путайте ее с гериатрией — последняя исследует и лечит болезни преклонного возраста, тогда как геронтология рассматривает проблему старения в целом. — Постараюсь не упускать этого из виду, — несколько нетерпеливо произнес мистер Тридуэлл. — Насколько я понимаю, в данном случае речь идет о небольшом взносе. Ну как, пять долларов вас устроят? — Нет-нет, мистер Тридуэлл, ни доллара, ни единого цента. Я понимаю, что обычно люди именно так реагируют на всевозможные филантропические организации, однако работа Геронтологического общества построена по совершенно иному принципу. Главной нашей заботой является оказание помощи другим людям в решении стоящих перед ними проблем. Лишь после этого мы можем позволить себе поставить вопрос о каком-то вознаграждении за оказанные услуги. — Прекрасно, — уже более любезным тоном проговорил мистер Тридуэлл. — Это значительно упрощает дело. У меня нет никаких проблем, следовательно ваша помощь мне не требуется, если, конечно, вы не измените свою точку зрения. — Изменю свою точку зрения? — чуть обиженным тоном переспросил Бунс. — Не я, а именно вы, мистер Тридуэлл, должны изменить свою точку зрения. К сожалению, самые непростые отношения у нашего общества возникают как раз с людьми, которые на протяжении долгого времени отказывались признавать существование у них каких-то проблем. Учтите, мистер Тридуэлл, что я в течение нескольких месяцев работал с вашим делом и, должен признать, никогда даже представить себе не мог, что вы подпадете именно под упомянутую мною категорию лиц. Тридуэлл с силой втянул воздух в легкие. — Не будете ли вы так любезны пояснить мне, что вы сказали насчет работы с моим делом. Я еще никогда не выступал в роли «дела» какого бы то ни было общества или, черт побери, организации! Какая чушь! Бунс потратил не более секунды на то, чтобы раскрыть свой портфель и извлечь из него несколько листов бумаги. — Если не возражаете, — проговорил он, — я хотел бы изложить вам резюме проведенных мною исследований. Вам сорок семь лет и у вас отменное здоровье. На Лонг-Айленде вы имеете свой дом — в Восточном Сконсетте, за который еще девять лет надо платить по закладной; кроме того, вы владеете машиной довольно старой модели, купленной также в рассрочку — срок остающихся выплат составляет полтора года. Однако у вас прекрасное жалованье, а потому вы не имеете никаких оснований опасаться того, что не выплатите в срок всех причитающихся с вас сумм. Надеюсь, я пока ни в чем не допустил ошибки? — Кредитное агентство, в котором вы получили все эти сведения, пока вас ни в чем не дезориентировало, — подчеркнуто вежливо проговорил Тридуэлл. Бунс предпочел пропустить эту ремарку мимо ушей. — Итак, мы переходим к самой сути дела. На протяжении двадцати трех лет вы состоите в законном браке и вполне счастливы, живя со своей супругой и, до недавнего прошлого, с дочерью, которая в прошлом году вышла замуж и ныне проживает с мужем в Чикаго. Сразу после ее отъезда у вас поселился ваш тесть — вдовец и к тому же, как говорится, чудаковатый человек. Голос Бунса понизился до полутонов, словно подчеркивавших особую значимость того, что будет сказано далее. — Ему семьдесят два года, и, если не считать бурсита в правом плече, старик обладает отменным для своего возраста здоровьем. Он уже неоднократно заявлял вам, что намерен прожить еще не менее двадцати лет, причем на основании ряда статистических материалов, которыми располагает наше общество, у него имеются все шансы достичь поставленной цели. Ну как, мистер Тридуэлл, теперь вам более понятно? Ответ Тридуэлла прозвучал после довольно продолжительной паузы. — Да, — проговорил он почти шепотом, — теперь я кое-что понимаю. — Хорошо, — сочувственным тоном произнес Бунс. — Очень хорошо. Первый шаг обычно оказывается наиболее трудным — признание того, что у вас действительно имеется проблема, которая отравляет буквально каждый день вашей жизни. Нет особой необходимости спрашивать, почему вы с таким усердием скрываете даже сам факт ее существования — вы просто бережете спокойствие миссис Тридуэлл и потому не рассказываете ей о своем несчастье, не так ли? Тридуэлл кивнул. — Не знаю, почувствуете ли вы облегчение, если я скажу вам, мистер Тридуэлл, что ваша супруга вполне разделяет ваши чувства. Что она также расценивает проживание отца в собственном доме как обременительную ношу, которая с каждым днем становится все тяжелее. — Но этого не может быть! — воскликнул в смятении Тридуэлл. — После замужества Сильвии именно моя жена поставила вопрос о его переезде к нам в дом, у нас тогда освободилась комната. При этом она не раз подчеркивала, как много сделал для нас ее отец на первых порах нашей совместной жизни, как легко найти с ним общий язык и сколь малых усилий все это нам будет стоить. Именно она и подала мне эту идею, и у меня нет никаких оснований сомневаться в искренности ее слов! — Ну разумеется, — закивал Бунс, — ваша супруга действительно говорила вполне искренне. Она испытывала все те традиционные чувства, которые возникают в душе любого человека, когда речь заходит о его отце, в полном одиночестве проживающем невесть где; выдвигала вполне понятные аргументы в его пользу и действительно ни на мгновение не сомневалась в искренности своих слов. Ловушка, в которую она, сама того не подозревая, заманила и вас, и себя, оказалась той самой западней, что неизбежно поджидают всякого, неосмотрительно ступившего на опасный путь излишне сентиментального мышления. Признаюсь, мне и самому иногда вдруг хочется поверить в то, что Ева съела яблоко лишь для того, чтобы доставить удовольствие змею, — проговорил Бунс и, похоже, именно от этой мысли сокрушенно покачал головой. — Бедная Кэрол, — простонал Тридуэлл. — Если бы я только знал, что она несчастна так же, как и я… — Да? — ввинтил Бунс. — И что бы вы тогда сделали? Тридуэлл нахмурился. — Я не знаю, однако предполагаю, что если бы мы вместе с ней задумались над этим, то наверняка нашли бы какой-то выход из создавшегося положения. — Какой же? — быстро отреагировал Бунс. — Выставили бы старика за дверь? — О, ну что вы, у меня и в мыслях не было ничего подобного! — Что же тогда? — настаивал Бунс. — Отправили бы его в приют? Кстати, как раз для таких целей существует несколько весьма роскошных приютов. Вам бы следовало заранее подумать о возможности помещения тестя в один из них, тем более что это отнюдь не благотворительные заведения. Что же касается устройства старика в один из так называемых общественных приютов, то, как мне представляется, он вряд ли бы благосклонно отнесся к подобной идее. — А кому вообще это может понравиться? — признал Тридуэлл. — Что же до частных приютов, то я однажды уже интересовался финансовой стороной этого вопроса: нет, с учетом существующих там расценок об этом не может идти и речи. На это уйдет целое состояние. — А может, вашего тестя — устроила бы своя собственная квартира? — вскользь предложил Бунс. — Маленькое и недорогое жилье, где за ним кто-нибудь смог бы ухаживать. — Ну да, конечно, от чего ушел, съехав со своей квартиры и поселившись у нас, к тому в конце концов и пришел, так получается? Относительно же того, что там за ним кто-то смог бы ухаживать, то вы, похоже, даже не представляете себе, во сколько это может встать. К тому же попробуйте подыскать человека, который бы устроил моего тестя. — Вот именно! — воскликнул Бунс и даже стукнул кулаком по письменному столу. — О том я с вами и толкую, мистер Тридуэлл. Тридуэлл поднял на него рассерженный взгляд. — Что вы имеете в виду под этим самым «вот именно»? Насколько я понял, вы пришли, чтобы как-то помочь мне решить эту проблему, хотя я пока не услышал с вашей стороны даже намека на какое-то дельное предложение. Послушаешь вас, так может сложиться впечатление, будто мы уже достигли с вами какого-то небывалого прогресса. — Так оно и есть, мистер Тридуэлл, так оно и есть. Возможно, вы и сами того не подозреваете, но на самом деле мы уже сделали второй шаг в направлении решения вашей проблемы. Первый заключался в том, что вы признали факт ее существования; второй же сводится к тому, что что бы вы ни решили, какие бы меры ни предприняли, ни одна из них не является ни логичным, ни практическим шагом в направлении желанной цели. Таким образом, вы оказываетесь не просто свидетелем, но и непосредственным участником совершенно уникальной операции, именуемой «методом Блессингтона», которая, как вы вскоре убедитесь, является тем единственным средством, которое позволит вам самому урегулировать стоящую перед вами проблему. — Метод Блессингтона? — О, прошу меня извинить, — проговорил Бунс. — Я настолько увлекся, что невольно употребил термин, который пока не нашел должного признания в научных кругах. Поясняю, что «метод Блессингтона» — лишь словесное обозначение той процедуры, посредством которой мои коллеги по Геронтологическому обществу намерены решить вашу проблему. Свое название он получил в честь мистера Джей. Джи. Блессингтона, основателя общества и одного из наиболее выдающихся людей нашего времени. Пока его имя не приобрело широкомасштабную известность, но, поверьте мне, рано или поздно это обязательно произойдет. Помяните мои слова, мистер Тридуэлл, настанет такой день, когда его слава затмит славу Мальтуса. — Странно, я действительно никогда о нем не слышал, — задумчиво пробормотал Тридуэлл, — хотя достаточно внимательно слежу за прессой. Да, и еще одно, — добавил он, пристально всматриваясь в лицо Бунса, — вы до сих пор так и не удосужились объяснить мне, как получилось, что я вдруг стал одним из ваших потенциальных клиентов, и каким образом вам удалось собрать обо мне всю эту информацию? Бунс залился радостным смехом. — Если послушать вас, то все получается очень таинственно, да? На самом же деле в этом нет абсолютно никакой тайны. Видите ли, мистер Тридуэлл, Геронтологическое общество располагает сотнями исследователей, которые изъездили эту великую страну от одного побережья до другого, хотя широкая общественность до сих пор об этом даже не подозревает. Условия работы нашего общества запрещают этим людям обнародовать тот факт, что они являются профессиональными исследователями — в таком случае его деятельность окажется попросту неэффективной. Как правило, начало их исследований не связано с каким-то конкретным клиентом, их интересы простираются гораздо шире, речь идет о каждом престарелом человеке, желающем рассказать им о себе. Вы просто поразитесь, узнав, сколь словоохотливыми оказываются эти люди, когда речь заходит о них самих. Но это продолжается лишь до тех пор, покуда они чувствуют, что разговаривают с посторонним и незнакомым им человеком. Встречи с ними происходят совершенно случайно — на скамейке в парке, в пивной, в библиотеке, то есть в любом месте, располагающем к приятному проведению времени и откровению. Исследователь устанавливает с таким человеком дружеские отношения, старается разговорить его, в частности пытается как можно подробнее узнать о более молодых людях, от которых он зависит. — Вы хотите сказать, — перебил его Тридуэлл с явной заинтересованностью в голосе, — которые его содержат? — Нет-нет, — сразу возразил Бунс. — Вы совершаете распространенную ошибку, уравнивая эти два понятия — зависеть и финансировать. Во многих случаях действительно имеет место финансовая зависимость, однако здесь речь идет лишь о части, причем о незначительной части исследуемых. Более важным компонентом в данной ситуации является эмоциональная зависимость. Даже в тех случаях, когда возрастная дистанция между стариком и более молодыми людьми может оказаться весьма значительной, эмоциональная зависимость все равно продолжает существовать. Это подобно течению, незримо связывающему их друг с другом. Осознавая один лишь факт физического существования старика, более молодой человек начинает испытывать чувство вины и даже гнева. И именно почувствовав на собственном опыте всю горечь подобной дилеммы, мистер Блессингтон и приступил однажды к осуществлению своей гениальной идеи. — Иными словами, — проговорил Тридуэлл, — вы хотите сказать, что даже если бы старик и не жил с нами, нам с Кэрол от этого все равно лучше бы не стало? — Похоже, мистер Тридуэлл, вы все еще сомневаетесь в этом. Ну хорошо, скажите, в настоящее время что именно мешает вам, если воспользоваться вашим же собственным выражением, почувствовать себя лучше? Тридуэлл ненадолго задумался. — Ну, пожалуй, то, что мы постоянно ощущаем рядом с собой присутствие третьего человека. В конце концов, это начинает действовать на нервы. — Но ваша собственная дочь на протяжении двадцати лет также постоянно находилась рядом с вами, — заметил Бунс. — И все же готов поспорить, что на нее вы реагировали совершенно иначе. — Ну это же абсолютно другое дело, — возразил Тридуэлл. — С ребенком можно играть, наблюдать затем, как он постепенно растет, в конце концов с ним бывает просто весело… — Стоп, стоп, давайте сделаем паузу, — перебил его Бунс. — Вы почти попали в цель. Все те годы, что дочь жила рядом с вами, вы получали удовольствие, наблюдая за тем, как она растет на ваших глазах, расцветает подобно волшебному растению, становясь взрослой девушкой. Что же до старика, то он способен лишь дряхлеть и чахнуть, и, наблюдая это, вы замечаете, словно некая тень начинает зависать и над вашей собственной жизнью. Не в этом ли все дело? — Пожалуй, что так… — Но в таком случае, как вы считаете, изменится ли хоть что-то, если он попросту перестанет жить с вами под одной крышей? Это хоть как-то ослабит осознание вами того факта, что он все так же дряхлеет, чахнет и продолжает бросать в вашу сторону, пусть даже издалека, тоскливые взгляды? — Разумеется, нет. Бывает, что Кэрол ночами не спит, думая о нем, а из-за этого и у меня он тоже постоянно не выходит из головы. Но ведь это же вполне естественно, согласитесь. — Соглашусь, но одновременно с удовлетворением констатирую, что вы совершили третий шаг, предусмотренный «методом Блессингтона». Таким образом, вы признаете, что проблему создает не одно лишь присутствие рядом с вами престарелого субъекта, а сам факт его существования. Тридуэлл в задумчивости прикусил губу. — Знаете, мне не особенно нравится, как вы об этом говорите. — А что здесь такого? Я всего лишь констатирую факт, вот и все. — Возможно, и все же есть во всем этом что-то такое, отчего остается нехороший привкус. Это как если бы вы сказали, что единственным средством избавления нас с Кэрол от всех наших страданий является смерть старика. — Да, — мрачно произнес Бунс, — вы выразились совершенно точно. — Ну так вот, повторяю, что мне все это не нравится, ни чуточки не нравится. Когда я думаю о том, что могу испытать облегчение от чьей-то смерти, я словно примериваю на себя маску злодея, а я, насколько мне известно, пока еще никого не убивал. Бунс улыбнулся. — В самом деле? — мягко спросил он. Оба мужчины молча всматривались в лицо друг друга. Наконец Тридуэлл устало вынул из кармана носовой платок и промокнул вспотевший лоб. — Вы либо сумасшедший, — решительным тоном проговорил он, — либо записной шутник, однако в любом случае мне бы хотелось, чтобы вы немедленно покинули мой кабинет. Прошу, как говорится, по-хорошему. На лице Бунса отразилось неподдельное сочувствие. — Мистер Тридуэлл, — едва ли не простонал он, — разве вам непонятно, что вы находились буквально на грани того, чтобы совершить четвертый шаг? Неужели вам неясно, насколько вы приблизились к решению вашей проблемы? Тридуэлл указал ему на дверь. — Вон, иначе я позову полицию. Сочувствие на лице Бунса сменилось презрением. — Да полно вам, мистер Тридуэлл. Неужели вы в самом деле надеетесь на то, что кто-то поверит вам, даже если вы сочините на основе моих слов какую-нибудь лживую и самую невероятную историю? Советую вам прежде, чем вы совершите какой-то поспешный поступок, сейчас или позже, хорошенько подумать об этом. Если вы хотя бы одним словом обмолвитесь в разговоре с кем-либо о содержании нашей беседы, от этого в первую очередь пострадаете лично вы. И все же я оставлю вам свою карточку, знайте, что как только вы захотите связаться со мной, я сразу же буду к вашим услугам. — А с чего это вы взяли, что мне захочется связаться с вами? — требовательным тоном спросил побледневший Тридуэлл. — На то есть несколько причин, — заметил Бунс, — однако одну из них я вам все же назову. — Собрав со стола свои бумаги, он направился к двери. — Дело в том, мистер Тридуэлл, что человек, который смог взобраться на три первые ступеньки «метода Блессингтона», неминуемо одолеет и четвертую. Вам удалось за очень короткое время добиться значительного прогресса, а потому я уверен, что вы все же позвоните мне, причем довольно скоро. — Прежде я встречу вас в аду, — заверил его Тридуэлл. Несмотря на столь категорично эмоциональный ответ при расставании с Бунсом, последовавшие вскоре за этим события внесли несомненные коррективы в жизнь Тридуэлла. Главная проблема заключалась в том, что однажды, ознакомившись с сущностью «метода Блессингтона», он уже не мог окончательно выбросить его из головы. Вопреки всем стараниям Тридуэлла, воспоминания об этом разговоре то и дело всплывали в его сознании и неминуемо отражались — причем самым пагубным образом — на его отношениях с тестем. Никогда раньше присутствие старика не казалось ему таким навязчивым, досадным, а любое сказанное им слово, любой поступок вызывали у главы семейства злобное раздражение. Особое негодование Тридуэлла вызывало то обстоятельство, что поселившийся в его доме человек позволил себе выбалтывать в разговоре с совершенно посторонними людьми вещи исключительно личного, даже интимного свойства, с легкостью пересказывать каким-то платным «исследователям» те или иные подробности их домашнего житья-бытья, в результате чего для него, Тридуэлла, возникали одни лишь неприятности. Последнее настолько разволновало почтенного чиновника, что даже полная анонимность этих незваных шпионов отнюдь не казалась ему теперь хоть в малейшей степени обстоятельством, смягчающим вину болтливого тестя. В течение ближайших нескольких дней Тридуэлл, неизменно считавший себя уравновешенным и вполне здравомыслящим бизнесменом, был вынужден признать, что оказался в довольно скверном положении. Буквально на каждом шагу ему мерещились признаки совершенно фантастических заговоров. Перед глазами стояли образы сотен, нет, тысяч Бунсов, рассеявшихся по всей стране и проникающих в служебные офисы таких же, как он людей. При одной лишь мысли об этом лоб Тридуэлла покрывался холодным потом. Впрочем, успокаивал он себя, подобная история все же слишком фантастична, чтобы быть реальной, и убедиться в этом проще простого — достаточно в мельчайших деталях восстановить содержание той беседы с Бунсом… Тридуэлл проделывал это уже десятки раз, неизменно утешая себя мыслью о том, что всего лишь подвергает объективному анализу конкретную социальную проблему. Кто-нибудь когда-нибудь говорил, что истинно интеллигентный человек должен стыдиться подобных попыток трезво взглянуть на вещи? Нет, не было подобного — нигде и никогда. И если при этом он подчас приходил к каким-то шокирующим выводам, то происходило это лишь потому, что подобные идеи уже раньше не давали ему покоя, а теперь просто требовательно рвались наружу. И все же, с другой стороны… С огромным облегчением для себя Тридуэлл наконец отважился нанести ответный визит в Геронтологическое общество. Про себя он уже придумал, что именно там обнаружит: пару тускло освещенных комнат, горстку малооплачиваемых клерков, запах плесени — неотъемлемое свойство всех подобных низкопробных благотворительных заведений — после чего для него лично все снова встанет на свои места. Тридуэлл шагал туда настолько убежденный в реальности нарисованной в собственном воображении картины, что едва было не прошел мимо гигантской башни из стекла и алюминия, помеченной адресной табличкой Геронтологического общества. Несколькими минутами позже он в состоянии крайнего смущения уже поднимался в кабине приглушенно гудящего лифта, а оказавшись в приемной главного офиса, и вовсе застыл на месте, ошалело оглядываясь вокруг себя. Пребывая в таком же взволнованном состоянии, Тридуэл прошествовал, как ему показалось, по бесконечно тянущемуся коридору, следуя за стройной, молодой, длинноногой женщиной. Группами и порознь их обтекали другие стройные, длинноногие молодые женщины и энергичные, широкоплечие молодые мужчины. За прозрачными стеклами комнат стрекотало и шелестело великое множество электронных аппаратов, высились махины хромированных шкафов в окружении шкафчиков со всевозможными досье и картотеками; и на все это лили приглушенный свет потайные, не резавшие глаз, умело замаскированные пластиком и металлом светильники… Наконец его провели в кабинет, где восседал сам Бунс, дверь за его спиной мягко притворилась. — Впечатляет, не правда ли? — спросил хозяин кабинета, явно наслаждаясь видом вконец ошеломленного Тридуэлла. — Впечатляет? — хрипло квакнул гость. — Бог ты мой, да я в жизни не видел ничего подобного. Ведь такая обстановка потянет не меньше, чем на десяток миллионов! — А почему бы нет? Подобно Франкенштейну мы день и ночь трудимся над тем, чтобы продолжительность жизни наших граждан превосходила самые дерзкие помыслы и фантазии. В настоящий момент в этой стране живут четырнадцать миллионов человек, возраст которых превышает шестьдесят пять лет. Через двадцать лет их число перевалит через отметку в двадцать один миллион, о дальнейшем мы пока и не мечтаем! Но при этом нас постоянно бодрит светлая мысль о том, что каждый из этих стариков окружен массой молодых потенциальных доноров нашего общества. Наше собственное благосостояние и могущество в прямой зависимости от силы этой приливной волны. Тридуэлл почувствовал, как его самого захлестывает волна — волна ледяного ужаса. — Так все это, оказывается, правда? — Простите? — Ну тот самый «метод Блессингтона», о котором вы так много рассказывали, — диковатым голосом проговорил Тридуэлл. — Ваша идея упорядочить нормальный ход вещей путем избавления от стариков! — Именно! — воскликнул Бунс. — Совершенно верно сказано. — Пожалуй, даже сам Джей. Джи. Блессингтон не смог бы сказать лучше. Как же ловко вы манипулируете словами, мистер Тридуэлл. Лично я всегда восхищался людьми, способными ухватить самую суть, не вдаваясь при этом в сентиментальную риторику. — Но ведь не можете же вы заниматься подобными вещами совершенно безнаказанно! — проговорил ошеломленный Тридуэлл. — Или вы в самом деле считаете, что вам все это сойдет с рук? Бунс описал рукой полукруг, словно призывая в свидетели всю громаду здания, в котором они находились. — А разве это не достаточное подтверждение процветания нашего общества? — А все те люди, что роятся здесь во множестве, они хотя бы догадываются о том, чем им приходится заниматься? — Как и любой другой хорошо вышколенный персонал, мистер Тридуэлл, — с укором произнес Бунс, — они знают лишь то, что им полагается знать, не более того. То, что является предметом нашего с вами разговора, становится достоянием лишь самого верхнего эшелона членов нашей организации. Тридуэлл как-то сгорбился, плечи его поникли. — Но это же невозможно, — слабым голосом произнес он. — Этого просто не может быть… — Да полно вам, — проговорил Бунс, впрочем, отнюдь не жестким тоном. — Что это вы так разволновались, мистер Тридуэлл? Догадываюсь, вас сейчас беспокоит то, что Джей. Джи. Блессингтон в свое время называл «фактором безопасности». Однако постарайтесь взглянуть на это под таким углом зрения: не является ли вполне естественным тот факт, что старики умирают? Так вот, наше общество гарантирует своим клиентам, что смерть этих людей будет носить самый что ни на есть естественный характер. Проверки проводятся крайне редко и, смею вас уверить, не было еще ни одного случая, когда они создали бы нам хоть какие-то осложнения. Более того, вы еще больше поразились бы, доведись вам познакомиться со списком наших доноров. У нас в буквальном смысле нет отбоя от видных политиков и тех, кого принято называть воротилами в мире финансов. Поверьте мне на слово, мистер Тридуэлл, каждый из них мог бы дать самую лестную характеристику эффективности нашей деятельности. Помимо того, не забывайте, что столь влиятельные люди делают Геронтологическое общество поистине неуязвимым, с какой бы стороны на него ни вздумали напасть. А это, в свою очередь, позволяет нам гарантировать полную безопасность и анонимность каждого нашего клиента, включая и вас, если вы все же решитесь доверить нам свою проблему. — Но у меня нет на это права, — в отчаянии запротестовал Тридуэлл. — Даже если бы я захотел, кто я такой, в конце концов, чтобы таким способом решать подобные проблемы? — Ага, — Бунс всем телом подался вперед, — но вам все же хотелось бы решить ее? — Но только, повторяю, не таким способом. — А вы можете предложить другой? Тридуэлл молчал. — Ну вот видите, — удовлетворенно проговорил Бунс. — Геронтологическое общество предлагает вам единственный практический ответ на ваш вопрос. Так что же, мистер Тридуэлл, вы продолжаете отвергать наше предложение? — И все же я не согласен, — упрямо проговорил Тридуэлл. — Неправильно все это. — Вы в этом уверены? — Разумеется, уверен! Вы что, в самом деле пытаетесь убедить меня в том, что ходить по улицам и убивать людей только лишь потому, что они старые, — это правильно и вполне нормально? — Именно это я и пытаюсь вам доказать, мистер Тридуэлл, и хочу, чтобы вы с такой же точки зрения взглянули на положение вещей. Мы живем в мире прогресса, в мире производителей и потребителей, в котором каждый делает все от него зависящее ради увеличения общественного достояния. Старики же не являются ни производителями, ни потребителями, и, следовательно, представляют собой барьер на пути прогресса. Если мы позволим себе небольшой экскурс в покрытую сентиментальной дымкой историю дня вчерашнего, то обнаружим, что действительно некогда эти люди выполняли определенную общественную функцию. В то время, пока молодые были заняты работой в поле, старики вели домашнее хозяйство. Но сегодня даже эта их миссия отмерла. В наше время существуют сотни агрегатов по ведению домашних дел, гораздо более совершенных и к тому же достаточно дешевых. Вы же не станете с этим спорить? — Ну я не знаю… — угрюмо промямлил Тридуэлл. — по-вашему получается, что люди — это какие-то машины, и в этом я с вами абсолютно несогласен. — Боже Праведный! — воскликнул Бунс. — Да неужели вы станете настаивать на том, что они представляют из себя нечто иное? Конечно же, мистер Тридуэлл, мы — всего лишь машины, все мы! Бесподобные, восхитительные, но все же машины. Вы только посмотрите на окружающий вас мир. Это же громадный механизм, сложенный из взаимозаменяемых деталей, каждая из которых стремится производить и потреблять, производить и потреблять — и так до своего полного износа. Можно ли позволить, чтобы изношенная деталь продолжала оставаться на своем прежнем месте? Нет, конечно! Ее следует немедленно заменить, чтобы работа всего механизма не теряла своей прежней эффективности. Объектом нашей заботы является весь механизм, а не каждая его отдельная часть. Неужели вам это непонятно? — Я не знаю, — все так же неуверенно повторил Тридуэлл. — Об этом я как-то не задумывался. Трудно так сразу взять и примириться с подобным. — Я вас понимаю, мистер Тридуэлл, однако «метод Блессингтона» как раз и предусматривает то обстоятельство, что спонсор полностью оценивает всю важность взноса, который он делает, причем важность не только для себя самого, но и для всего социального организма. Внося залог в пользу Геронтологического общества, человек совершает едва ли не самый благородный акт в своей жизни. — Залог? — переспросил Тридуэлл. — Какой залог? Бунс вынул из ящика стола отпечатанный типографским способом бланк и аккуратно положил его перед Тридуэллом. Прочитав его, тот резко выпрямился в кресле. — Позвольте, здесь написано, что в течение месяца, считая с сегодняшнего дня, я обязуюсь уплатить вам две тысячи долларов. Вы ничего не говорили мне об этих деньгах! — Но у нас пока и не возникало потребности ставить подобные вопросы, — возразил Бунс. — Однако после соответствующей проверки комиссия общества пришла к заключению, что вы вполне в состоянии без ущерба для своего благополучия уплатить означенную сумму. — Что вы имеете в виду под «ущербом для моего благополучия»? — чуть оскорбленным тоном переспросил Тридуэлл. — Две тысячи долларов всегда были немалой суммой, вне зависимости от того, к какому выводу пришла эта самая ваша комиссия. Бунс пожал плечами. — Размер каждого залога устанавливается с учетом реальной платежеспособности конкретного клиента, мистер Тридуэлл. Не забывайте, что та сумма, которая кажется значительной для вас, для других спонсоров, с которыми нам приходится иметь дело, сущий пустяк. — И что я получу взамен? — В течение одного месяца после подписания необходимых документов вопрос с вашим тестем будет решен. После этого вы внесете в фонд общества всю означенную сумму в полном объеме. Ваше имя будет внесено в список наших спонсоров. Вот, пожалуй, и все. — Что-то мне не нравится эта идея с внесением моего имени в какие-то списки. — Я и это понимаю, — кивнул Бунс, — но позволю вам напомнить, что взнос в фонд любой благотворительной организации, в том числе и Геронтологического общества, освобождается от налогов. Пальцы Тридуэлла непроизвольно скользили по кромке типографского бланка. — А можно спросить, просто так, как говорится, из любопытства, что будет, если кто-то подпишет подобное заявление, а потом откажется платить? Ведь вы же понимаете, что в суд с подобным документом не обратишься, не так ли? — Да, — кивнул Бунс, — я это понимаю, равно как и то, что многие организации в подобных случаях оказываются совершенно беспомощными и неспособными востребовать полагающиеся им деньги. Однако наше Геронтологическое общество с подобными трудностями пока не сталкивалось. Мы избегаем их благодаря простому напоминанию каждому спонсору на тот случай, если он проявит беспечность, что смерть молодого человека может наступить столь же внезапно, как и кончина старика… Нет-нет, — проговорил он, поправляя листок бумаги, — достаточно одной лишь вашей подписи, вот тут, в углу. Когда три недели спустя тело тестя мистера Тридуэлла было извлечено из воды у кромки пирса в Восточном Сконсетте (старик имел обыкновение сидеть на берегу с удочкой, хотя многие представители местных властей неоднократно говорили ему, что рыбалка там неважная), данный случай был занесен в полицейские отчеты в раздел «Несчастные случаи на воде». Тридуэлл лично позаботился о том, чтобы организовать подобающие случаю пышные похороны, и именно перед поездкой на кладбище в его мозгу впервые зародилась Мысль. Это была довольно неприятная, хотя и мимолетная Мысль, которой все же оказалось достаточно, чтобы он неловко оступился на ступеньке церкви. Хотя хлопоты, связанные с похоронами, на время полностью завладели его существом. Несколько дней спустя, когда он снова сидел в своем офисе, Мысль неожиданно вернулась, причем на сей раз ему уже не удалось с такой легкостью избавиться от нее. Более того, она продолжала расти, шириться, увеличиваться в размерах, постепенно заполняя собой все его существо, лишая привычной работоспособности. Ночью он ворочался с боку на бок, и этот беспокойный сон перемежался жуткими кошмарами. Тридуэлл понимал, что существует лишь один человек, способный прояснить ситуацию, и поэтому в скором времени снова оказался перед входом в Геронтологическое общество, преисполненный твердой решимости повидаться с Бунсом. Он почти не соображал, что делал, когда вручал тому чек и забирал расписку в его получении. — Видите ли, меня сильно беспокоит одно обстоятельство, — начал он, не тратя зря времени. — Слушаю вас. — Помните, вы говорили мне про то, сколько стариков появится на земле в течение ближайших двадцати лет? — Разумеется. Тридуэлл ослабил узел галстука, чтобы было легче дышать. — Но ведь получается, что когда-то я также стану одним из них! Бунс кивнул. — Не вижу никаких препятствий на этом пути, разумеется, если вы проявите достаточную заботу о своем здоровье… — Вы меня не поняли, — перебил его Тридуэлл. — Я хочу сказать, что когда я попаду в эту категорию, мне не будет давать покоя мысль о том, что какой-нибудь член вашего Геронтологического общества придет к моей дочери и зятю и выложит перед ними эти свои идеи! Можете себе представить — жить и постоянно, до конца дней своих терзаться подобными мыслями. Бунс медленно покачал головой. — Не стоит мучить себя понапрасну, мистер Тридуэлл. — Это почему же? — Почему? А вы подумайте о своей дочери. Вы вообще о ней думаете? — Да. — Представляется ли она вам милым ребенком, который готов отплатить вам любовью за ту любовь, которую вы проявляли к ней на протяжении всей ее жизни? Очаровательной молодой женщиной, только что переступившей порог супружества, но все равно стремящейся как можно чаще навещать вас, желающей продемонстрировать вам всю свою любовь? — Так оно и есть. — А теперь представьте себе молодого человека, являющегося ее мужем. Вы ощущаете тепло и крепость его рукопожатия, когда он встречает вас в дверях своего дома? Испытывает ли он благодарность к вам за ту финансовую поддержку, которую вы оказали ему на начальном этапе его самостоятельной жизни? — Ну… я надеюсь, что это так. — А теперь, мистер Тридуэлл, скажите, положа руку на сердце: можете ли вы представить себе, чтобы один из этих преданных и любящих вас молодых людей совершил хотя бы малейший, самый незначительный поступок, способный принести вам хоть какой-то ущерб? Словно по мановению волшебной палочки удавка вокруг горла Тридуэлла внезапно ослабла, холод, доселе сковывавший его сердце, бесследно растаял. — Нет, — убежденно проговорил он, — не могу. — Прекрасно, — кивнул Бунс. Он откинулся на спинку кресла и с выражением доброй мудрости в глазах улыбнулся посетителю. — Ну и держитесь за эту спасительную мысль, мистер Тридуэлл. Лелейте ее и не отпускайте далеко от себя. Она станет источником вашего спокойствия и утешения до самого конца ваших дней на этой земле. ТОМ МАКФЕРСОН Неугомонный убийца Итак, решение мое твердое — это будет последний сезон, когда Дороти удалось заставить меня в очередной раз перекопать и заново засеять лужайку. Я уже, наверное, сбился со счета, сколько сентябрей угробил на то, что сначала с лопатой, а потом с пакетиком семян в руках занимался реализацией ее все новых и новых садоводческих затей по части лужаек — то перед домом, то позади него, а то и там и там сразу. Каждую осень я с досадой ловил себя на мысли о том, что на самом деле отнюдь не веду борьбу с ползучими сорняками, а лишь самого себя медленно свожу в могилу. В сущности, давно уже напрашивался неизбежный вывод, что когда-нибудь это садоводство и в самом деле угробит меня — разумеется, если я сам первым не ухлопаю жену. Да, конечно, мне и сейчас предстоит в который уже раз перекопать лужайку позади дома, однако, когда дело дойдет до ее засеивания, под слоем земли уже будет лежать тело самой Дороти. Следует признать, что данный план созрел у меня в голове как-то совершенно просто и вполне естественно, и я искренне пожалел о том, что подобная мысль не посетила меня год, два, пять лет назад. Ведь буквально каждый год Дороти приставала ко мне с одним и тем же до тех пор, пока я наконец не соглашался пригласить старого Краевского с его почвофрезой, чтобы он заново перепахал какую-то одну, а то и обе наши лужайки. Следующие четыре дня — пока сама жена прохлаждалась на ежегодной выставке цветов в Ньюарке — я разбрасывал удобрения и семена и потом регулярно, через каждые четыре часа, поливал свежевспаханную землю. Что ж, в этом сентябре я также помогу ей упаковать чемоданы, а затем, перед самым отъездом, шмякну чем-нибудь по голове. Далее вырою на свежевспаханной лужайке вместительную яму, опущу в нее тело, а на следующее утро разбросаю семена. Ростки быстровсхожего райграса появятся уже на третий день, а где-то дней через пять, когда мне все же придется сообщить в полицию о том, что жена не вернулась с выставки цветов, вся лужайка уже покроется молоденькой зеленой порослью. Где-то к ужину старик Краевский наконец перепахал заднюю лужайку; впрочем, мы знали, что раньше он все равно не управится, поскольку в течение дня все его машины заняты на ферме и лишь к вечеру появляется время, чтобы принять заказ на стороне. В общем, к тому времени, когда он закончил, уже начинало темнеть. После ужина я отнес вещи Дороти в гараж и погрузил их в машину. При этом я не спешил выводить ее, а вместо этого принялся терзать мотор, то включая, то выключая стартер — и так по нескольку раз. Как я и предполагал, Дороти тем временем нетерпеливо поджидала меня у дверей дома. — Ну ты что, Миллер, — тявкнула она. — Ты же так все свечи забрызгаешь! Вылезая из машины, я слышал раздраженное цоканье ее острых каблучков, пока она шла по направлению к гаражу. Часы показывали половину восьмого. Мне было известно, что жившая по-соседству с нами Мэрион Гортон обязательно оторвется от телевизора на полутораминутную рекламную паузу в очередной серии «Колес» и прильнет к кухонному окну. Разумеется, ей будут слышны мои манипуляции с зажиганием и она увидит, как Дороти с явно рассерженным видом устремится к гаражу. Я обошел машину спереди и открыл перед Дороти дверцу и, как только она наклонилась, чтобы забраться в салон, крепко шмякнул ее по голове вибрационным пульверизатором. Выбор конкретного орудия не был результатом тщательно продуманного плана акта отмщения — просто инструмент оказался под рукой, лежал рядом со мной на стойке. Дороти беззвучно рухнула на пол, после чего я громко хлопнул дверцей. — Боюсь, дорогая, ты оказалась права, — мой голос звучал достаточно громко, — я действительно их забрызгал. Ну ничего, подождем немного, через несколько минут все снова будет в порядке. Я оттащил тело Дороти в угол гаража, где накрыл джутовыми мешками, которые скапливались у нас там на протяжении нескольких лет — мы ими укрывали молодые посевы. Затем сел за руль, осторожно прикрыл дверь — не до конца, а лишь на первую защелку — и завел мотор. Поначалу я держал курс на железнодорожную станцию, но, едва выехав за пределы города, свернул к городской свалке, над которой постоянно курился дымок тлеющих гор мусора. Все свои деньги Дороти тратила исключительно на сад, и сейчас в ее чемоданах не лежало практически ничего, кроме рамок для цветочных композиций, и потому я был уверен в том, что к утру все это превратится в пепел. Тем не менее для надежности я прихватил с собой маленькую канистру с бензином, которым мы заправляли газонокосилку. Окропив раскрытые чемоданы и их содержимое горючим, я чиркнул спичкой. Когда я подъезжал к гаражу, Мэрион Гортон как раз выставляла за дверь пустые молочные бутылки. — Привет, Миллер! — воскликнула она. — Ну что, Дороти опять на выставку отчалила? Первое, что заставило меня насторожиться при виде маленького детектива с желтоватыми моржовыми усами, было, как ни странно, то обстоятельство, что на него, в сущности, никто не обращал ни малейшего внимания. Но я с самого начала понял, что именно подобных типов как раз и следует опасаться больше всего. Он шел по дорожке за лейтенантом Делани и еще двумя мужчинами в штатском. Подъехав, они не сразу направились к дому: лейтенант о чем-то стал совещаться с двумя своими спутниками, тогда как маленький Усач остановился чуть поодаль от них и принялся рассматривать азалии, которые Дороти высадила перед домом как своего рода передовой бастион. В одной руке он держал маленькую записную книжку, в другой был зажат карандаш. По тому, как была согнута его левая рука, я ожидал увидеть свисающий с нее зонтик-трость, однако такового не оказалось. Когда наконец совещание закончилось, Делани повернулся к Усачу, а двое парней в штатском направились к дверям соседних домов. Спускаясь по лестнице, я наконец услышал стук во входную дверь. — Мистер Дэвис? — спросил Делани, предъявляя свое удостоверение. Я еще невольно удивился тому, что он не узнал меня, хотя сам же беседовал со мной в полицейском участке, куда я приходил сообщить об исчезновении Дороти, и было это в четверг, то есть всего лишь два дня назад. Я распахнул дверь, и он вошел внутрь. Маленький Усач замешкался чуть в отдалении, но, увидев, что я по-прежнему держу дверь открытой, коротко кивнул, сорвался с места и резким движением, словно его кто-то подтолкнул сзади, поспешно ступил через порог, все так же стараясь держаться за спиной Делани. — Согласно сделанному вами заявлению, мистер Дэвис, — произнес Делани, — ваша супруга предварительно не заказывала себе номер в отеле, однако, как мне удалось установить через коллег в Ньюарке, она вообще не останавливалась в тамошних отелях, во всяком случае, такой факт в их книгах не зарегистрирован. В подобной ситуации мы вынуждены начать именно отсюда, то есть с того самого места, где ее видели в последний раз. Я так и ждал, что он добавит слово «живой». Отправляясь на выставки цветов, Дороти действительно никогда заранее не бронировала номера в отелях, а всегда прямо на месте находила себе где-нибудь комнату. Возможно, мне следовало на этот раз сделать это за нее, однако я не хотел выступать с инициативой, которая могла бы идти вразрез с ее обычными привычками. Возможно, это было ошибкой с моей стороны, поскольку даже когда я сказал в полицейском участке, что она никогда предварительно не заказывала себе номер, было заметно, что они мне не вполне поверили. Делани попросил меня ответить на несколько вопросов относительно привычек Дороти, ее увлечений, были ли у нее в других городах друзья или родственники. Я сказал, что все ее хобби ограничивались садом, и сообщил им адреса ее сестры и кузена, которые проживали в Калифорнии. Затем полицейский спросил, не буду ли я возражать, если они осмотрят дом и прилегающий к нему участок. Маленький Усач все это время стоял перед дальним окном столовой и смотрел в сторону лужайки, что позади дома. Когда мы с Делани подошли к боковой двери, чтобы открыть ее в ответ на послышавшийся снаружи стук, он отвернулся от окна и, похоже, в свойственной ему манере, как кузнечик, отпрыгнул в сторону, после чего повернулся к нам лицом. Я открыл дверь и увидел стоявших у порога тех самых двух полицейских в штатском. Делани кивком пригласил их войти, после чего все, кроме Усача, спустились в подвал. По-прежнему держа в левой руке свою засаленную записную книжку, маленький детектив вышел через боковую дверь и направился в сторону тыльной части дома. Я же прошел к тому окну, рядом с которым он только что стоял, и стал наблюдать за его действиями. Усач остановился на каменных плитках дорожки, словно умышленно стараясь не задеть свежую, молодую травку, и я видел, как он дважды медленно обошел лужайку по периметру. От неожиданно прозвучавшего у меня над ухом голоса лейтенанта я чуть было не подпрыгнул на месте. — А что это там за куча? — спросил он, указывая в дальний конец двора. — Это? А, ну да, конечно, — это к-компост. Мой заикающийся голос не остался незамеченным — офицер устремил на меня, можно сказать, испепеляющий взгляд. — Угу, компост, значит, да? Пожалуй, надо на него взглянуть получше. Я попытался скрыть от него невольно вырвавшийся у меня вздох облегчения, ибо, если уж что и заставляло меня то и дело дергаться, так это скорее блуждания Усача, не сводившего глаз с нашей новой лужайки. Тем временем Делани принес из гаража лопату и грабли. Пока компостную кучу разбрасывали в разные стороны, я старался сохранять как можно более бесстрастный и даже скучающий вид и смотрел куда угодно, только не на моих неожиданных землекопов. Окинув взглядом дома, окружавшие наш участок в три четверти акра, я мысленно представил себе, что, очевидно, в каждом из них сейчас кто-нибудь напряженно следит за нами в прорези между створками жалюзи. — Ну что, Делани, нам и дальше копать? — спросил один из подручных лейтенанта. Я невольно поразился, как близко от меня стоял этот человек, когда послышался его ответ. Он внимательно всматривался в мое лицо, на котором, похоже, светилось выражение непоколебимой уверенности в себе. — Нет, — сказал офицер. — Пора заканчивать. Двое мужчин стояли, опираясь на ручки лопаты и грабель и горестным взглядом окидывая маленькие кучки грязи, в которые сами же превратили весь мой запас компоста. Мне даже стало их жалко и я предложил не заниматься сейчас уборкой — сам, мол, потом все сделаю. — Нет-нет, — сказал лейтенант. — Оставьте все как есть. Мы пришлем своих людей, и они наведут здесь порядок. Так не годится. Первыми уходила эта троица; Усач по-прежнему плелся сзади. Как, впрочем, и я. Он чуть ли не к самому носу поднес свою записную книжку и, делая в ней поспешные записи, бормотал что-то вроде «сделал… четверка… S четыре… сначала…» Снова бросив взгляд на лужайку, он внезапно сунул книжку в карман, словно только сейчас заметил, что все уже ушли. Я стоял почти вплотную к нему, а потому его поспешный рывок завалил меня прямо на заросли цинний. Еще одним постоянным и к тому же сводившим меня с ума садовым увлечением жены было пересаживание этих самых цинний. Сейчас, когда Усач смущенно помогал мне подняться с земли, я убедился в том, что Дороти ухитрилась даже после своей смерти заставить меня основательно вываляться в земле. Однако теперь мне стало ясно, что Дороти тоже придется «пересаживать», поскольку Усач успел составить подробную карту — схему нашего участка, пометив его массой всевозможных указателей и надписей. Я понятия не имел, что такое «S четыре», однако не сомневался в том, что вскоре вся лужайка в очередной раз будет перекопана и полиция либо найдет тело Дороти, либо признает свое поражение. Я обдумывал то весьма затруднительное положение, в котором теперь оказался, когда по моим нервам был нанесен еще один мощный удар. — Что-то я не вижу, Миллер, следов былых сорняков, а? — Что?.. О чем вы? — хрипло прошептал я и, обернувшись, увидел рядом с собой ухмыляющееся лицо соседа Херба Гортона. — Да о твоих ползучих сорняках. Похоже, наконец-то ты с ними разделался — ни одного не видать. Некоторым людям никак не удается понять, что, перепахивая лужайку, они тем самым лишь закапывают сорняки глубже под землю, чтобы на следующий год на этом же самом месте буйным цветом вновь проросли миллионы семян. Лично мне, по крайней мере, никогда не удавалось убедить в этом Дороти. «Ты просто лодырь!» — восклицала она, и потому каждую осень ваш покорный слуга исправно перекапывал одну, а то и обе лужайки семьи Дэвисов, тогда как на участке Гортонов прекрасно уживались друг с другом и люди, и ползучие сорняки. Наконец Херб дошел и до своего заветного вопроса. — Слушай, старина, а что это за машины с полицейскими приезжали? Разумеется, он, как и остальные соседи, прекрасно понимал, чем именно занимается здесь полиция, но в данный момент присутствие Херба оказалось мне на руку — очень хотелось узнать, убедила ли его жену разыгранная мною сценка с отъездом Дороти. Оказалось, убедила. По словам Херба, Мэрион поклялась ему, что своими глазами видела, как я повез Дороти на станцию, и что она, дескать, даже помахала ей на прощание рукой из окна машины. Подобное известие немало приободрило меня, хотя из головы по-прежнему не выходили то самое загадочное «S четыре». Разумеется, теперь я уже не мог взять на себя смелость закопать Дороти под компостную кучу, поскольку не был уверен, проявлял ли Делани заботу обо мне, или, напротив, продолжал в чем-то подозревать, когда говорил, чтобы я пока не наводил порядок на месте недавних раскопок, учиненных его парнями. Вместо этого я принялся бродить по лужайке, входил и выходил из гаража, но так ни к какому конкретному выводу и не пришел. Потом обследовал все комнаты, пока не понял, что лишь подвал представляет собой идеальное место. Там у нас стояли две старые деревянные бочки, которые так трудно отыскать в наше время, и Дороти все собиралась как-нибудь весной посадить в них землянику. Но сейчас они стояли пустые, если не считать набросанного туда всякого старого хлама. Накрывавшее их полуистлевшее постельное покрывало было сейчас вывернуто наизнанку, и, поскольку Дороти никогда бы не оставила его в таком виде, я смекнул, что полицейские не обделили бочки своим вниманием и, скорее всего, скрупулезно обследовали их содержимое. От Херба я узнал, что на субботний вечер они с женой запланировали у себя дома небольшую вечеринку для соседей и он, собственно, ради того и пришел, чтобы поинтересоваться, не стану ли я возражать, если они будут там плясать и веселиться, тогда как самому бы мне хотелось покоя и тишины. Разумеется, я сразу же сказал, чтобы Херб даже думать перестал об отмене подобного мероприятия, и, более того, заявил ему, что, мол, отголоски их веселья отчасти помогут мне немного отвлечься от горестных мыслей по поводу исчезновения Дороти. Вернувшись к себе, я поставил будильник на четыре часа утра, поскольку предполагал, что где-то между двумя и тремя часами гости успеют разойтись, а те соседи, кто не был приглашен, облегченно вздохнут по поводу того, что смогут спокойно поспать хотя бы оставшуюся часть ночи. Еще даже не начал заниматься рассвет, а Дороти уже оказалась в подвале внутри одной из бочек. Прежде, чем выкапывать ее тело, я, естественно, с максимальной осторожностью снял слой дерна, а по завершении работы снова уложил его на место. Когда же солнце взошло, я распаковал тюк заранее припасенного торфяного мха и принялся аккуратно разбрасывать его тонким слоем по лужайке, окончательно заметая таким образом последние малейшие следы моего ночного вмешательства. Когда где-то к полудню из своего дома вышел Херб, я лицемерно пояснил ему, что опять же ради Дороти — где бы моя жена в данный момент ни находилась — хочу сделать так, чтобы она заочно полюбовалась вместе со мной столь безупречно ухоженной лужайкой. Херб вздохнул и сочувственно опустил мне на плечо свою ладонь; после минутной паузы он еще раз глубоко втянул в легкие воздух, затем медленно направился к себе, скорее всего, чтобы позавтракать. Несмотря на то, что уже во второй половине дня в субботу я увидел Усача, проезжающего на своем «форде» модели 1951 года мимо моего дома, ко мне они с лейтенантом заявились лишь во вторник. При этом Делани пояснил, что хотел лишь поинтересоваться, не получил ли я за это время каких-либо вестей от жены. При этом он добавил, что через коллег в Калифорнии они связались с сестрой и кузеном Дороти, однако тем не было ничего известно о ее нынешнем местонахождении. Он также попросил меня в случае получения каких-либо вестей о ней сразу же сообщить в участок. Ни он, ни Усач даже не взглянули в сторону лужайки. Уже перед самым уходом Делани вдруг снова вспомнил про компостную кучу. При этом он извинился за то, что забыл прислать своих людей, чтобы те все прибрали, и пообещал, что наследующее утро они уже обязательно прибудут. Усач снова извлек свою записную книжку и, как и прежде, поднеся ее к самому носу, сделал в ней несколько записей, причем я отчетливо расслышал произнесенные им слова — «сточный колодец». Я чуть было не подпрыгнул на месте и невольно порадовался тому, что лейтенант уже успел достаточно отойти от меня, чтобы не заметить моей странной реакции. Дело в том, что в тот самый день, но еще до их прихода, я умышленно закупорил проходившие в подвале канализационные трубы, намереваясь инсценировать засорение оттока воды из сточного колодца-таким образом я хотел заставить старину Краевского вскопать землю на передней лужайке, чтобы иметь возможность добраться до сточного колодца. По прошлому опыту мне было известно, что Краевский прибудет с таким расчетом, чтобы успеть до наступления темноты вскрыть колодец, после чего я намеревался ночью перенести туда тело Дороти, закрыть крышку и самостоятельно забросать яму землей. На следующий день я принародно завершил бы эту работу, и, если бы кто-то спросил меня, чем я занимаюсь, спокойно ответил бы, что надоела мне уже эта канитель с засорением канализации — вот, решил наконец как следует прочистить ее. Теперь же, когда стало ясно, что Усач явно примеривается к этому самому колодцу, мне предстояло снова раскупорить трубы и подумать о новом убежище для тела, которое никак не могло обрести желанного покоя. Вплоть до четверга так никто и не пришел перекапывать заднюю лужайку, равно как и полиция не проявляла ни малейшего интереса к сточному колодцу. К этому времени находившаяся в земляничной бочке Дороти, что называется, дошла до кондиции, так что уже не помогали даже те ароматизирующие соли и аэрозоли, которыми я ее обильно сдабривал. Наконец днем в четверг пришли трое мужчин, решивших-таки заняться компостной кучей, но при этом они зачем-то выкопали на том самом месте, где она раньше находилась, яму трехметровой глубины. По их словам, так им приказал лейтенант. Они уже собирались было начать загружать в нее компост, когда мне в голову пришла мысль использовать их мускульную силу. К этому моменту подошел и Херб — просто чтобы поглазеть. Пока мы с ним потягивали принесенное мною пивко, я попросил рабочих оставить яму такой, как есть. — Знаете, парни, — обратился я к ним, — моя жена всегда хотела посадить в саду плакучую иву, и поскольку яма, в сущности, готова, я хотел бы посадить дерево именно сюда. Пусть это будет, — я чуть было не сказал «памятью», — сюрпризом, когда она наконец вернется. Я знал, что за ночь успею перенести туда тело и как следует закопать его, после чего уже днем спокойно уложу сверху компостную кучу. Если полицейские «копатели» доложат Делани о том, что оставили яму открытой якобы для того, чтобы я посадил в нее иву, но после этого передумал, что, в свою очередь, вызовет у него какие-то подозрения, я бы всегда смог объяснить ему, что идея в отношении посадки дерева оказалась спонтанным импульсом и что после некоторого раздумья я все же решил отказаться от ее осуществления. Когда на следующий день Херб, вооружившись лопатой, стал помогать мне сооружать компостную кучу, я также сказал ему, что передумал сажать дерево, так как было бы неэтично заниматься этим вблизи от соседнего — Херба же — участка, поскольку крона высокого дерева неизбежно станет отбрасывать на него не всегда желанную тень. На следующий день наконец заявился Усач — на сей раз в одиночку. К его приходу мы уже успели как следует оформить компостную кучу, которую я к тому же сдобрил навозом и обильно полил водой, так что курившиеся над ней ароматы с лихвой перешибали все те, которые исходили от тела Дороти, пока я перетаскивал его из земляничной бочки. Усач поначалу хранил молчание и лишь ходил по заднему двору, изредка приседая, чтобы оглядеть лужайку или располагавшиеся там цветочные клумбы. Затем на свет была извлечена та самая вездесущая записная книжка, тут же поднесенная им к самому носу. — Полиция до сих пор не перекопала ваш погреб, не так ли? — спросил он. Услышав звук щелкнувших челюстей, я понял, что за секунду до этого мой рот успел раскрыться нараспашку. Я устремил на него долгий взгляд, потом сглотнул обильную порцию слюны и прокричал, да-да, именно прокричал: — Кто чего не перекопал?! Он моргнул, снова поднял свою книжицу и с несколько обиженным видом, запинаясь, повторил: — Полиция до сих пор не перекопала ваш погреб, не так ли? — Полиция! — проревел я. — Вы говорите о них так, словно сами не имеете к ним никакого отношения! Его ответом послужило короткое «О!», после чего, пока я стоял с выпученными глазами, он забрался в свой неприметный «форд» пятьдесят первого года выпуска и укатил. Лейтенант от души хохотал. Мне тоже было весело. Направляясь в полицейский участок, я весь кипел от переполнявшего меня негодования, однако по мере приближения к упомянутому зданию успел заметно остыть. — Усач и в самом деле никогда не имел никакого отношения к полиции, — объяснил Делани. — Может быть, когда-то занимался чем-то схожим, не знаю. Вы, наверное, слышали о пожарных-любителях, ну так вот в данном случае мы имеем дело с таким же энтузиастом, но уже расследующим убийства. Когда он впервые подключился к этому делу, мы его вообще не замечали — до тех самых пор, пока один из наших парней не обратил внимание на то, что он начертил прямо-таки топографическую схему заднего двора вашего дома. Мы его тогда послали куда подальше, но в ту же ночь нам кто-то позвонил и сообщил, что наш подозреваемый, то бишь вы, один и в полной темноте что-то копает у себя во дворе. И еще порекомендовал нам потихоньку прокрасться к вам и подождать, пока вы не закончите свое занятие, чтобы можно было прихватить вас вместе с трупом. Разумеется, с тех пор мы уже иначе стали относиться к попыткам этого самого Усача повсюду совать свой нос. А что, и правда, хорошее прозвище вы ему придумали — Усач. — Кстати, мистер Дэвис, — продолжал Делани, — мы ведь тогда и в самом деле чуть было не перекопали вашу лужайку. Но когда выяснилось, что сумма, на которую была застрахована ваша жена, оказалась, в сущности, незначительной, а помимо этого у вас не было серьезных мотивов убивать ее, мы решили, что пока не настало время для столь демонстративных действий. Когда же соседи чуть ли не в один голос стали нам рассказывать, как вы, словно раб на плантации, ежегодно корячитесь над этими своими лужайками, и при этом отметили, что в этом году у вас получился особо красивый газон, мы вообще отказались от ранее задуманного мероприятия. Так что мы до сих пор понятия не имеем, что случилось с миссис Дэвис, кроме того лишь, что она бесследно исчезла. Выйдя из полицейского участка, я испытал такое большое облегчение, что даже вынужден был остановить машину за несколько кварталов от своего дома, чтобы сосредоточиться и постараться изобразить на лице выражение жестокого страдания. Едва оказавшись у дверей собственного дома, я увидел стоящий напротив калитки Херба Гортона грузовик с эмблемой одного из магазинов, занимающихся продажей растений — с заднего борта его кузова свисала крона крупного дерева, простиравшаяся к самому двору моего дома, где лежала та самая компостная куча — точнее, к тому месту, где она находилась ранее. Навстречу вышел Херб Гортон. По-отцовски положив мне на плечи руки, он прерывающимся от волнения голосом проговорил: — Миллер, старина, после того как ты упомянул тогда, что Дороти всегда хотелось иметь у себя в саду плакучую иву, мы с соседями решили скинуться и купить одно деревце. Пусть это будет своего рода выражением наших чувств, которые мы всегда питали к тебе и Дороти, где бы она ни находилась, тем более сейчас, когда ты переживаешь столь тяжкие времена. И не волнуйся насчет того, что ее крона будет немного зависать над нашим участком — ничего страшного в этом нет. А знаешь что, давай пойдем туда сейчас и понаблюдаем за тем, как ребята будут выкапывать для нее яму. Как ты на это посмотришь? Ребята они спорые, так что особо долго нам ждать не придется… ДОНАЛЬД Э. УЭСТЛЕЙК Анатомия анатомии Дело было в четверг, где-то около четырех часов дня, когда миссис Эйлин Келли увидела промелькнувшую в мусоропроводе своего дома человеческую руку. Как она объяснила потом полицейскому детективу, прибывшему по ее истеричному вызову, чтобы на месте выяснить детали случившегося: «Я открыла дверцу люка, чтобы сбросить пакет с мусором, то-олько просунула его в отверстие, и вдруг — шлеп! — прямо на него сверху сваливается рука». — Значит, говорите, рука… — пробормотал детектив, представившийся ей как Шон Райан. Миссис Келли энергично закивала. — Ну да. Я даже пальцы успела разглядеть — скрюченные такие, словно манили меня к себе. — Понятно. — Детектив Райан сделал в блокноте пару пометок. — А что потом? — Ну от страха я как стояла, так прямо и подпрыгнула. Да и кто не подпрыгнул бы, окажись он на моем месте? Дверца захлопнулась, а когда я снова открыла ее, чтобы еще раз посмотреть, рука уже провалилась вниз, прямо в топку. У нас, видите ли, мусор сжигается прямо в доме — есть такая специальная топка в подвале. — Понятно, — вновь проговорил Райан. Это был невысокий, коренастый мужчина с испещренным морщинами лицом и редеющими волосами. — А может, нам следует взглянуть на мусоропровод, который ведет в эту самую топку? — Да, он там, в холле. Миссис Келли лично взялась проводить его — маленькая, но весьма плотная пятидесятишестилетняя женщина, овдовевшая пять лет назад. После кончины ее мужа Бертрама, принадлежавший ему бар, который располагался в одном квартале от дома на углу Сорок шестой стрит и Девятой авеню, стал ее собственностью. Оказавшись без главы семейства, женщина была вынуждена нанять управляющего и одновременно бармена и последние годы в полном одиночестве прожила в своей четырехкомнатной квартире на Сорок шестой стрит, где до этого провела с ныне покойным супругом едва ли не всю свою жизнь. Они вышли на просторную лестничную площадку, которую миссис Келли почему-то называла холлом, и полицейский сразу же увидел в стене почти напротив квартиры дверцу мусоропровода. Подойдя к ней, женщина привычным движением распахнула металлическую створку, размеры которой составляли примерно один квадратный фут. Райан заглянул внутрь шахты. — Однако темновато… — заметил он. — Да, темновато. — А сколько вообще этажей в этом здании? — Десять. — Та-ак, — задумчиво произнес детектив, — мы находимся на шестом. Значит, над нами еще четыре этажа, причем единственным источником света в этой трубе остается отверстие дымохода. — Ну остается еще свет из холла, — чуть оправдывающимся тоном произнесла женщина. — Да, но лишь тогда, когда вы не загораживаете его своим телом, — пробормотал Райан и, согнувшись, снова попытался было заглянуть внутрь мусоропровода. — На кирпичной стенке, вроде бы, никаких следов не осталось. — О, но ведь все это продолжалось не более секунды. Райан нахмурился и захлопнул дверцу. — Вы видели эту руку в течение какой-то секунды, — произнес он, и по его тону сразу можно было заметить, что он с известной долей скепсиса относится к словам миссис Келли. — Но и этого оказалось достаточно, поверьте мне, — продолжала уверять его женщина. — Гм-ммм. Простите, мэм, а вы очки случайно не носите? — Только когда читаю. — Иными словами, когда вы заметили руку, их на вас не было? — Я видела ее, мистер детектив Райан! — горделиво произнесла женщина. — И это действительно была рука. — Да, разумеется, мэм, — кивнул он, затем снова открыл дверцу и заглянул внутрь шахты. — А топка-то работает — я чувствую жар. — Во второй половине дня она всегда работает, с трех и до шести часов вечера. Брайан извлек из жилетного карманчика большие старомодные часы-луковицу. — Пятнадцать минут шестого… — задумчиво произнес он. — Да, но учтите, что я целый час, если не более того, дожидалась вашего прихода, — напомнила ему хозяйка квартиры. Детектив Райан ей явно не понравился, поскольку — в чем она теперь абсолютно не сомневалась — совершенно не верил ни одному сказанному ею слову. Да что там говорить, на одну шляпу его стоило посмотреть! И еще, на шее детектива болтался галстук такой ужасной оранжево-коричневой расцветки, какой миссис Келли еще ни разу в своей жизни не доводилось видеть. — Это была рука, — угрожающим тоном повторила женщина. — М-ммм. — Детектив отличался совершенно невыносимой манерой издавать звуки, которые не были выражением ни согласия, ни несогласия — одно лишь «м-ммм» или «гм-ммм». И тут же добавил: — Может, мы вернемся в квартиру? Пылая негодованием, миссис Келли промаршировала в собственную обитель, где уселась на расшитую цветочками софу, тогда как детектив Райан пристроился в стоявшем у противоположной стены старом кресле Бертрама. — Итак, миссис Келли, — проговорил он, устраиваясь поудобнее, — прошу мне поверить, я ни на секунду не подвергаю сомнению справедливость ваших слов. Более того, я просто уверен в том, что вы действительно видели то, что показалось вам человеческой рукой… — Это в самом деле была рука. — Ну хорошо, это в самом деле была рука. Таким образом, получается, что один человек, проживающий наверху, убил другого человека, расчленил его тело, а затем стал избавляться от него, по частям спуская в мусоропровод. Так? — Ну конечно. Именно так все и было. И вместо того, чтобы предпринимать какие-то меры, вы сидите тут и… — С другой стороны, — мягко перебил ее детектив, — вы сами сказали, что были настолько шокированы увиденным, что даже выронили ведро с мусором и что потом вам даже пришлось подбирать с пола весь этот хлам. Таким образом получается, что после того, как пролетела эта самая рука, вы еще несколько минут пробыли у мусоропровода. И еще дважды открывали дверцу шахты: один раз — чтобы посмотреть, не торчит ли там все так же эта самая рука, и второй — чтобы наконец-то выбросить мусор. — Ну и что? — требовательным тоном спросила женщина. — За это время вы видели или, может, слышали, как по трубе пролетают другие части тела? Миссис Келли нахмурилась. — Нет. Только та рука. — После чего, видимо, заметив выражение его лица, добавила: — А этого что, недостаточно? — Боюсь, что нет, мэм. Скажите, пожалуйста, что, по-вашему, будет делать наш убийца с остальным телом? — Ну… откуда я-то это могу знать? Я, разумеется, не знаю. А вдруг рука оказалась последней частью этого самого тела? Может, все остальное он уже спустил раньше? — Возможно и такое, миссис Келли, — проговорил Райан, — хотя лично мне кажется, что в данном случае речь идет о вашей э… непреднамеренной ошибке, так называемом добросовестном заблуждении. То, что вы приняли за руку, на самом деле было чем-то иным. Ну, например, свернутой в трубочку газетой или чем-то еще. — Говорю вам, я даже пальцы успела разглядеть! Райан вздохнул и поднялся с кресла. — Так вот, миссис Келли, вынужден констатировать, что ваших показаний, увы, недостаточно, чтобы мы приступили к расследованию. Однако если от кого-либо вскоре поступит заявление о том, что кто-то из жильцов этого дома исчез, оно явится весомым подтверждением всего того; что вы мне только что сообщили. Будьте уверены, если кого-то действительно убили, рано или поздно — причем скорее именно рано, чем поздно — его все равно хватятся. Вот тогда… — Это была женщина, — вставила миссис Келли. — Я успела разглядеть длинные ногти. Райан снова нахмурился. — Вы заметили длинные ногти? — переспросил он. — За какие-то доли секунды, в темной трубе мусоропровода и к тому же без очков? — Я видела то, что видела, — продолжала настаивать женщина, — и повторяю, что очки я надеваю только когда читаю. — Ну что ж. — Райан стоял у стены, комкая в руках и без того бесформенную шляпу, которую давно пора уже было выбросить в тот же самый мусоропровод. — Подождем заявления о чьем-либо исчезновении. Пока он шел к двери, миссис Келли пристально смотрела ему в спину. Определенно, он ей не верил; скорее всего, просто считал ее глупой старухой, к тому же со слабым зрением. Она уже почти слышала его слова, которые он произнесет, едва переступив порог своего участка: «Так, ерунда всякая. Ну чего ты хочешь от старой подслеповатой перечницы?» И вот он ушел, а миссис Келли осталась одна, и накопившийся гнев стал постепенно сменяться новым чувством, которое сильно походило на страх. Она подняла взгляд. Получалось, что где-то в квартире, на верхнем этаже кто-то убил женщину, расчленил ее тело и спустил в мусоропровод отсеченную руку. Миссис Келли смотрела на потолок и всей кожей чувствовала присутствие этого ужасного убийцы. Но, увы, она прекрасно понимала, что помощи от полиции ей ждать нечего. Внезапно, в который уже раз мысленно прокрутив ситуацию, она почувствовала, что вся дрожит от нахлынувшего на нее страха. На следующий день, а это была пятница, где-то около четырех часов дня, миссис Келли снова взяла мусорное ведро и направилась к мусоропроводу. Причем это отнюдь не было случайным совпадением. За пять лет одинокой жизни у нее выработались свои маленькие привычки и стереотипы поведения, позволявшие мирно и спокойно переносить однообразие повседневного существования. И вот, получилось так, что ежедневно, примерно в четыре часа дня она выбрасывала мусор. Однако в эту пятницу миссис Келли, твердо убежденная в том, что где-то наверху затаился коварный преступник, отнюдь не с прежней беззаботностью направилась к дверце мусоропровода — предварительно она приоткрыла дверь и внимательно огляделась. После этого откинула квадратную крышку и высыпала мусор в металлическую трубу. При этом вышла небольшая заминка: незадолго до нее кто-то также выбрасывал мусор, причем что-то жирное, и к краю шахты приклеился кусок бумаги. Поморщившись от отвращения, миссис Келли отлепила бумажку и бросила ее вниз. И в этот самый момент все повторилось снова. На сей раз это опять оказалась рука, но только уже ее верхняя часть — от локтя до плеча, и она уже не задержалась на уровне шестого этажа, а стремительно пролетела вниз, оставив миссис Келли в полнейшем недоумении. Ей не оставалось ничего иного, кроме как тупо смотреть на гладкую кирпичную стену шахты. Лишь оказавшись снова у себя в квартире, заперев дверь на все замки и накинув цепочку, она позволила себе задуматься над случившимся. Наконец придя в себя, она решила немедленно позвонить этому остряку-самоучке Райану, поскольку только теперь ей стало ясно, почему вчера она увидела одну лишь нижнюю часть руки. Ну конечно же: убийца попросту побоялся выбрасывать все тело разом. Ведь в таком случае ему пришлось бы минимум на полчаса задержаться у мусоропровода и существовала бы большая вероятность того, что в это же самое время кто-то из жильцов дома также вздумает выбросить мусор. Помимо этого, злодей наверняка усомнился в том, что все тело полностью сгорит за один день. Именно поэтому он и стал сбрасывать его по частям — ежедневно, примерно в четыре часа дня. Да и топка к этому времени полыхает уже не менее часа, а потому успевает хорошо прогреться, можно сказать, даже раскалиться. После этого пламя будет бушевать еще целых два часа, так что к тому времени, когда ее выключат, очередной кусок успеет превратиться в пепел. Так, значит, детектив Райан… — подумала миссис Келли и потянулась к телефону. Однако в нескольких дюймах от трубки рука ее неподвижно застыла, поскольку женщина отчетливо представила себе, что именно сейчас ей скажет этот человек. «Ну что, миссис Келли, очередная рука? Ага, на сей раз она даже не задержалась, а, можно сказать, со свистом пролетела вниз, так? А вы можете себе представить, миссис Келли, с какой скоростью пролетает отвесно падающая рука?» Ну уж нет, ей никак не хотелось повторять ту же самую унизительную процедуру разговора с полицейским, вроде той, что состоялась у нее накануне. Но что же ей тогда делать? Абсолютно ясно — совершено убийство, однако она не в состоянии ничего предпринять, даже в полицию обратиться не может. Женщина взволнованно заходила по комнате, терзаясь и негодуя, испытывая отчасти страх, отчасти раздражение, пока наконец не вспомнила кое-что. То самое, о чем ей вчера сказал детектив Райан. Подкрепление ее сообщения, вот о чем он тогда ей сказал. Доказательство убийства, доказательство того, что кто-то из жильцов верхних этажей действительно исчез, пропал. Ну что ж, раз так, будет тебе подкрепление, подумала женщина. Вот уж тогда ты подавишься своими язвительными фразочками. Надо же: знает ли она, с какой скоростью летит отвесно падающая рука! Теперь ей необходимо было всего лишь отыскать это самое доказательство. Прошла почти целая неделя, а она так и не смогла обрести столь желанное подтверждение собственной правоты. Ежедневно, ровно в четыре часа дня миссис Келли стояла перед раскрытым мусоропроводом и со все более нарастающим отчаянием наблюдала, как мимо пролетает очередная часть растерзанного тела. Суббота — левое предплечье; воскресенье — верхняя часть левой руки; понедельник — правая нога от стопы до колена; вторник — от колена и до бедра. В среду настал черед нижней части туловища, тогда как нижняя половина левой ноги пролетела перед ней в четверг. Таким образом, смекнула миссис Келли, у нее оставались всего лишь три дня: верхняя часть туловища, бедро левой ноги и, естественно, голова. Впервые в своей жизни несчастная женщина прокляла эту хорошо организованную и автоматизированную жизнь нью-йоркских многоэтажных зданий. Она прожила в этом доме целых двадцать семь лет, но до сих пор не знала ни одного живущего по-соседству с ней человека, если не считать проживавшего на первом этаже привратника. Обитатели шестнадцати квартир, располагавшихся у нее над головой, оставались совершенно незнакомыми ей людьми, и потому она могла до бесконечности смотреть на входную дверь, но так никогда и не узнать, кто именно из жильцов бесследно исчез. Во вторник (правая нога) ей пришла в голову интересная мысль: проверить содержимое почтовых ящиков. Как-то неожиданно в мозгу у нее родилось предположение о том, что загадочный убийца, кем бы он ни оказался, скорее всего так и просидит в своей квартире вплоть до тех пор, пока окончательно не избавится от тела убитой. Возможно, что он даже не станет спускаться вниз, чтобы забрать из почтового ящика газеты и прочую корреспонденцию. Таким образом, если ей удастся обнаружить забитый до отказа почтовый ящик, это сможет стать косвенной уликой, в которой она так нуждалась. Забитого до отказа почтового ящика она не обнаружила. В среду (нижняя часть туловища) миссис Келли решила снова спуститься к почтовым ящикам, но на этот раз уже для того, чтобы переписать фамилии жильцов всех шестнадцати верхних квартир. В тот день, ровно в четыре часа, она, как обычно, встала перед открытым мусоропроводом и, сжимая в руке список жильцов, проследила за полетом очередной части разрубленного тела, после чего, охваченная яростью, проследовала к себе в квартиру. А виной всему был этот самый Райан — потрепанный, занюханный детектив Райан. Судя по его виду, скорее всего вдовец или вообще холостяк. Да разве какая нормальная женщина выпустит мужчину в таком виде на улицу? А галстук-то, галстук-то какой — кричащий, дикий, ужасный! Впрочем, это ничего не меняло. Миссис Келли и так уже основательно потрепала себе нервы, живя под одной крышей с Бертрамом, да упокой Господь его душу. Не жизнь, а какое-то сплошное землетрясение, и она будет последней дурой, если повторит подобный эксперимент, тем более чуть ли не следом за предыдущим. А миссис Эйлин Келли отнюдь не считала себя последней дурой. Впрочем с каждым днем у нее для этого появлялось все больше и больше оснований. В самом деле, день за днем через шахту мусоропровода пролетали все новые части несчастной убитой женщины, а миссис Келли по-прежнему не располагала даже подобием нужного ей доказательства. В четверг у нее зародилась мысль спрятаться где-нибудь поблизости от холла на одном из верхних этажей, чтобы иметь возможность наблюдать за людьми, которые подходят к мусоропроводу. Если ее расчеты оказались верными, то оставались еще четыре части расчлененного тела; таким образом, потратив некоторое время на дежурство в холлах четырех оставшихся этажей — по дню на каждый, она в конце концов обязательно выследит злополучного убийцу и, можно сказать, застанет его на месте преступления. Но как же ей спрятаться в этом самом холле? Ведь там совсем пусто, и видно все как на ладони. Ни одного укромного местечка. За исключением, пожалуй, лифта. Ну конечно, разумеется, лифт! Выбежав из своей квартиры, она устремилась к лифту и прильнула к маленькому круглому дверному оконцу. Прижав нос к металлической двери и скосив взгляд налево, она смогла смутно различить очертания дверцы мусоропровода. Так, это могло сработать. В соответствии с разработанным ею планом в без пяти минут четыре миссис Келли вошла в лифт на своем этаже и нажала на кнопку с цифрой семь — кабина поднялась на один этаж и остановилась. Прижав нос к крохотному оконцу, женщина простояла так минуты три, внимательно всматриваясь в пространство перед дверцей шахты. Неожиданно кабина лифта резко дернулась, отчего миссис Келли даже проехалась носом по металлу двери, и, начав спускаться, остановилась на четвертом этаже, оттуда ее кто-то вызвал. Пылая от охватившей ее ярости, Эйлин в упор уставилась на одетого в просторное пальто мужчину, который, войдя в лифт, нажал кнопку первого этажа. Когда мужчина вышел из подъезда, миссис Келли не стала тратить времени даром, она тут же юркнула к дверце мусоропровода на первом этаже, распахнула ее и принялась рассматривать падавшую сверху всякую всячину, тут же исчезавшую в чреве полыхающей топки. Таким образом, жизнь внесла в ее план некоторую корректировку: у нее оставалось в запасе три дня, а надо было проверить все те же четыре этажа. Если же она до воскресенья не установит личность убийцы, тому удастся полностью избавиться от последнего куска тела, после чего можно будет распроститься с надеждой обрести желанное доказательство. Миссис Келли рванула к лифту, лихорадочно повторяя про себя одну и ту же фразу: «Три дня и четыре этажа. Три дня и четыре этажа…» И еще крыша. Она остановилась как вкопанная. Крыша. Ведь вершина шахты, на дне которой располагалась топка, находилась как раз на крыше, прикрывала ее лишь жалкая железная решетка. Взрослому человеку не составило бы никакого труда отогнуть эту самую решетку и сбросить в шахту все, что ему заблагорассудится. Но, таким образом, это вовсе не обязательно должен быть кто-то из жильцов ее дома; им мог оказаться абсолютно кто угодно, любой житель их квартала, который по крышам пробирается в их дом, избавляясь от нежелательного для него груза, причем делает это, естественно, как можно дальше от своего собственного жилья. Ну что ж, это нетрудно проверить. Накануне вечером и всю ночь шел снег, тогда как сегодня с утра его не было. Крыша же на их доме была плоская, и снег на ней должен был лежать ровным слоем, а потому каждый, кому вздумалось бы добраться до шахты топки, неизбежно оставил бы свои следы. Войдя в лифт, миссис Келли нажала на кнопку десятого этажа и стала с нетерпением ждать, когда кабина вознесет ее на самый верх здания. Затем она пешком преодолела последний лестничный пролет, размотала кусок проволоки, которая заменяла на чердачной двери замок, и ступила на крышу. Пребывая в состоянии крайней спешки, миссис Келли не позаботилась о том, чтобы как следует одеться перед подобным восхождением. Наверху же оказалось холодно, ветрено, и к тому же повсюду действительно лежал толстый, достигавший щиколотки слой снега. Женщина плотнее запахнула полы своего домашнего халата и подняла воротник, но вот старые, стоптанные шлепанцы совершенно не защищали от холода ее ноги. Миссис Келли поспешно устремилась направо и наконец достигла торца нужной ей шахты, однако не обнаружила поблизости никаких следов, если не считать ее собственных. Таким образом, она потратила драгоценное время, промерзла до костей, вконец испортила свои шлепанцы — и все это коту под хвост? Нет, отнюдь не так, подумала она, ибо теперь ей стало совершенно ясно, что убийца определенно живет в их доме. Утром в пятницу миссис Келли проснулась с тяжелой головой и постепенно нарастающим чувством раздражения. Досада ее была обращена против детектива Райана. Выходило так, что она выполняла за него его же работу. О, как люто она ненавидела сейчас неведомое ей ужасное создание с верхнего этажа, которое, собственно, и заварило всю эту кашу; в довершение же всего она пребывала в отчаянии и злилась на саму себя за то, что пока не смогла добиться сколь-нибудь ощутимых результатов. Полдня женщина провела в постели, выпив несколько чашек горячего чая с лимонным соком, но за несколько минут до четырех часов она все же доковыляла до дверцы мусоропровода. Там ее взору предстала пролетевшая вниз верхняя половина человеческого туловища, после чего чихая, кашляя и проклиная все на свете, Эйлин снова улеглась в постель. К субботе простуда не прошла, и настроение еще больше ухудшилось. Миссис Келли сидела, смотрела на свой список из шестнадцати фамилий и отчаянно пыталась установить, кто же из этих людей является убийцей. Разумеется, проще всего было позвонить детективу Райану и попросить его приехать как раз к четырем часам, чтобы иметь возможность лично увидеть, как через ствол шахты летит очередной обрубок человеческого тела. Она и в самом деле могла бы позвонить ему, но делать этого не станет. Нет, разумеется, когда-нибудь она обязательно позовет его, однако сделает это лишь когда сама обнаружит этого самого убийцу. Впрочем, он может и вообще не прийти. Итак, миссис Келли продолжала неотрывно смотреть на лежавший перед ней список. Неожиданно ей в голову пришла еще одна, правда, довольно нелепая мысль: а что если по справочнику найти номера телефонов всех этих жильцов, обзвонить каждого и спросить: «Простите, это не вы регулярно сбрасываете в мусоропровод части человеческого тела?» Впрочем, если хорошенько задуматься над этим, почему бы и нет? Ведь это было женское тело, а следовательно, речь, скорее всего, шла о чьей-то жене. В роли же убийцы, естественно, выступал муж. Большинство жильцов этого дома были людьми зрелого возраста, супружескими парами, чьи дети давно выросли и обзавелись собственными семьями. Что же до больших семейств, то, насколько могла судить миссис Келли, подобных в их доме вообще не было. Скорее всего, это должна быть квартира, в которой проживают лишь два человека, ведь вряд ли убийца рискнул бы прятать труп, зная, что он живет здесь не один. Таким образом, если хорошенько разобраться, идея с телефоном оказывалась не такой уж нелепой, и в самом деле можно было обзвонить каждую квартиру. Если трубку снимет женщина, миссис Келли просто скажет, что ошиблась номером; если же ответит мужчина, то попросит к телефону его жену. Квартира, в которой не окажется женщины, вполне логично станет объектом ее подозрений. Вооружившись первым по-настоящему конкретным планом, миссис Келли, невзирая на насморк и ломоту во всем теле, уселась перед телефонным справочником, чтобы выписать телефоны шестнадцати потенциальных подозреваемых. Двое из ее списка в справочнике вообще не значились. Ну что ж, если остальные четырнадцать по той или иной причине отпадут, она придумает в отношении этих двоих что-нибудь другое. При этом миссис Келли ничуть не сомневалась в том, что, когда время настанет, она и в самом деле сможет придумать какой-то иной вариант действий, причем сделает это без особого труда. Ее вдруг переполнило ощущение небывалой уверенности в собственных силах и способностях. Первые звонки начались где-то вскоре после пяти. Ответили восемь абонентов из четырнадцати: в пяти случаях это были женщины, в трех же в трубке звучал мужской голос. Как и было задумано, перед женщинами она извинилась за ошибку, тогда как мужчинам произнесла одну и ту же фразу: «Простите, а вашу супругу можно попросить к телефону?» В двух случаях мужчины отвечали: «Одну секунду», после чего миссис Келли вновь приходилось извиняться; в третьем же мужчина ответил: «Она ушла за покупками. Может, ей что-нибудь передать?» — Нет-нет, ничего страшного, — поспешно проговорила миссис Келли, — Я сама ей перезвоню. Простите, а вы не знаете, когда она должна вернуться? — Ну минут через пятнадцать-двадцать, — ответили в трубке. Миссис Келли прождала час, прежде чем позвонить снова, и при этом однажды даже действительно ошиблась номером: ведь, если разобраться, дело было очень серьезное и могло положить конец всем ее поискам. Например, если женщина все еще не вернулась из магазина… Она, однако, оказалась дома. Разочарованная неудачей, миссис Келли в восьмой раз произнесла стандартное извинение, после чего вычеркнула из своего списка восьмую фамилию. Оставшиеся шесть номеров она приберегла на вечер, но и вечером ей ответили лишь по одному из них. Это оказалась женщина. Миссис Келли провела в списке девятую жирную черту. По оставшимся пяти номерам она позвонила где-то вскоре после десяти часов, однако ей по-прежнему никто не ответил. Решив возобновить попытки на следующий день с утра, она поставила будильник на восемь часов, после чего улеглась в постель. Спала она очень тревожно и беспрестанно ворочалась с боку на бок от мучивших ее кошмаров: ей снились обрубки человеческих тел, бесконечной чередой падавших откуда-то из простиравшейся над ней темноты. В пятницу топка приняла верхнюю часть туловища. В субботу самочувствие миссис Келли заметно ухудшилось. Где-то около полудня она заставила себя доковылять до телефона, сумела сократить список подозреваемых с пяти до трех человек, после чего, обессиленная, снова улеглась в постель и встала лишь около четырех, чтобы проследить за полетом по жерлу мусоропровода левой ноги. Таким образом, оставалась лишь голова. В воскресенье утром температура спала и насморк тоже почти пропал. Миссис Келли встала рано, сходила в церковь на восьмичасовую мессу, после чего по холодным и скользким январским улицам поспешила домой, чтобы приготовить себе завтрак и снова засесть за телефон. Оставались еще три потенциальных кандидата в убийцы. По одному номеру ответил мужчина, который ворчливым тоном известил ее о том, что его жена еще спит, но два других по-прежнему хранили полное молчание. В одиннадцать часов она снова побеспокоила того же ворчуна — на сей раз он уже смог подозвать проснувшуюся наконец супругу. Значит, оставалось еще двое. На второй звонок ответил мужчина, и миссис Келли сказала: — Здравствуйте. Не могу ли я поговорить с вашей женой? — Кто это? — рявкнул хриплый, какой-то подозрительный голос, и миссис Келли почувствовала, как в груди у нее колыхнулась слабая надежда. — Это Энни Тиррел, — назвала она первое пришедшее ей на ум имя, это было имя и девичья фамилия ее матери. — Жены нет дома, — проговорил мужчина и затем, после небольшой паузы, добавил: — Она уехала. В Небраску. Решила мать проведать. — О, ну надо же, — протяжно произнесла миссис Келли, искренне надеясь на то, что достаточно успешно справляется со своей ролью. — И давно она уже в отъезде? — Со среды, — ответил голос. — И вернется не раньше чем через месяц, а то и через два. — Простите, а вы не могли бы сообщить мне ее адрес в Небраске? — спросила миссис Келли. — Может, черкану ей пару строк. Мужчина явно заколебался. — Знаете, у меня его нет сейчас под рукой, — наконец проговорил он и тут же добавил: — Так как вы сказали вас зовут? Долю секунды миссис Келли отчаянно вспоминала, какую же фамилию она назвала в первый раз, но наконец вспомнила — Энни Тиррел. — Что-то я раньше о вас ничего не слышал. — Теперь в голосе мужчины определенно прозвучало подозрение. — А откуда вы знаете мою жену? — О, мы с ней… о, да, мы с ней познакомились в супермаркете. — В самом деле? — Подозрение явно усилилось. — Знаете что, давайте сделаем вот как. Оставьте мне номер вашего телефона. У меня сейчас нет под рукой адреса тещи, но как только найду его, я сразу же перезвоню вам. — Ну… э… — Миссис Келли снова принялась лихорадочно соображать, не зная, что же ей делать. Если она сообщит ему свой настоящий номер, он без труда установит ее подлинное имя; если же скажет неправду, то он может перезвонить, убедиться в том, что по названному ему телефону вообще нет никакой Энни Тиррел, и тогда обязательно догадается, что его кто-то подозревает. — Слушайте, с кем я, в конце концов, разговариваю? И может, вы назовете имя моей жены? — Что? — Я спросил, вы знаете имя моей жены? — повторил голос. — Ну… — Женщина выдавила из себя чахлый смешок, который даже ей самой показался фальшивым. — Бог мой, ну зачем вам это надо-то? Или вы что, сами забыли, как зовут вашу жену? — Я-то не забыл, а вот вы, похоже, его не знаете. Внезапно охваченная ужасом, миссис Келли, не сказав больше ни слова, резко опустила трубку на рычаг и уставилась на аппарат. Это определенно был он! И то, как звучал его голос, и вообще столь подозрительная манера поведения — все указывало на то, что это именно он! Она глянула на лежавший перед ней листок бумаги и прочитала его фамилию. Эндрю Шоу, квартира 8Б, двумя этажами выше, непосредственно над ней. Эндрю Шоу. Значит, вот кто был убийцей — но ведь он прекрасно понимает, что находится под подозрением. Пройдет совсем немного времени, и он смекнет, что звонил кто-то из жильцов этого дома, кто-то, кто мог видеть, как он с помощью мусоропровода избавляется от следов содеянного преступления… Скорее всего Шоу уже отправился на ее поиски, и миссис Келли понятия не имела, сколько пройдет времени, покуда он наконец отыщет ее. Ведь он мог оказаться намного более сообразительным, чем она, и ему не понадобится целая неделя на то, чтобы вычислить и заставить навеки умолкнуть угрожающего ему свидетеля. Ладно, гордость гордостью, но существовало на свете и такое понятие, как самая обыкновенная дурость. Настало время звонить детективу Райану. В конце концов, теперь она знала имя убийцы, а кроме того, ведь голову-то несчастной жертвы пока не спустили в топку, и потому детектив Шон Райан еще имел время предпринять какие-то меры. Основательно струхнув, миссис Келли принялась листать справочник в поисках номера телефона полицейского участка, когда внезапно вспомнила — сегодня же воскресенье! Разумеется, некоторые полицейские и по воскресеньям работают, но ведь совсем необязательно, чтобы Шон Райан был в их числе. Впрочем, даже если его и не окажется на месте, ей сможет помочь любой другой сотрудник. Хотя в глубине души она надеялась, что это будет именно он — детектив Райан. Просто ей очень хотелось посмотреть на выражение его лица, когда выяснится, что на самом деле она оказалась права. Едва услышав в трубке слова: «Шестнадцатое отделение», миссис Келли проговорила: — Пожалуйста, позовите к телефону детектива Райана. Детектива Шона Райана. — Минутку, пожалуйста, — ответили ей, и миссис Келли принялась ждать. «Минутка» показалась ей целой вечностью, однако наконец в трубке снова зазвучал тот же самый голос: — Мэм, он отправился в церковь на одиннадцатичасовую мессу. Вернется примерно через час. Что ему передать? Женщина понимала, что следует попросить какого-то другого полицейского, что у нее нет времени на проволочки, однако к своему удивлению произнесла: — Пожалуйста, попросите его позвонить миссис Эйлин Келли. Номер — С-5–9970. Ей даже пришлось по буквам продиктовать собственное имя и добавить при этом: — Пожалуйста, передайте ему, что это очень важно. Пусть он позвонит сразу же, как только придет. — Хорошо, мэм. — Большое вам спасибо. И вот ей не оставалось ничего иного, кроме как ждать. Ждать, еще раз ждать и смотреть в потолок. Он позвонил лишь в половине третьего, к этому времени миссис Келли уже просто не находила себе места. Она страшно опасалась того, что ее звонок встревожит преступника и заставит его внести коррективы в свой график по «отправке» частей трупа. В сущности, он мог избавиться от головы и в три часа, как только заработает топка, и таким образом лишит ее последней надежды обрести столь необходимые ей доказательства. С другой стороны, женщина понимала, что он мог уже определить, кто именно звонил ему тогда, и в эту самую минуту стоять у порога ее квартиры. Несколько раз она собиралась было снова схватить трубку телефона и перезвонить в полицейский участок, но при этом все же успокаивала себя мыслью о том, что через минуту — другую раздастся долгожданный звонок. Когда же детектив Райан наконец позвонил, то сразу же попал под огонь ее уничтожающей критики. — Вы должны были позвонить мне в ту же самую минуту, как только вернулись в отделение, — заявила ему миссис Келли. — Сразу же, как только вернулись с мессы! — Миссис Келли, видите ли, я довольно занятой человек, — извиняющимся тоном проговорил полицейский. — Я и в самом деле только что вернулся в участок. Просто у меня были и другие дела в городе. — Ну так вот, детектив Райан, — коротко проговорила женщина, — вы сейчас же приедете ко мне домой. Я узнала для вас имя убийцы, но из-за ваших штучек-дрючек вполне может получиться так, что он попросту ускользнет из наших рук. Как вам известно, топку включают ровно в три часа дня. — Это что, опять по поводу той самой руки? — На сей раз это по поводу всего тела, — проинформировала его миссис Келли. — От которого, кстати сказать, осталась одна лишь голова. И вы должны прибыть ко мне еще до того, как исчезнет и она. До нее донесся его протяжный вздох, после чего послышалось: — Ну хорошо, миссис Келли, я сейчас буду. Женщина глянула на часы — без двадцати три. Ровно через двадцать минут в топке заполыхает пламя. Она была просто убеждена в том, что на сей раз злодей обязательно изменит программу своих действий и при первой же возможности избавится от головы. И случится это не позже, как через двадцать минут. Но вот осталось пятнадцать минут, потом десять, пять, а детектива Райана все не было, и это несмотря на то, что полицейское отделение находилось в каких-то полутора кварталах от ее дома по 47-й улице. Когда до трех часов оставались две минуты, женщина уже была не в силах больше ждать. Она подошла к входной двери и посмотрела в глазок — лестничная площадка была пуста. Осторожно и совсем бесшумно она открыла дверь и прошмыгнула через холл к мусоропроводу. Открыв квадратную дверцу, миссис Келли уставилась на видневшийся в небольшом проеме участок серой кирпичной стены, ожидая, что в любую минуту мимо пролетит человеческая голова. А Райана все не было. Ровно в три часа откуда-то сверху донесся приглушенный звук удара, и она поняла, что это была та самая голова. Ни секунды не раздумывая, миссис Келли просунула руку в жерло мусоропровода в надежде во что бы то ни стало ухватить эту голову и тем самым спасти ее ради интересов следствия. Таким образом, женщина полностью лишила себя возможности видеть, что происходит в шахте, однако сразу же почувствовала, как секундой позже голова ударила ее по запястью. Она оказалась чертовски холодной, и миссис Келли подумала, что все это время садист, похоже, держал голову в морозилке, тогда как сейчас голова оказалась зажатой между ее ладонью и стеной шахты. Кроме того, она оказалась какой-то осклизлой, и перед мысленным взором женщины мгновенно возникла картина того, что именно она держит. Издав короткий крик, миссис Келли отдернула руку, и голова шумно прогрохотала дальше вниз по трубе мусоропровода. В этот самый момент двери лифта распахнулись и оттуда вышел детектив Райан. Несколько секунд женщина безмолвно смотрела на него, после чего разразилась потоком яростных упреков. — Ну вот вы и явились, да? Сейчас, когда уже поздно, когда голова бедной женщины превращается в жалкую кучку пепла, а Эндрю Шоу как птичка порхает на свободе, вы изволили заявиться, да?! Какое-то время полицейский стоял, изумленно уставившись на разгневанную фурию, пока та не затрясла перед ним своим кулачком. — Последняя улика! — прокричала женщина. — Последняя улика потеряна, превратилась в пепел, и все потому, что… Похоже, она впервые сама заметила, что размахивает кулаком — странно — красным, словно окаймленным широкой алой лентой, холодной багровой лентой, которая медленно расползалась по ее предплечью… И только тут до нее дошло, что это была кровь несчастной жертвы. — Вот она, ваша улика! — еще раз прокричала женщина, замахнувшись на него кулаком… и тут же потеряла сознание. Очнувшись, миссис Келли обнаружила, что лежит на софе в гостиной своей квартиры, я рядом на кухонном стульчике неловко примостился детектив Райан. — Ну как, вам уже лучше? — спросил он. — Вы его схватили? — ответила она вопросом на вопрос. Он кивнул. Из кухни вышла женщина, в которой миссис Келли узнала жившую в квартире напротив соседку, хотя понятия не имела, как ее зовут. Та протянула ей чашку дымящегося чая. Все так же достаточно потрясенная, миссис Келли села на софе и с благодарностью отметила, что пока она пребывала в беспамятстве, кто-то позаботился отмыть ее руку. — Да, мы схватили его, — проговорил детектив Райан. — Топка только что заработала, и мы успели вовремя отключить ее. Вещественное доказательство почти не пострадало. Убийцу мы взяли, когда он выходил из лифта с чемоданом в руке. Похоже, собирался в дальнюю дорогу. Кстати, он оказался весьма разговорчивым типом. — Ну что ж, отлично, — кивнула миссис Келли, с торжествующим видом пригубив чай. — А сейчас, — проговорил Райан уже несколько иным тоном, — я хотел бы сказать вам, миссис Келли, парочку нелицеприятных фраз. Женщина нахмурилась. — Вы? Сейчас? — В течение всей недели вы наблюдали за тем, как преступник избавлялся от частей расчлененного им трупа и все это время не удосужились даже сообщить об этом в полицию. — Я сообщала в полицию, — напомнила она. И ко мне приходил один их остряк, детектив Райан, может, слышали про такого? Но он категорически отказывался поверить всему, о чем я ему сообщила. Даже назвал меня дурной старухой. — Я этого не говорил! — воскликнул полицейский, шокированный и негодующий. — Ну почти что сказали, а это одно и то же. — Но вы должны были позвонить снова, — настаивал он. — Причем уже тогда, когда почувствовали в его действиях определенную схему. — А с чего это я должна была это делать? — требовательным тоном спросила женщина. — Однажды я уже позвонила, и вы высмеяли меня. Когда же я позвонила вторично, вы изволили черт знает сколько времени прохлаждаться неизвестно где и заявились лишь тогда, когда было уже поздно. Он покачал головой. — Какая же вы все-таки отчаянная женщина, миссис Келли. И к тому же чертовски гордая. — А что, я ведь и в самом деле раскрыла за вас это преступление. — И при этом совершенно неоправданно рисковали собственной жизнью, — с укором в голосе произнес он. — Если вы намерены прочитать мне проповедь, — заметила она, — то вам будет гораздо удобнее пересесть в кресло. — Кажется, вы даже не понимаете… — начал было Райан очередную фразу, но потом умолк и лишь покачал головой. — Нет, за вами определенно нужен глаз да глаз. И тут он действительно начал свою проповедь. Миссис Келли продолжала сидеть на софе, почти не слушая его и лишь изредка покачивая головой. На детективе, как она заметила, снова был все тот же ужасный оранжевый галстук. Потом, когда проповедь наконец завершилась, а сама она почувствовала себя гораздо лучше, миссис Келли встала и направилась в спальню. В стоявшем там шкафу хранилось немало вещей, оставшихся после Бертрама; были в их числе и галстуки. Нашелся там и такой, который прекрасно гармонировал с коричневым костюмом детектива Райана. А оранжевый немедленно отправится в топку. Так оно и случилось… РОБЕРТ ДЖ. ХИГГИНС Восхождение Его берлога располагалась в одном из старых особняков, владелец которого переделал здание в меблированные комнаты. Карабкаясь на крышу, я обнаружил, что она круче, чем кажется со стороны, хотя в общем-то не доставила мне особых проблем. Стоя за одним из дымоходов, я получил прекрасный обзор почти всей квартиры, приютившейся под самой крышей, в мансарде. Окно было распахнуто, ставни отсутствовали, так что и с этим не было никаких особых трудностей. Придерживаясь руками за выступы кровли, я легко передвигался по кромке крыши — на ногах у меня были туфли на подошве из натурального каучука. Добравшись до окна, я быстро заглянул внутрь комнаты и тут же отдернул голову, мне не хотелось раньше времени заявлять о своем появлении. Проживавший в мансарде человек был дома — впрочем, я и так знал это заранее, и, сидя на роскошном плюшевом диване, читал журнал. Рядом с ним на столике стоял стакан с каким-то напитком. Едва услышав донесшиеся с крыши шорохи, он тут же подскочил к окну с револьвером в руке. — А ну выходи! — услышал я его рыкающий голос. Теперь я уже совершенно открыто спустился в квартиру через окно, поднял руки и с улыбкой проговорил: — Полегче, Курт, не надо горячиться. Я на твоей стороне. Глупые легавые так и не смогли отыскать берлогу этого парня, тогда как я, задавшись целью, сделал это в общем-то без особого труда. Поговорив кое с кем из своих, я безошибочно выследил его. Полицейские же просто рвали и метали, пытаясь напасть на след великого Курта Питерса — «Кота — Короля чердачников», как окрестили его газеты, тогда как именно я, а не кто-то другой, легко спрыгнул в окно его мансарды. Правда, парни предупредили меня, чтобы я держался с Куртом поосторожнее. — Курт всегда был одиночкой, и к тому же довольно крутым парнем, — говорили они. — Вроде бы, весь Парк-хилл оставил за собой, а потому не советуем тебе соваться на его территорию, а то можно в итоге оказаться на дне реки. Потому-то я и решил действовать не спеша, как говорится, с расстановкой. — Что-то, малыш, я тебя не припоминаю. — В голосе Курта была слышна звенящая сталь. Потом он приблизился ко мне, все еще держа наготове «пушку», свободной рукой ощупал меня со всех сторон — ничего не нашел, но по-прежнему продолжал держаться настороже. На вид Курту было лет двадцать семь — двадцать восемь; шапка белокурых волос, на лбу и щеках отметины оспы. Тело гибкое, подвижное, как и у меня, кстати. От постоянных «тренировок» мышцы рук и ног были хорошо разработаны. Брюки и рубаха, сидевшие на нем как влитые, явно были куплены в лучших магазинах города. — Если ты легавый, — проговорил он, — то я отправлю тебя туда, откуда ты пришел, только на сей раз уже головой вперед. А до земли, кстати, четыре этажа. — Знаю, что четыре, — сказал я. — Но неужели ты и в самом деле думаешь, что какой-то полицейский сможет вскарабкаться на такую крышу, как у тебя? — Ну что ж, в этом, малыш, ты, пожалуй, прав, да и с собой, вроде бы, не принес ничего лишнего, — проговорил Курт, и я заметил, что из его голоса исчезли звенящие нотки. — Так кто же ты такой? — Можно мне присесть? — Конечно. — Он махнул рукой в сторону кресла, тогда как сам вернулся к дивану и сунул револьвер под одну из подушек. — Зовут меня Нил Уинтерс. В общем-то я промышляю тем же, что и ты, вот и решил кое о чем потолковать с тобой. — А зачем через крышу полез? Почему по лестнице не поднялся? — Чтобы не тратить лишнее время на объяснения, что именно я умею делать. Помимо меня в этом городе есть только один парень, способный влезть на такую крышу, и парень этот — ты, Курт. — Ну что ж, тут ты прав. Такое под силу только настоящему альпинисту. Кстати, малыш, глотку промочить не желаешь? — Только содовую, — проговорил я. — Всегда боюсь, что спиртное может нарушить координацию движений. Он протянул мне стакан с водой и ухмыльнулся. — А вот мне немного выпивки никогда не вредило. — Ну, ты, Курт, всегда был великим человеком. Ты, можно сказать, прирожденный верхолаз. Пожалуй, у нас лучше тебя никто не мог работать на трапеции. — А ты и об этом знаешь, малыш? — Ну разумеется, Курт. Я всегда был твоим почитателем. Вот, посмотри-ка. — Я вынул из кармана конверт и протянул ему. — Эге, да это вырезки статей обо мне, — удивленно произнес он, извлекая из конверта пачку газетных статей. Я заметил, как загорелись его глаза, пока он просматривал их. Я же чуть ли не наизусть знал содержание этих вырезок. Одна из них была озаглавлена: «Добыча „Кота“ в доме президента компании — меха на 40 тысяч долларов». В другой говорилось: «Из номера на верхнем этаже отеля похищено „Звездное ожерелье“». И все остальные аналогичного содержания, вроде: «Полиция разыскивает бывшего циркового воздушного гимнаста Курта Питерса, который считается главным подозреваемым в серии недавних дерзких краж». — А что, неплохие заметочки, ты не находишь, малыш? — проговорил Курт, покончив с чтением. — А вот сам я как-то не догадался в свое время собирать их. Мне и самому эта идея пришла в голову совсем недавно. Изрядно пришлось покопаться в подшивках старых газет, чтобы отыскать нужные статьи, хотя Курту я об этом, естественно, говорить не стал. — Ну вот, теперь они твои, — проговорил я. — Спасибо, — кивнул Курт и тут же спросил, подбирая три небольшие вырезки: — А это что такое? Что-то не припоминаю, чтобы я занимался этими делами. Во всех трех речь шла о довольно дерзких восхождениях по стенам домов, хотя добыча оказывалась в общем-то небогатой. — Это уже моя работа, — сказал я, — но полиция и газеты приписали все это тебе. — Могли бы и смекнуть, что в том районе я не работаю, — хмыкнул Курт. — Там отродясь не водились старые ведьмы, увешанные драгоценностями. Кстати, малыш, если ты положил взгляд на те места, даю тебе зеленый свет. Только в Парк-хилл не суйся — это моя территория. — Ну что ты, Курт, разумеется. Ты первый застолбил тот участок. — Кстати, а ты-то как подключился к этим делам? — спросил он, меняя тему. — Что-то я не припоминаю, чтобы ты тоже в цирке работал. — Нет, я верхолаз. Взбирался на высокие церкви, всякие там флагштоки. В общем, работы хватало, но потом… — Что, не очень романтичным показалось, да? — спросил Курт с ухмылкой. — Что и говорить, это далеко не цирк. — Так, ну ладно, малыш. И все же, с чем ты пожаловал? Ведь не просто чтобы вырезки мне показать, верно? — Курт, я хочу подключить тебя к одному моему делу. — Ты хочешь подключить меня?! Ты что, и в самом деле решил, что я стану заниматься какой-то мелочевкой? — Ты меня не понял, Курт. Это по-настоящему крупное дело, но мне одному там никак не справиться. Ты думаешь, что все богатеи обитают только на Парк-хилл? Так вот, скажу тебе, что недавно выследил одну старую даму, которая держит у себя дома пятьдесят или шестьдесят тысяч — и все наличными! — В квартале Бельмон? — Точно. Это старуха, зовут ее миссис Уэйкфилд, и поселилась она там еще в те времена, когда Бельмон считался фешенебельным районом. А потом, когда все стали перебираться оттуда в Парк-хилл, она вдруг заартачилась и наотрез отказалась куда-то переезжать. А домина у нее, Курт, не меньше этого. Она его тоже переделала под меблированные комнаты, а себе оставила всю мансарду. Я сразу понял, что Курт загорелся идеей, хотя и продолжал прощупывать меня. — А с чего это старая вздумала поселиться наверху? Почему не на первом этаже? Ведь тогда не пришлось бы каждый день корячиться по лестнице, а? — Она довольно эксцентричная баба, да и из мансарды своей выбирается от раза к разу. Все необходимое ей приносят на дом. И все же я прослышал про то, что она держит у себя в квартире сейф, набитый пачками крупных банкнот! — Что, не доверяет банкам? — О, у нее и в банке предостаточно, но хочется, наверное, постоянно иметь при себе некоторую сумму. Как говорится, на всякий случай. — Да, я слышал про таких особ. А что, звучит довольно соблазнительно. Ну и почему же ты сам не хочешь погреть там руки? — Все дело в сейфе, Курт. Я ничего не смыслю в подобных делах. Ты его открыть сможешь, а я нет. Но в любом случае там у нее столько всего, что нам обоим хватит. Больше чем по тридцать штук на каждого, причем чистыми — ни с кем из наводчиков делиться не придется. Да и потом, я подумал, что если это дело у нас выгорит, может, ты возьмешь меня себе в напарники. Курт сграбастал мою руку. — Годится, малыш. Я согласен попробовать. А насчет напарника пока подождем — хочу посмотреть на тебя в деле. Ну и когда же наша старушенция снова собирается выйти из дома? — Здесь, Курт, нам основательно подфартило, — сказал я. — Вчера она поскользнулась и сломала ногу, так что сейчас пребывает в больнице. В общем, никто там у нее ни к чему даже не прикасался. — Ну что ж, — пробормотал Курт, — вот, получается, и нашли мы себе работенку. — Слушай, а может прямо сейчас рванем, а? — с горячностью в голосе спросил я. — Почему бы нет? У меня сейчас вообще никаких дел нет, сижу вот, прохлаждаюсь. Почему бы не проветриться и не подцепить заодно тридцать косых? На мне в тот вечер был рабочий костюм — все черное, чтобы не выделяться на фоне темного неба. Время близилось к полуночи. Я немного подождал, пока Курт переоденется, и когда он снова появился, то тоже оказался во всем темном. Как и у меня, у него на куртке были сплошные карманы — чтобы было куда складывать добычу. — Моя машина внизу, — сказал я. — Только давай выйдем отсюда порознь. Встретимся на углу Четвертой и Жюно. Спустившись по лестнице, я сел в машину, отъехал на несколько кварталов и уже рассовывал по карманам инструменты, когда ко мне присоединился Курт. Он подошел настолько бесшумно, что я даже вздрогнул и выронил из ладони банку с гуталином. — Ты что, лицо им мажешь? — поинтересовался Курт. — Я лично им никогда не пользуюсь. — О’кей, — кивнул я. — Буду держать ориентир на старших. — И убрал банку в карман. Взяв курс на Бельмон, мы где-то минут через десять оказались у цели. Поставив машину в темном переулке, мы еще примерно квартал прошли пешком. — Вон, видишь? — сказал я, указывая на большой темный дом. — Со стороны может показаться, что все жильцы уже улеглись спать. — Наверху, говоришь? — спросил Курт. — Точно. Ну что, двинули? Пожарная лестница располагалась с тыльной стороны дома, вдали от света уличных фонарей. Проворно взобравшись по ней, мы оказались на крыше. В общем-то, я мог бы подняться и быстрее, но пропустил впереди себя Курта. Крыша оказалась довольно крутая, так что нам пришлось изрядно попотеть, прежде чем мы вскарабкались на самый гребень. Правда, немного помогали дымоходы — можно было время от времени цепляться за них. Курт дышал с некоторым напряжением, хотя, возможно, это было не столько от усталости, сколько от предвкушения встречи с крупной добычи. Еще через несколько минут мы добрались до нужного нам окна. Места между оконной рамой и карнизом было маловато, тогда как под нами простирались четыре довольно высоких этажа, однако мы все же как-то примостились. Отжав окно, Курт первым проник внутрь. Уцепившись руками за край рамы, я пополз следом, однако здесь все же явно уступал Курту в ловкости и соответственно в скорости. — Ну, что ты там копаешься? — донесся до меня его напряженный шепот. — Хочешь, чтобы копы нас засекли? — Да нет, просто взялся как-то неудобно, — ответил я, спрыгивая вниз, и в этот момент у меня из кармана выпала банка с гуталином. — Зачем ты вообще таскаешь ее с собой, если не собираешься мазать лицо? — рявкнул Курт. — Совсем забыл, что положил ее тогда в карман, — ответил я, убирая банку. Курт включил свой портативный фонарик. — Ну где этот твой сейф? В этой комнате, кажется, вообще ничего нет, а кроме того, не нравится мне что-то эта пыль — следы могут остаться. — Наверное, она вообще не пользуется этой комнатой, — предположил я. — Ну тогда пошли искать, — сказал он, и мы принялись обследовать квартиру. В ней, похоже, уже несколько месяцев никто не жил. Красивая старинная мебель была покрыта толстым слоем пыли. Но сейфа не было и в помине. — А может, малыш, ты вообще ошибся адресом? — спросил Курт, и я почувствовал, что он начинает все больше закипать. — Даже и не знаю, как это получилось, Курт. Я просто установил, что миссис Уэйкфилд действительно живет в Бельмоне в мансарде большого дома, и почему-то подумал на этот. — И после этого ты собираешься работать вместе с Куртом Питерсом?! — презрительно рявкнул он. — Ладно, сматываемся отсюда. Он подошел к краю окна и ступил на поверхность крыши. Похоже, что-то у него там получилось не так — до меня донесся его судорожный вздох, затем раздался короткий крик, сменившийся через секунду глухим звуком удара тела о землю. И тишина. Я выбрался наружу через другое окно, а спустившись вниз, сразу же поспешил к своей машине, — мне не хотелось задерживаться поблизости от того места, где сейчас лежал Курт. На следующий день все газеты вышли под крупными заголовками, возвещавшими о том, что известный домушник — верхолаз «Кот» Курт Питерс обнаружен мертвым на тротуаре рядом со старым домом в районе Бельмон. По заявлению полиции, он при «странных обстоятельствах» упал с крыши, хотя оставалось совершенно неясным, зачем он вообще забирался в давно пустующее строение. Подумав о «миссис Уэйкфилд», я не удержался и расхохотался. Ту самую банку из-под гуталина я выбросил в первый же попавшийся канализационный люк. Если лягавые когда-нибудь меня и сцапают, мне бы очень не хотелось, чтобы они стали проводить сравнительный анализ технического вазелина, который был в той банке, с жирной смазкой, оставшейся на башмаках Курта. Ну что ж, наконец-то настал и мой черед поработать в Парк-хилле! АЛЕКС ХЭМИЛТОН Какие проблемы, малышка? Мать с отцом, конечно же, понимали, что подразумевается под этой самой «загадочной поездкой». — Ну это будет нечто вроде «загадочной поездки», — оправдывающимся тоном еще раз повторила Лорна. А про себя подумала: это будет то самое, чем ты решила заняться, перепробовав все остальное. Конечно, все абсолютно то же самое, с той лишь, пожалуй, разницей, что потраченные тобой усилия окупятся лишь в том случае, если ты согласишься на разные там сюрпризы. — Скорее всего, это просто групповая вылазка на пляж, так ведь, Лорна? — спросил отец, впрочем, без особого интереса в голосе. Ему и матери это представлялось чем-то вроде разновидности ухаживания. Что ж тут поделаешь — дело-то молодое. Лорне не хотелось говорить им всю правду и потому она колебалась. — Не так уж много нас там будет, чтобы говорить о чем-то групповом, — проговорила наконец она. У мамы вид был явно встревоженный. Отца вообще никогда толком не поймешь — правду он говорит или просто шутит. А эта взбалмошная девчонка что-то там надумала, а она потом от волнения не сможет места себе найти. В действительности же эту самую «групповую вылазку» они собирались совершить всего лишь вдвоем — она сама и мистер Филип. В конце концов, если парень и в самом деле собирался на ней жениться и на море произойдут какие-то «необычные» вещи, отец и так обо всем узнает, и все же… — И это на своей собственной машине, так я понимаю? — ворчливо проговорил отец. — В его возрасте у меня вообще не могло быть машины. Теперь же у молодого человека, как правило, денег больше, чем мозгов. Прихвати-ка на всякий случай кошелек и, если там окажется слишком уж много выпивки, возвращайся домой на поезде. — Ну что ты, папа, Лорна же не глупенькая девочка, — вмешалась мать. Отец продолжал смотреть на дочь. Лорна решила, что будет лучше, если этот самый мистер Филип не станет подъезжать к их дому — она пройдет по улице и станет дожидаться его у перекрестка, устремив вдаль ищущий взгляд. Когда дочь уже собралась уходить, отец оценивающим взглядом окинул ее фигурку и сказал: — Постарайся не тратить времени впустую, моя девочка. У тебя вполне приличный вид, чтобы хорошо провести время с молодым человеком, а потому советую тебе так спланировать эту «загадочную поездку», чтобы последним ее пунктом оказалось венчание в церкви. Лорна уже сожалела о том, что не поставила отца в известность относительно своих планов. И если бы сейчас она не опаздывала, то обязательно рассказала бы ему обо всем. Но пришлось лишь чмокнуть его в щеку, на что отец, улыбаясь, подмигнул ей. — Ну ладно, на мне то не надо репетировать, — проговорил он и вернулся в дом. Когда Лорна подошла к перекрестку, Филип уже был на месте — стоял рядом со своей маленькой спортивной машиной и легонько постукивал мыском туфли по колесу. — Привет, малышка, — сказал он, распахивая перед ней дверцу, одновременно продолжая пинать колесо. — Что-нибудь не так? — Нет, ничего. Просто нам предстоит неблизкий путь и мне хотелось бы убедиться в том, что все в порядке. — А куда мы поедем? — К противоположному концу радуги. — В жизни там не бывала. — Уверен, тебе понравится. Говорят, там припрятаны деньги. — Деньги это еще не все. — Это точно, — согласился Филип, усаживаясь рядом с ней за руль. — Иногда чековая книжка удобнее. Неожиданно он с места взял такую скорость, что ее ответ просто затерялся в общем шуме машин. Лорна чуть сдвинулась вперед и теперь сидела, упираясь вытянутыми ногами в переднюю часть пола и удобно положив затылок на подголовник кресла. Ее вдруг охватило состояние какой-то беспомощности; размеренный гул машины был одним из многих слоев той пелены, которая укутывала, оберегала ее внутренний мир от любого постороннего проникновения. Ей стало очень приятно от мысли о том, как она сейчас сидит в этой красивой машине, изредка ловя завистливые взгляды окружающих. Между прочим, среди них были и те, кто не так давно считал ее очень даже доступной. А как все же весело и радостно им вдвоем — ей и мистеру Филипу, Филипу, — и теперь они оба будут гордиться друг другом. И все же что-то пока не складывалось — пожалуй, машина ехала слишком быстро. Они сейчас пребывали в таком уединении от всего окружающего, что могло показаться, будто оба лежат в одной постели. Ну, возможно, не в прямом смысле — просто переживают одно и то же волнение, даже потрясение. Испытывал ли он потрясение? Чувствовала ли возбуждение она сама? Девушка изредка бросала в сторону своего спутника короткие взгляды, однако видела перед собой не мистера Филипа, а словно одушевленное продолжение машины. Мужчина и его машина! Мог бы и сказать что-нибудь! — Что-то ты, Филип, сегодня утром не особенно разговорчив. — Как это, малыш? — Ни слова не скажешь. Или, может, сердишься из-за того, что я немного опоздала? — Ты опоздала? Сердце мое, а я даже и не заметил. Жизнь летит, женщины ее догоняют. — Ну так что же тогда? — Не бери в голову. Ерунда все это. — Зачем же тогда с таким понтом? Филип повернул голову в ее сторону и посмотрел на нее так, словно мысленно оценивал разделявшее их расстояние. — Лорна, ты меня прекрасно знаешь — я не любитель понтов. — Надеюсь. — Что ты хочешь этим сказать? — То, что все еще недостаточно хорошо тебя знаю. — По-моему, это не первая наша поездка. — Ну тогда мы были не одни. А вот так, вдвоем, наедине — впервые. — Гляди-ка, и в самом деле, — пробормотал он, словно удивляясь данному обстоятельству. Филип улыбнулся; теперь его голос звучал достаточно легко, он даже решил немного пофлиртовать с ней. — Мне лично кажется, что в твоем присутствии, малыш, я вообще больше ни на кого внимания не обращаю. Чуть поколебавшись, она решила не отступать: — А почему ты решил, что мы одни? Он принял игру: — Так, все ясно, мальчики и девочки. Кончайте прятаться и выходите. Мы знаем, что вы тут. Машина мягко катила по залитой солнцем дороге, которую прошедший за ночь дождь сделал похожей на резиновую ленту. — Понятно, застеснялись, вот и притихли, — проговорил он и добавил, заметив показавшийся впереди участок дороги с расширенной обочиной. — Давай вообще высадим их, а? Он съехал с трассы и поставил машину перед припаркованным грузовиком. — А ну, вылезайте! — прикрикнул Филип на воображаемых «зайцев» — И не вздумайте хитрить! А потом улыбнулся, и лицо его сразу приобрело то задорное, мальчишеское выражение, которое она и ее коллеги по работе не раз замечали, когда во время совместных прогулок он отставал от своего старика, чтобы немного поболтать с ними. — Какие проблемы? — спросил он, имитируя тот насмешливо — сердитый тон, которым обычно обращался к девушкам. — Да нет, просто хотелось приятно провести время, — проговорила Лорна, стараясь скрыть невесть откуда взявшуюся нервозность, похожую на ту, которую подчиненные обычно испытывают перед начальником. Филип обнял ее за плечи и поцеловал — она почувствовала, как его руки прикоснулись к блузке, и даже с некоторым предвкушением стала ожидать, что вот сейчас он дотронется до ее груди. Но, похоже, подобная мысль не пришла ему в голову, поскольку уже через секунду он снова откинулся на спинку сиденья и закурил. Это совсем не было похоже на тот поцелуй, который он подарил ей после вечеринки в их отделе — впрочем, тогда дело происходило в служебной машине, гораздо более длинной и просторной. Сейчас же, когда он сидел, опустив руку на руль и стряхивая пепел за окно, Лорна подумала, что, наверное, ведет себя с ним слишком холодно. Сама она не испытывала пока ни малейшего намека на всплеск чувственности, однако ей все же не хотелось портить настроение своему спутнику в том случае, если бы у него оно возникло. Положив ладонь на его руку, девушка проговорила: — Филип, прошу тебя, пожалуйста, посмотри на меня. Он повернул лицо в ее сторону — Лорна обняла его одной рукой за плечо и, приподнявшись с сиденья, поцеловала в губы. Филип чуть дернул головой, отчего след губной помады с уголка рта переполз на щеку. Смочив слюной краешек носового платка, она аккуратно стерла его, после чего все тем же извиняющимся тоном проговорила: — Ты застал меня врасплох, но мне все равно понравилось. Мне всегда нравится, когда ты меня целуешь. Только, знаешь, рано еще, утро все-таки. Я как-то не совсем освоилась. — Ты можешь освоиться в любое время, — отозвался он, и девушка толком не поняла, следовало ли относиться к его словам как к своего рода прощению, а потому сказала: — Я никому не сказала о том, что мы с тобой собрались сегодня куда-то съездить. — Ты меня что, стыдишься? Ее охватила ярость. — Но ты же сам мне говорил, чтобы я молчала! — И все равно большинство других девушек, оказавшись на твоем месте, обязательно бы проболтались. — Ну вот, а я не проболталась. — Нет, ты и в самом деле никому — никому не сказала? — Ни единой живой душе. Даже папе. Так что теперь могу вообще исчезнуть с лица земли — никто и не догадается, где я и что со мной. Но ты ведь сам меня просил об этом. — Ну ничего, милая, расслабься. Не так уж все это и важно. — Как ты сказал, так я и сделала. Сначала хотела было сказать, но потом поняла, что ведь все это и тебя может коснуться. Зато если теперь кто-то вдруг станет мне уже про тебя что-то рассказывать, я всегда смогу притвориться, будто на той вечеринке мы оба просто немножко напились, тогда как на самом деле между нами все осталось на уровне чистых и невинных отношений. Филип рассмеялся и повернул ключ стартера. — Вот чертов врунишка, — пробормотал он, подражая интонациям городских кумушек. — Фу, хозяйский угодник, — осмелела она. Впрочем, реакция его оказалась вполне мирной. — Прислужник, но не мальчик на побегушках, — со смехом заметил он. — Уж мы-то все это давно поняли, — походя обронила Лорна и тут же пожалела о сказанном, потому что он сразу вспылил: — Кроме тебя, я там и пальцем не прикоснулся ни к одной девушке! И о чем бы вы там ни говорили, советую ничего не принимать всерьез, пока не удостоверишься на собственном опыте. — Ну, Филип, я же не хотела сказать ничего такого. Просто так говорят, вот и все. Все девушки знают, что, как бы там ни было, ты на этой работе смотришься очень хорошо. И неважно, сыном ты приходишься старику или нет. Честное слово! — А мне показалось, что в этом все же есть какой-то скрытый смысл. — Мне и в голову бы никогда не пришло вкладывать в эти слова какой-то скрытый смысл. Но Филип все же продолжал дуться. — Болтливые бабы, — буркнул он. Охваченная паникой, Лорна сразу же попыталась отмежеваться. — Мне и самой противна вся эта болтовня, но ты ведь знаешь, как это бывает. Все говорят, ну, и ты тоже должна что-то сказать, а то тут же начнут хихикать за твоей спиной. Да и потом, мы же не только о тебе разговариваем, а вообще обо всем на свете! — В том числе и о том, кого я следующей подложу под себя, да? Ей был противен этот разговор, но она продолжала делать вид, словно ничего не произошло. — Пусть себе болтают. Ты слишком серьезный человек, и тебя это не должно касаться. — Если бы все от меня зависело, я бы каждой из них выдал в личное пользование по одному мужчине. Теперь и она стала постепенно терять терпение. — Ну что ж, придется потерпеть несколько лет, пока старик не уйдет и ты не займешь его место. Как ни странно, он лишь ухмыльнулся. — Да, вот уж тогда-то у меня точно не будет времени совершать с тобой такие поездки. Она с жадностью ухватилась за возможность скорого примирения. — Слушай, Филип, я всю неделю места себе не находила; постоянно думала о том, что же ты все-таки собираешься показать мне. — Много чего, — проговорил он. — А для начала вот то маленькое гнездышко, которое располагается как раз слева от нас. «Маленькое гнездышко» на самом деле оказалось громадным домом, который стоял чуть в стороне от основного шоссе. К дому вела подъездная дорожка, изрытая ухабами и основательно заросшая. На дворе перед домом повсюду поблескивали лужи, отражаясь в стеклах окон, отсутствие занавесок на которых говорило, что дом пустовал. Здесь стояла странная тишина. Филип выбрался из машины и принялся разглядывать длинный балкон, тянувшийся вдоль всего второго этажа. Лорна пребывала в ожидании, толком не понимая, что от нее требуется. — Ну что, пошли? — спустя несколько секунд спросил он. Девушка вышла из машины и последовала за ним в сторону дома. — Но ты ведь не собираешься входить в него? — на всякий случай спросила она. — А что мне может помешать? — Ну кто-нибудь может зайти… — Он уже давно пустует. Едва оказавшись внутри, Лорна убедилась в справедливости его слов. — Угу-гу, да здесь пахнет похуже, чем в крокодильем питомнике. — Да, — машинально произнес Филип, пропустив мимо ушей ее ремарку. Подсвечивая себе зажигалкой, он продвигался вперед. — Поосторожнее на лестнице, — предупредил он. — Эти чертовы ступеньки, похоже, напрочь сгнили. Лорна поймала себя на мысли о том, что если все дело только в ступеньках, то это еще не страшно. У папы был знакомый, который сладостью брался за любую работу по дереву. Наверху оказалось немного светлее, и лишь тогда девушка смогла разглядеть, каким громадным было это помещение. Возможно, подобное впечатление создавалось лишь потому, что в доме совершенно не было мебели. Ей даже показалось, что если бы его как следует обставить, он приобрел бы вполне приличный вид. Однако она тут же прикинула: чтобы создать здесь хоть какое-то подобие уюта, понадобилось бы воспользоваться услугами двух, а то и трех мебельных магазинов и впридачу к ним израсходовать суточную норму выработки текстильной фабрики среднего размера. — Это была лучшая во всем доме спальня, — проговорил Филип, продвигаясь вперед. — Откуда ты знаешь? — спросила Лорна, останавливаясь рядом с ним в центре комнаты, по размерам не уступавшей упаковочному цеху солидной фирмы. — Ты что, бывал уже здесь? — Нет, но это и так очевидно, разве ты не видишь? Для нее это не было очевидным, но она не решилась прямо сказать об этом. Филип поднял зажигалку высоко над головой и осветил висевшую на стене над камином картину. — Ого-го, смотри, смешные-то какие! — воскликнула Лорна. — И на пальто только одна пуговица. — Эти пальто вообще шили с одной пуговицей. — Ну вот, значит, экономили на пуговицах. На картине были изображены мужчина и женщина: она сидит в кресле, а он стоит рядом, но смотрит не на нее, а в противоположную сторону. Весь колорит картины создавало платье женщины и узорчатые драпировки, заполнявшие полностью одну сторону полотна. Выражение лиц этой пары, равно как и сам дом, в котором они когда-то жили, ни о чем Лорне не говорили. — Оба из рода Эйнсли, — заметил Филип. — Они что, жили здесь? Глядя на них, можно подумать, что эти люди были не очень дружной парой. — Да, они здесь жили. И здесь же умерли. — О, как здорово, Филип, ты не находишь, когда люди живут и умирают в одном и том же доме. И дети их с ними там же живут, ну и все такое. — Стоя в темноте, Лорна рискнула осторожно взять его под руку. Ей вообще было приятно ощутить тепло человеческого тела, тем более находясь в этом мрачном, даже зловещем месте. — У них не было детей, — проговорил Филип. — Ему не хотелось их заводить. — Так зачем же они тогда поженились? — проговорила девушка, презрительно глядя на бесстрастное лицо Эйнсли, который владел всем этим домом и не захотел как следует заселить его. Филип неожиданно рассмеялся — звук получился резкий, даже вульгарный, однако и он показался Лорне приятным, поскольку воочию подтверждал их сегодняшнее земное существование, отвергавшее далекую и странную беспомощность некогда проживавших здесь людей, которые так и не удосужились обзавестись отпрысками. Девушка также рассмеялась и вопросительно посмотрела на своего спутника. — Тебе, как я полагаю, тоже хотелось бы иметь детей, — проговорил он. — А какой девушке этого не хотелось бы? — А вот миссис Эйнсли хотелось иметь их от какого-то другого господина, — заметил Филип. — Бедняжка. — Но она не успела, прежде муж убил ее. — О Филип, не может быть! — О Филип, может быть. Причем произошло это примерно на том самом месте, где мы сейчас с тобой стоим. — Так зачем ты вообще меня сюда привел? Пойдем отсюда. — В результате всего этого дом сильно упал в цене. — И неудивительно. Я бы за него и двух пенсов не дала. — Он удушил ее шнуром от оконных штор. Кстати, из города сюда очень удобно добираться. — Бедняжка. Да даже если бы этот дом располагался в самом центре Лондона, я бы после твоих слов вообще здесь не уснула. — Она даже не сопротивлялась. Знала, наверное, на что шла. В общем, не дом, а эдакий старинный романс. — Ну уж нет, пусть лучше этот романс поет кто-то другой. Надо же, один — единственный раз женщина дала промашку, и на тебе. Вот ведь бедняжка… — Ему надо было пристрелить ее. Удушение разрушает всю прелесть объектов собственности. — Пожалуйста, Филип, давай уйдем отсюда. — Впрочем, для нас, как мне представляется, он был бы чуточку великоват. — А по мне так пусть еще больше бы был, я согласна. — Очень жаль. — В голосе Филипа звучала искренность. Еще раз скользнув взглядом по портрету четы Эйнсли, он захлопнул колпачок зажигалки. Лорна почти выбежала из комнаты, тогда как он размеренным шагом последовал за ней. Они снова оказались в машине, когда солнце висело где-то высоко над головой, и их путешествие действительно приобретало характер поистине сногсшибательного мероприятия. Лорна чувствовала, что повела себя немного глупо, и теперь надеялась лишь на то, что своей неуместной истерикой не разрушила собственные же планы. Снова заговорив, она постаралась придать своему голосу непосредственный, самый что ни на есть обыденный тон. — А ты не находишь, что когда человек приобретает такой громадный дом, он вскоре обнаруживает, что стоимость ремонта оказывается больше его первоначальной цены? У меня почему-то все время именно эта мысль не выходит из головы. — Ты права, Лорна. Ты вообще смекалистая девушка. Из тебя может получиться умная, руководящая жена. — О, это уж точно, можешь не сомневаться! Доложись на меня. Мама всегда говорит, что я на каждом фунте обязательно шиллинг сэкономлю. Знаешь, я всегда сравниваю цены в разных местах. — Любишь ходить по магазинам? — Очень. Это же настоящая битва, я так считаю. — На свете вообще все — битва, — проговорил Филип, трогая машину с места. Колеса с мягким шуршанием подминали под себя сухие листья, усыпавшие подъездную дорожку. На сей раз он почти не переставал давить на педаль газа. Лорна всегда боялась скорости и сейчас сдерживала себя, стараясь отвлечь внимание на маячившие в отдалении объекты. Если бы она смотрела на мелькающие дома, столбы и мирно пасшихся сразу за живой изгородью коров, то эти летящие навстречу размытые разноцветные пятна наверняка вызвали бы у нее головокружение. Ей не хотелось думать о том, что сказал бы отец по поводу столь безрассудной гонки по проселочной дороге. На маленьком горбатом мостике их так подбросило вверх, что у нее внутри все словно оборвалось. — У-уууп! Филип, да ты же так нас обоих угробишь! — Ерунда, — отозвался он, — это не доставит мне никакого удовольствия. — А до Лондона, наверное, уже далеко-далеко. — Миль сорок-пятьдесят. — А зачем вообще так спешить? Ведь даже осмотреться вокруг толком и то нельзя. — Я просто хочу проверить, сколько времени мне понадобится для того, чтобы как можно скорее вернуться домой — к тебе, малышка. — Филип, у тебя трудно понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно. — Ничего, со временем все придет. Он чуть было не пропустил нужный поворот, но в самый последний момент, заметив его, ударил по тормозам, отчего из-под колес во все стороны полетели куски гравия. Стебли крапивы падали, словно подкошенные. — А неплохо она держит дорогу, ты не находишь? — проговорил он внешне спокойным тоном, хотя в его голосе все же чувствовалось некоторое возбуждение, по которому любая девушка сразу догадалась бы, что мужчина считает вполне оправданными расходы на покупку машины. — Лично я стараюсь удержать себя саму! — запротестовала Лорна. — У меня чуть сердце из груди не выскочило. — Ну и отдай мне его — я присмотрю за ним вместо тебя. — Это я уже слышала, — проговорила Лорна, но все же улыбнулась, в конце концов, скоро уже должна быть следующая остановка. Так оно и получилось, но каким же сюрпризом стал для нее этот перерыв в бешеной гонке! На новом месте вообще ничего не оказалось. Ну, почти ничего. Только какая-то идиотская площадка среди деревьев в старом лесу, непонятно откуда взявшийся телефонный провод, свисавший чуть ли не до самой земли, хотя кто-то все же надумал подсоединить его к нелепому, дурацкому строению, в котором слились воедино маленькая бакалейная лавка, почта и пивная. — Ну вот мы и приехали, малышка. Не хочешь немного размять свои маленькие толстенькие ножки? — Вот мы и приехали — куда? И ноги у меня совсем не толстые. — А ну-ка давай проверим. — Филип взялся за край ее юбки и медленно потянул вверх. Лорна хлопнула его ладонью по руке и выскочила из машины. — Тут и помимо меня есть на что взглянуть, — сказала девушка, хотя совсем не рассердилась, поскольку подобный жест вполне вписывался в программу ее ожиданий. Оглянувшись, она продолжала: — Нет, а в самом деле, на что тут смотреть? — На что угодно, хотя бы вот на это. Как ты отнесешься к идее поселиться в маленьком фургоне? — А что, звучит вполне романтично, — с некоторым сомнением в голосе проговорила Лорна, разглядывая вереницу дорожных фургонов. — Если я и в самом деле надумаю жениться на тебе, старика от подобной новости может хватить удар. Вот тогда нам и придется некоторое время искупать свой грех, живя в таком фургоне, покуда он снова не придет в себя. Лорна собиралась уже было сказать, что вроде бы не давала своего согласия на брак, тем более что пока не услышала с его стороны прямого предложения. Но само по себе упоминание имени грозного старца, налагающего на единственного сына епитимью лишь за то, что он вздумал жениться на какой-то фабричной девчонке, оказалось для нее совершенно новой и поистине потрясающей новостью. Судорожно вздохнув, она произнесла несчастным тоном: — Разумеется, я бы смирилась и с этим, если очень уж нужно, хотя, по правде сказать, ожидала совсем другого. — Жизнь полна неожиданностей, — проговорил он, — как, впрочем, и фургоны. Пойдем, осмотрим один из них. Только поосторожнее с колючей проволокой, когда твои очаровательные, ножки будут перелезать через забор. Филип был прав — фургоны оказались настоящим сюрпризом. В самом первом, куда они заглянули, было все или почти все: холодная и горячая вода, бойлер, маленькая печка, складные кровати, радиоприемник с проигрывателем, дай вообще складывалось впечатление, что обитатели сих маленьких домиков были большими любителями комфорта. — Надо же, все удобства, и это меньше, чем за полторы тысячи фунтов, — сказал Филип. — Так что, даже если придется жить в нищете, можно и в ней отыскать свои прелести. — Они что, все такие? — Нет, есть и повеселее. Этот обращен на запад, так что, если захочешь утром понежиться в лучах яркого солнышка, придется повернуться на другой бок и устремить свой взгляд в противоположное окно. — Я бы повернулась в ту сторону, где будешь находиться ты. — Ты что, член лиги сексуальных маньяков? — Ну я просто знаю, чего от меня будут ожидать. — Надо же, какая жалость, что Джанет Смит этого не знала, — проговорил он, больно хватая ее за запястье. — Она нажала на тормоза, только когда оказалась на дне оврага. — У-ууй, больно же. А кто эта Джанет Смит? — Бывшая владелица этого фургона. — Ну хватит, Филип, больно, я же сказала! Лично мне никак не хотелось бы оказаться в фургоне на вершине холма, если он не стоит на тормозах. — Я говорю не о фургоне. Я говорю о женитьбе. — Это другое дело. А я думала, что ты говоришь о фургоне. — Нет, о женитьбе. — Так что о женитьбе? — Ничего, просто к слову пришлось. — Ну и глупо. Она заслуживала… — Чего она заслуживала? — Ну… заслуживала того, чтобы снова стать незамужней. Развестись, например. — Или оказаться убитой. — Я этого не говорила. — В момент смерти она была девственницей. — Бедняжка! — Ему надо было бы заранее об этом знать. — Не надо на меня так смотреть. — Люди так много времени уделяют раздумьям о доме, мебели и тому подобном, что совершенно забывают, зачем они вообще вступают в брак. Что ты на это скажешь, Лорна? — Ну что ж, приходится и о таких вещах думать. А на все остальное времени и потом будет достаточно. — Времени и сейчас достаточно. — Филип, это же не наш фургон. Кто-нибудь может зайти! Он рассмеялся. — Чего ты смеешься? — Такие места можно при желании снять на один день. — И ты именно так и поступил? — Ага. Я же знал, что тебе не понравится, если я стану сорить деньгами. — Ну так дверь хотя бы закрой. А то иначе на таком сквозняке я скоро последую за Джанет Смит. Он отпустил ее запястье и толкнул узенькую дверь. Лорна заметила, что когда Филип двинулся в ее сторону, весь фургон колыхнулся и продолжал раскачиваться, пока он укладывал ее на постель. Нет, жениться в подобных местах было совершенно невозможно — никакого уединения. Стоит ему вернуться с работы и захотеть получить малую толику любви, как все обитатели почты сразу же узнают, что именно здесь творится. Дождавшись, когда Филип наконец кончит, девушка спросила: — А от чего умерла эта Джанет Смит? Здесь, как мне кажется, на милю нигде врача не найдешь. Добившись своего, он, похоже, чуточку ошалел и потому сейчас лишь туповато смотрел на свою подругу. — Ну я о той самой девушке, которой раньше принадлежал этот фургон. Что с ней случилось? Он пожал плечами. — Муж, естественно. Горло ей перерезал, она бежала, но у него ноги оказались быстрее. — О, Филип, не надо! — Да хватит тебе. Одевайся. Хорошо, что я снял это место всего на один день. Нам бы оно определенно не подошло. Я уже начинаю подумывать, что всему виною был этот самый фургон. — Мне он сразу показался каким-то слишком маленьким. Но я решила тебе об этом не говорить. — Пойдем промочим горло, а? А потом перекусим, и вокруг будут сидеть люди. — О, отлично, я так проголодалась. А знаешь, я уже начала задумываться над тем, как бы стала в таком крохотном местечке готовить тебе еду. Потому что, если ты такой же, как мой папаня, то тебе тоже захотелось бы рассесться за столом, разложить все вокруг себя. Он вообще постоянно говорит, что если тебе по-настоящему нравится чай, то ты можешь даже на ковре разлечься и пить его там. Филип небрежным жестом обнял девушку за плечи, легонько, словно выражая тем самым благодарность, потряс и проговорил: — Чтобы получить все самое лучшее, что у тебя есть, малышка, мне бы тоже понадобилось кой-какое пространство. Лорна улыбнулась, однако на тот случай, если бы воображение породило в голове Филипа мысли о чем-то «таком», распахнула дверь и проворно спрыгнула на траву. Едва опустившись на землю, она снова подумала о Джанет Смит — бедняжка, наверное, тоже выскочила из этой самой двери, бросилась бежать, а ее по пятам преследовал муж, мистер Смит, и бежал он по этой мягкой, бесшумной траве гораздо быстрее ее. Лорна также бегом устремилась к машине; Филип медленно шел за ней. Впервые за весь день он не стал гнать и вел машину на вполне умеренной скорости. Более того, у него вновь появилась готовность поболтать с ней, как если бы неожиданно наружу проклюнулась его подлинная натура — приятного, юморного парня, с которым можно и поговорить, и посмеяться, особенно в тех случаях, когда он касался в разговорах темы своего старика и невольно наводил всех присутствующих на мысль о том, что в молодости тот тоже был таким же веселым и демократичным малым. Лорна же сидела рядом и думала: нет, когда дело касается мужчин, ни в чем нельзя быть уверенной, и то, на что не клюет один, оказывается волшебным ключиком к сердцу другого. Иная девчонка устроила бы в том фургончике такой переполох, что только все испортила бы, а вот ей хватило ума сообразить, что без ее содействия он бы просто не смог заниматься своим основным делом — вести машину. Что же до его рассказа про убитую девушку, то это был просто какой-то ужас. Мужчины и здесь ведут себя по-разному; иным необходимо накрутить, прибавить от себя. Ей же лучше вообще забыть об этом, тем более что сейчас Филип снова в хорошем настроении. Пообедали они в типичном деревенском ресторанчике — с дубовыми балками, бронзовыми скобами и официантами в длиннополых пиджаках. Филип специально усадил ее лицом к залу, чтобы она имела возможность наблюдать за остальными посетителями и к тому же поняла, что он все еще доволен ее обществом. Сам же он всегда отличался склонностью критиковать манеры и поведение других людей. О, у этого ресторанчика есть своя история, можешь поверить Филипу на слово! Но не будешь же расспрашивать об этом персонал заведения, это просто смешно. Куда ни посмотришь, повсюду флаги, щиты, оружие и костюмы воинов тех времен, которые современному человеку кажутся немного диковатыми, однако, если станешь задавать на этот счет какие-то вопросы, на тебя посмотрят так, словно ты сама являешься музейной редкостью. Поэтому никто, разумеется, и не подумал спорить с Филипом, коль скоро он вздумал рассказать ей свою очередную историю. Филип начал со свежей форели, тогда как Лорна предпочла коктейль из креветок — у одного рачка был такой вид, словно он вот-вот готов выпрыгнуть из розоватого соуса. Ей хотелось сохранить аппетит для того, что последует за закуской, а именно утки и ее любимого десерта. — Не могу сказать, чтобы часто ела подобные вещи, — заметила девушка. — Мяса на ней гораздо меньше, чем на курице, а папа у меня любит, чтобы в кусок можно было как следует зубы вонзить. — Что до меня, то я не прочь и в птичку вонзить свои зубы, — заметил Филип в ответ, на что Лорна засмеялась. Девушка чувствовала, что ее с каждой минутой все больше наполняет ощущение умиротворенности, даже какой-то размягченности, причиной чему являлись и тепло ресторанного помещения после довольно свежего воздуха улицы, и то, как внимательно посматривают в ее сторону окружающие, и то, сколь уверенно вел себя Филип, четко зная, чего именно ему хочется, и потому бросая на нее соответствующие взгляды. Ей было приятно сравнивать себя с другими находившимися в ресторане женщинами, поскольку она явно чувствовала свое превосходство над любой из них — даже если сделать Поправку на возраст. — Да ты меня совсем не слушаешь, — донесся до нее голос Филипа. — Здесь кругом так много интересного. Филип, скажи, разве не чудесно — быть вдвоем, вместе, когда никто вокруг о тебе ничего не знает. Я хочу сказать, что на самом деле все эти люди могут быть просто наняты на один-единственный день, правда ведь? — Ну что ж, малышка, пей и наслаждайся свободой. — Но как тебе удалось узнать про все эти места? Почему ты привез меня именно сюда? — «Роллс-ройсам» и симпатичным девушкам хорошее обращение еще никогда не вредило, — отозвался он. — Это так, но твои поступки всегда имеют какую-то причину, и то, что ты привез меня сюда, тоже должно иметь какое-то объяснение, — проговорила Лорна и сама подивилась тому, что смогла сподобиться на столь проникновенное суждение. — Я уже сказал об этом, но ты меня не слушала. — О! — чуть разочарованно воскликнула она. — Что-то про разбойников с большой дороги, да? Но ведь это же нельзя принимать всерьез, правда? Я хочу сказать, что если в наше время относиться к людям именно так, то получится, что на самом деле они всего лишь такие, какими хотят казаться, так ведь? — В промежутке между работой и игрой у меня как-то не оставалось времени, чтобы всерьез заняться исследованием этого вопроса, — ответил он. — О, я тоже отнюдь не считаю себя экспертом в подобных делах. Да и не так уж меня все это и волнует, просто интересно, вот и все. И потом, иногда мне кажется, что на самом деле история была вовсе не такой, какой ее сейчас изображают, ненастоящая она, что ли. Ты понимаешь, что я хочу сказать? — Эта балка настоящая, — заметил он, поднимая взгляд к потолку. Она тоже посмотрела наверх. Деревянный брус был потемневший, закопченный, с рытвинками, зазубринами и шероховатостями. Это действительно было дерево, хотя и очень походило на сталь. — Да, это настоящее, — признала девушка. — И именно на ней болтался Джек Пендлетон, — добавил Филип. От изумления Лорна словно окаменела. — Болтался? Ты хочешь сказать, что он решил подурачиться в этом самом месте? Филип расхохотался, да так громко, что за соседними столиками на них обратили внимание. — Подурачиться? Да нет, все было на самом деле! Дело в том, что эта балка являлась главной опорой виселицы, и Веселый Джек на собственном опыте убедился, в какой серьезный переплет в конце концов попал! — Они вздернули его? За что? — Бесси — это была его девушка — сообщила в Акцизное управление о том, что встречается с ним. — Ну, может, она не знала? — Вскоре он и ее вписал! — Бедняжка! Но почему нельзя было говорить им об этом? — Она гуляла с ним, когда луны на небе не было. — Бедняжка! — И единственным источником света оставался блеск золота. — Бедняжка! — Они тогда нагрянули, но он все же успел скрыться. А потом вернулся и заставил ее выпить французского бренди. — Бедняжка. О, какая бедняжка! — В общем-то это вполне удобоваримое зелье, но только если принимать его в меру. А то, сколько она его выпила в ту ночь, доконала ее. — Я лично терпеть не могу бренди. Иногда, разве что на рождество, могу пригубить немного черри-бренди, но даже после него меня немного подташнивает. Знаешь, мне кажется, что здесь все же слишком душно. Мы скоро поедем домой? — Но позволь же мне сначала заплатить по счету, а то они всю дорогу будут гнаться за нами. — А долго нам ехать до дома? — Какие проблемы, малышка? — Никаких, мистер Филип. Просто мой папуля будет волноваться, если я приеду слишком поздно. Видишь ли, он прекрасно понимает, во что подчас превращаются подобные вылазки за город… — Я хотел показать тебе еще одно место. Что-то особенное. Уверен, оно тебе понравится. — Знаешь, я сегодня увидела столько поразительных вещей! Уверена, что одних воспоминаний об этом хватит до скончания века. — А зачем же тогда назвала меня мистером Филипом? — Ну я просто подумала о том, как мы вернемся домой, как завтра я снова пойду на фабрику, и все такое, и что не может же все это продолжаться так до бесконечности, когда мы с тобой толком не уладили наши отношения. — После того как увидишь мое последнее место, сама поймешь, что больше тебе ни о чем волноваться не придется. Ты уже не будешь работать на своей фабрике, и мне не придется останавливаться подле тебя и спрашивать, какие проблемы, малышка? Знаешь, Лорна, всякий раз, когда я задаю тебе этот вопрос, а ты стоишь со своей компанией или что это там у вас — бригада? — у меня просто сердце замирает при мысли о том, что ты прямо там, в присутствии старика и своих подружек, начнешь выкладывать, в чем действительно заключаются твои проблемы. — Я бы не стала этого делать. Никогда. — Ну, пошли, малышка. Бери свой плащ. — Да, Филип. Перед самым уходом они все же выпили в баре бренди и кофе, Филипу в самую последнюю минуту показалось, что ему хочется именно этого. Он научил ее, как надо обнимать ладонью бокал, чтобы чуточку согреть напиток. — Я лично всегда представляю, что на самом деле это вовсе не бокал, а большая женская грудь, — проговорил он. Лорна поспешно огляделась, желая удостовериться в том, что их никто не слышит. — Мне это тоже надо представить? — Представь, что это просто хорошее бренди, — отозвался Филип, — потому как еще не придумали такую форму бокалов, которая могла бы возбудить женскую фантазию. Они сидели по обе стороны от очень низкого столика, и Лорна чувствовала, что присутствовавшие в баре мужчины поглядывают на ее колени. — И куда мы сейчас поедем? — спросила она. — От нас это никуда не убежит. Спокойно пей кофе и наслаждайся бренди. — Нет, я просто готова убить тебя. С ума схожу от нетерпения поскорее увидеть это само место. — Пока убивай время, — сказал Филип, — и смотри вокруг себя, потому как именно это тебе надо научиться делать. И в самом деле, вокруг них спокойно сидели люди. Когда они выходили из ресторана, часы показывали начало четвертого. Высоко над головой зависало жаркое солнце, и бренди реагировало на него даже лучше, чем на тепло ладоней. Дорога, чем-то похожая на металлическую окантовку чемодана, прямой полосой убегала вперед и чуть взбиралась по склону холма. Встречные машины попадались очень редко. Могло показаться, что люди умышленно попрятались, предоставив им возможность побыть вдвоем и наконец принять какие-то важные решения. Впрочем, все было уже решено. Она чувствовала это, знала это. Лорна уже перестала думать о том, куда они направляются. Просто сидела и позволяла ему вести машину. Распространенное мнение, будто мужчины как водители лучше женщин, базировалось лишь на том, что они всегда знали наперед, куда именно едут. То, как складывался весь этот день, казалось ей раз и навсегда решенным и устоявшимся, подобно ее рабочему дню на фабрике, и Филип в любой момент мог посмотреть на нее и спросить: «Какие проблемы, малышка?» Поля плавно переходили одно в другое, словно это были нескончаемые блоки их фабричной стены. — Я спросил: какие проблемы? — О, извини, Филип, я совсем отвлеклась. Наверное, вино так на меня подействовало. Кажется, даже задремала. — Ну так просыпайся, малышка. Мы уже подъезжаем. Все-таки как умело, просто превосходно — без всякой спешки и суеты — он подъехал к нужному им месту. Ее папаня за это время уже успел бы раз десять спросить дорогу на каждом перекрестке, основательно попортив нервы и себе, и всем остальным. Нет, выйдя замуж за такого человека как Филип, она могла бы целиком на него положиться и после этого уже ни о чем не тревожиться. И Лорна отнюдь не стала бы возражать, если бы Филип захотел жить с ней — пусть это даже будет фургон, дом с привидениями или отель со всеми его разбойниками с большой дороги — самое главное, чтобы он был рядом. Однако как только они миновали небольшой мостик, на котором совсем не было тротуара и сбоку лишь тянулась узенькая полоска, на которой можно было лишь стоять, вжавшись спинами в стену, чтобы спастись от проезжающих мимо машин, Лорна поняла, что вплоть до настоящего момента он просто развлекался, играл, дурачился, стремясь подготовить ее к чему-то совершенно поразительному. Он ее просто испытывал! — О, как я рада!.. — зачарованно воскликнула она. — Нравится? — Это и есть — то самое место? — Во всяком случае, я на это надеялся, — проговорил он, останавливая машину у кромки хорошо ухоженной лужайки — широкого ромба, раскинувшегося перед серым каменным домом с высокими окнами, в которых отражались яркие отсветы клонящегося к закату солнца. Оставшееся у них за спиной и словно запертое в клетке, сплетенной из ветвей высоких вязов, само солнце казалось ярким снопом огненных брызг. Девушка взяла своего спутника за руку, положила голову ему на плечо. У нее было такое чувство, словно она не зря жила на свете. Поблизости от них не было ни души. Поначалу Лорна задумалась над тем, как же они проникнут внутрь дома, однако, в сущности, даже не удивилась, когда услышала: — У меня есть ключ. Конечно, не очень благородно с моей стороны, поскольку постоянные обитатели этого места уехали всего лишь на неделю, однако, как мне представляется, цель оправдывает средства. — Но если этот дом уже кому-то принадлежит, как же он может быть нашим? — Об этом не беспокойся. Он станет твоим даже больше, чем чьим-либо еще. Он прошел в холл; девушка неотступно следовала за ним. — А как все же хорошо, когда знаешь, что здесь и сейчас живут люди, — пробормотала она, ошеломленная богатством, признаки которого попадались ей буквально на каждом шагу. — Совсем не так, как в тех местах, где приходится вспоминать, кого и как там убили. — Слушай, малышка, а ты не могла бы затопить камин? Лорна изумленно посмотрела на него. — В такую жару?! — Все равно, затопи его. Это было нетрудным делом. Хозяева дома оставили и щепу для растопки, и даже немного угля в ведерке. Она опустилась перед камином, предварительно подложив под колени золотистую подушечку, чтобы не испачкать чулки и платье. Потом подумала, что, возможно, следовало бы подложить под низ газету, чтобы легче занялось пламя. С угольным камином сначала всегда приходилось повозиться, но если уж он разгорался, то потом сидеть перед ним было намного приятнее, чем перед электрическим или газовым имитатором. Она повернула голову, намереваясь спросить мнение Филипа на этот счет, и увидела, что он стоит прямо над ней, сжимая в руке меч. На какое-то мгновение ей показалось, что он только что снял его со стены, желая рассмотреть поближе, поскольку, как и всякий мужчина, наверняка интересовался подобными вещами. Ее отец тоже повесил на стену в холле старый немецкий штык, и это была, пожалуй, единственная вещь в доме, с которой им с мамой не приходилось по очереди стирать пыль. Но Филип даже не смотрел на меч — он смотрел на нее. — Какие проблемы? — прошептал он. — Да вот не знаю, разгорится ли, — пробормотала она. — Разгорится, малышка, — мягко произнес он, — и еще долго-долго будет согревать тебя. — Бедняжка, бедняжка, — произнесла она, словно речь шла о каком-то совершенно другом человеке. РОБЕРТ БЛОХ «Топором малышка Сью…» «Топором малышка Сью Искромсала мать свою, А как пришел домой отец, И ему настал конец». Люди говорят, что все ужасные вещи происходят исключительно в полночь и порождают их шепоты ночных сновидений. Возможно, с кем-то так оно и было, хотя ко мне в дом ужас пришел в разгар дня, и о его появлении меня известил самый что ни на есть обычный и прозаичный телефонный звонок. Все утро я просидел у себя в офисе, глядя на петлявшую между холмами пыльную дорогу. Прямо перед моим утомленным взором она то сворачивалась в кольца, то извивалась в обманчивых лучах подрагивающего солнечного света. Впрочем, в тот раз меня предавали не только органы зрения: казалось, что все мое сознание заполнили зной и безмолвие. Я испытывал смутное беспокойство, раздражение и терзался непонятными, совершенно беспочвенными страхами. Пронзительный телефонный звонок словно выкристаллизовал мои опасения, выстроив их в прямую, острую как лезвие линию. Влажной от пота ладонью я снял трубку, она казалось, была налита свинцовой тяжестью. Откуда-то из глубины донесшийся голос обдал меня холодом — леденящим холодом страха. Слова словно застывали на лету. — Джим — приезжай… помоги мне! Вот и все. В трубке щелкнуло прежде, чем я успел что-либо ответить. Аппарат соскользнул со стола, когда я вскочил и бросился к двери. Разумеется, это был голос Аниты. Тот самый голос, который заставил меня броситься к машине, а затем мчаться по пустынной, раскаленной от знойного солнца дороге в направлении приютившегося в глубине между холмами старого дома. Что-то там случилось. Впрочем, не могло не случиться — раньше или позже. Я это чувствовал, и сейчас проклинал себя За то, что в свое время не настоял на единственно правильном решении. Еще несколько недель назад нам с Анитой надо было сбежать. Мне следовало тогда набраться смелости и вырвать ее из той атмосферы фолкнеровской мелодрамы; ведь я же знал, что мне хватило бы для этого сил. Если бы я смог тогда поверить во все происходящее… Мне же временами все это казалось невероятным. Хуже того — нереальным. В этой усыпанной холмами местности никогда не было домов, населенных привидениями. И все же Анита жила именно в таком доме. Не существует на свете изможденных, фанатичных стариков, днями и ночами склонявшихся в раздумьях над всевозможными черными книгами; не бывает и «колдовских докторов», при появлении которых все их соседи в страхе разбегаются в разные стороны. И все же дядя Аниты, Гидеон Годфри, был именно таким человеком. В наше время девушек в юном возрасте невозможно заставить сидеть в четырех стенах; им нельзя запретить выходить из дома, любить и выходить замуж за того, кого они сами себе выберут. И все же ее дядя запретил наш брак, а саму Аниту посадил под замок. Я уже сказал, это была чистейшей воды мелодрама. Раздумывая над сложившейся ситуацией, я не мог избавиться от ощущения, что разыгрывается какая-то нелепая, невероятная пьеса, хотя, как только я оказывался с Анитой, смеяться мне уже не хотелось. Слушая рассказы Аниты про своего дядю, я невольно начинал верить ей. Разумеется, не в том, что этот человек обладал какой-то сверхъестественной силой; просто я понимал, что он настойчиво и к тому же весьма хитроумно доводит девушку до помешательства. Подобные вещи вполне укладываются в человеческом сознании, вызывая отвращение, но оставаясь реальностью. Существовал фонд опеки, и Гидеон Годфри являлся официальным опекуном Аниты, содержа ее в своем громадном, обветшалом доме и обращаясь с ней как Господь на душу положит. Ему вполне могло взбрести в голову терзать ее воображение посредством своих диких историй и загадочных повествований. Анита все мне рассказывала: о запертых наверху комнатах, в которых старик сутками просиживал над припрятанными там старинными, заплесневелыми книгами, что-то бормоча себе под нос; о его вражде с жившими по-соседству фермерами; о той порче, которую, по его же словам, насылал на их скот и урожай. Знал я и содержание ее сновидений. По ночам к ней в спальню проникало что-то черное; черное и незамысловатое, что-то вроде небольшого клубочка тумана, но со щупальцами, который, однако, можно было ощутить как нечто вполне реальное и осязаемое. У него было если и не лицо как таковое, то отдельные черты лица, и голос, исторгаемый из несуществующей глотки. Говорил он всегда шепотом. И вот так, нашептывая, этот голос словно бы ласкал ее. Она отчаянно сопротивлялась, отбиваясь от этих обволакивающих, черных щупалец, скользивших по ее лицу и телу; старалась набраться сил, чтобы закричать и тем самым рассеять призрачное наваждение, сразу вслед за которым наступал спасительный сон. Анита даже придумала название для этой черной твари. Она называла его демоном. В старинных трактатах по колдовству, где упоминаются демоны, под ними подразумевается некий злой дух, который по ночам посещает женщин. Черный посланец сатаны-искусителя, похотливый, властвующий над нашими кошмарами призрак. Я слышал о демонах из легенд. Анита же столкнулась с ним воочию, в реальной жизни. Анита росла худенькой, бледной девушкой, причем для меня лично в этом не было ничего необычного, а тем более волшебного — одно лишь пребывание в этом сумрачном старом доме могло объяснить абсолютно все. Прибавьте к этому садистскую практику Гидеона Годфри со всеми его зловещими намеками, а также изматывающую атмосферу всепроникающего страха, поселившегося в ее сновидениях, и печальный результат будет налицо. Однако я проявил слабость — я не настоял на своем. Если на то пошло, я даже не располагал неопровержимыми доказательствами того, что Годфри занимается всеми этими чудовищными махинациями, тогда как любая попытка с моей стороны предать дело огласке неизбежно закончилась бы для Аниты, но отнюдь не для старика, заточением в психиатрическую лечебницу. При этом я где-то в глубине души чувствовал, что со временем мне все же удастся, не прибегая к крайним мерам, вызволить Аниту из плена этого старца. Теперь же получалось, что времени у меня не осталось. Что-то произошло… Клубы пыли взметнулись из-под колес машины, когда я свернул в направлении притулившегося к склону холма дома под полуразвалившейся двускатной крышей. Сквозь подрагивающее марево летнего зноя я увидел крыльцо с осыпающейся по бокам штукатуркой. Проехав вдоль дома, я отыскал удобное местечко рядом с сараем и другими вспомогательными постройками и заглушил мотор. Ни чье лицо не промелькнуло за раскрытыми окнами, и я не услышал ни малейшего шума, пока взбегал по ступенькам крыльца, на мгновение задержавшись перед распахнутой дверью. Я переступил порог. Небольшой холл утопал в полумраке. Так и не постучав, я вошел в дом и повернул в сторону гостиной. Там я увидел Аниту — она стояла в дальнем конце комнаты и явно ожидала моего приезда. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, в лице не было ни кровинки, хотя сама она, как мне показалось, не пострадала, по крайней мере, физически. Увидев меня, девушка оживилась. — Джим — ты приехал! Она протянула ко мне руки, я поспешно пересек всю комнату, чтобы обнять ее. И неожиданно обо что-то споткнулся. Я невольно опустил глаза. У моих ног лежало тело Гидеона Годфри — голова разбита, превращена в кровавое месиво. А потом Анита рыдала, находясь в моих объятиях, тогда как сам я легонько похлопывал ее по плечу, одновременно стараясь не смотреть на лежавшую на полу жуткую фигуру. — Помоги мне, — без конца повторяла она. — Помоги мне! — Ну конечно же, обязательно помогу, — пробормотал я. — Но… что случилось? — Я не… знаю. — Не знаешь? Что-то в моей интонации заставило ее немного прийти в себя, она выпрямилась, отстранилась невольно от меня и вытерла глаза. И при этом быстрым шепотом сказала: — Сегодня утром было так жарко. Я была в сарае. Меня совсем сморило, и я задремала на сеновале. А потом как-то неожиданно проснулась, вернулась в дом и… нашла его — он лежал вот здесь. — И ты не слышала никакого шума? Никого не заметила? — Ни души. — Но ты же видишь, как его убили, — проговорил я. — Такое можно сотворить только топором. Кстати, где он? Она отвела глаза. — Топор? Я не знаю. Раз его зарубили топором, значит, он должен быть где-то рядом с телом. Я повернулся и направился к выходу. — Джим… ты куда? — Ясное дело, хочу позвонить в полицию, — отозвался я. — Нет, этого нельзя делать. Ну как ты не понимаешь? Если им сейчас сообщить, они обязательно подумают, что это сделала я. Я машинально кивнул. — Пожалуй. Что и говорить, Анита, твой рассказ звучит не очень-то убедительно. Если бы у нас было хотя бы орудие убийства, отпечатки пальцев, какие-то следы… Анита вздохнула. Я взял ее за руку. — Постарайся вспомнить, — мягко произнес я. — Ты уверена в том, что была в сарае, когда все это случилось? Неужели ничего больше не можешь припомнить? — Нет, дорогой. Знаешь, у меня все перепуталось в голове. Я спала… Мне приснился один из тех кошмаров — прилетело это черное существо… Меня аж передернуло; сам-то я знал, как обычно реагирую на подобные ее заявления, однако отнюдь не был уверен в том, что именно скажет по этому поводу полиция. Теперь мне было ясно, что моя возлюбленная действительно сошла с ума, и все же где-то в глубине сознания продолжала блуждать еще одна мысль. У меня почему-то возникло такое ощущение, словно я уже пережил все это. Псевдовоспоминания? Или, может, где-то слышал, читал об этом? Читал? Ну да, конечно же! — Прошу тебя, — пробормотал я, — постарайся как следует вспомнить. Неужели ты не помнишь, как все это началось? Зачем тебе вообще понадобилось идти в сарай? — Да, это я, кажется, помню. Я пошла туда за рыбацкими грузилами. — Грузилами? В сарай? По крайней мере, это было уже что-то. Я уставился на нее такими же стеклянными глазами, какие были сейчас у того трупа, что лежал на полу. — Послушай, — сказал я. — Ты вовсе не Анита Лумис. Ты — Сью Борден! Она не произнесла ни слова. Было видно, что ей ни о чем не говорит это имя. Зато я все очень хорошо помнил; ту старую, давным — давно забытую всеми историю, неразгаданную тайну. Усадив девушку на диван, я опустился рядом. Она на меня даже не смотрела, как, впрочем, и я на нее. И ни один из нас не смотрел на лежащее на полу тело. В комнате была нестерпимая жара. Я шепотом пересказывал ей ту самую историю — историю Сью Борден… Было начало августа 1892 года. Расположенный в штате Массачусетс городок Фолл-ривер задыхался в накатывавших на него волнах раскаленного воздуха. Обжигающие лучи солнца не пощадили и дом одного из наиболее уважаемых граждан города, достопочтенного Эндрю Джексона Бордена, который проживал в нем со своей второй женой, миссис Эбби Борден, мачехой двух его дочерей — Эммы и Сьюзен, или просто Сью. Всем небольшим хозяйством в доме заправляла экономка Бриджет Мэгги Салливэн. Гостивший у них в доме Джон В. Морей ушел куда-то по делам; Эммы, старшей дочери Бордена, дома тоже не было. Второго августа, когда мистер и миссис Борден внезапно почувствовали себя плохо, в доме находились лишь экономка и Сью, и именно последняя стала распространять слух — в частности, сообщила своей подруге Мэрион Рассел, — что их молоко отравлено. Впрочем, в такую жару как-то особенно даже и не думалось, а потому неудивительно, что сообщение Сью никто не принял всерьез. Эта угловатая, малопривлекательная, тридцатидвухлетняя женщина вызывала у окружающих весьма неоднородные чувства, В общем-то она слыла культурной и воспитанной особой, даже по Европе путешествовала, регулярно посещала церковь, вела один из классов в церковной миссии, а также пользовалась репутацией активистки в местной женской профсоюзной организации, равно как и в некоторых аналогичных. Тем не менее некоторые горожане находили ее излишне темпераментной, даже эксцентричной особой. Поговаривали, что у нее есть свои причуды. Одним словом, весть о болезни Борденов распространилась довольно быстро, причем многие были склонны объяснять заболевание естественными причинами. И в самом деле, трудно было тогда думать о чем-то ином, кроме вездесущей, выматывающей жары, а кроме того, приближавшегося намеченного на четвертое августа ежегодного пикника, который по традиции устраивало городское полицейское управление. Четвертого числа жара не спала ни на полградуса, однако, несмотря ни на что, к одиннадцати часам утра пикник уже был в разгаре. Примерно в то же время Эндрю Джексон Борден покинул свой офис в деловой части города и пришел домой, чтобы немного передохнуть на стоявшем в гостиной диване. Довольно быстро его сморило, хотя сон в столь душной комнате едва ли можно было назвать безмятежным. Вскоре после этого в дом вернулась его дочь Сью — женщина ходила зачем-то в сарай, — она-то и обнаружила, что отец уже не спит. Мистер Борден по-прежнему лежал на диване, хотя его голова была изуродована до неузнаваемости. Сью сразу же позвала экономку Мэгги Салливэн, которая также отдыхала у себя в комнате, и послала ее за доктором Боуэном, который жил по-соседству с ними. Того, однако, дома не оказалось. Зато под руку подвернулась другая соседка, миссис Черчилль. Сью Борден встретила ее у порога дома. — Кто-то убил папу, — сказала Сью. — А мать где? — спросила миссис Черчилль. Сью заколебалась, очевидно, ей тоже нелегко думалось в такую жару. — Ну… ее нет. Ей прислали записку и попросили присмотреть за какой-то больной. Миссис Черчилль не стала зря тратить время, тут же отправилась на извозчичий двор и позвала на помощь людей. Вскоре собралась приличная толпа соседей и друзей; присутствовали также подоспевшие полицейские и врач. И в самый разгар всеобщего смятения опять же миссис Черчилль вызвалась подняться наверх, чтобы осмотреть комнаты второго этажа. Там она и нашла миссис Борден, также с раздробленной головой. К тому времени, когда прибыл коронер доктор Долан, допрос уже начался. Начальник полицейского участка вместе со своими людьми немедленно прибыл на место происшествия и установил, что убийство не сопровождалось ограблением. Затем он приступил к допросу Сью. Сью Борден заявила, что она находилась в сарае, где грызла грушу и одновременно искала рыболовные грузила. Внутри сарая было очень жарко, ее сморило, она прилегла на копну сена, задремала, а проснулась оттого, что услышала чей-то приглушенный стон, после чего решила вернуться в дом и узнать, в чем дело. Там же она обнаружила изуродованное тело отца. Вот и все… Теперь все припомнили прежнюю историю, причем она, естественно, приобрела уже новое звучание. Местный аптекарь подтвердил, что несколько дней назад к нему обращалась одна женщина, пожелавшая купить синильной кислоты, по ее словам, яд ей понадобился, чтобы предохранить от моли ее меховое пальто. Разумеется, ей было отказано в этой просьбе, поскольку она не принесла выписанный врачом рецепт. Женщиной этой оказалась Сью Борден. Далее с особой тщательностью было проверено заявление Сью о том, что мать ее якобы получила записку, после чего ушла проведать больную подругу, как и ожидали, никакой записки не было в помине. Следствие между тем шло полным ходом. В подвале полиция обнаружила тесак со сломанной рукояткой, судя по внешнему виду, его недавно тщательно отмывали, после чего присыпали золой. Вода и зола, как известно, позволяли избавиться от нежелательных пятен… Естественно, потрясение, жара и всеобщее замешательство сыграли определенную роль в последующих событиях. Полиция пока не стала предпринимать каких-либо решительных мер, и дело было временно прикрыто в ожидании предстоявшего судебного дознания. В конце концов, Эндрю Джексон Борден был состоятельным гражданином; его дочь также была известна и уважаема, так что никому не хотелось пороть горячку и совершать необдуманные действия. Шли дни, жара по-прежнему не спадала, тогда как городок переполнялся слухами, передававшимися его жителями в частных беседах. Как оказалось, через три дня после совершенного преступления подруга Сью, та самая Мэрион Рассел, решила навестить ее и зашла к ней как раз в тот момент, когда женщина сжигала в печи свое платье. — Да вот, все заляпала краской, — пояснила она ей. Мэрион обратила внимание на то, что это было то самое платье, которое было надето на Сью в день убийств. Рано или поздно, но судебное дознание все же состоялось, и едва ли кого-нибудь удивил принятый на нем вердикт: Сьюзен Борден было предъявлено официальное обвинение в убийстве родителей, и по этой причине она подверглась аресту прямо в зале суда. Пресса подняла обычную в подобных случаях шумиху; церковная община рьяно защищала Сью; несчастную сироту стали слезливо жалеть чуть ли не повсюду. За те полгода, что прошли до начала основного рассмотрения дела в суде, оно приобрело поистине международную известность. Тем не менее ничего нового по нему так и не было обнаружено. В ходе всех тринадцати дней слушаний на разные лады пересказывалась все та же история, лишенная каких-либо сенсационных открытий. С какой это стати образованная и благовоспитанная девица, к тому же уроженка Новой Англии, вдруг вздумала бы хладнокровно зарубить топором отца и мачеху, после чего вот так просто взять и «обнаружить» их тела и тут же вызвать полицию? Обвинение не смогло дать убедительного ответа на этот вопрос, и потому 20 июня 1893 года после часового совещания суд присяжных полностью оправдал Сьюзен Борден. Женщина вернулась к себе домой, где и прожила еще много-много лет, ведя затворнический образ жизни. Ей удалось избежать позорного пятна на своей биографии, однако тайна, окутывавшая это дело, даже после ее смерти продолжала передаваться из поколения в поколение. Маленькие девочки, беззаботно прыгавшие перед своими домом через скакалку, бесстрастно напевали: «Топором малышка Сью Искромсала мать свою, А как пришел домой отец, И ему настал конец». Это и была та самая история, которую я пересказал Аните — история, которую можно было прочитать в любом издании, специализирующемся на криминалистической статистике. Девушка слушала меня, не проронив ни слова, хотя я несколько раз слышал, как она глубоко вздохнула, пока я словно ненароком указывал на странные параллели между обоими случаями. Жаркий день… сарай… рыбацкие грузила… внезапная дремота и столь же резкое пробуждение… возвращение в дом… обнаружение тела… удары топором… Как только я умолк, Анита спросила: — Джим, зачем ты мне рассказал все это? Ты что, намекаешь на то, что это я зарубила дядю? — Ни на что я не намекаю, — был мой ответ. — Просто меня поразило сходство между твоим случаем и историей Сью Борден. — И что, ты думаешь, на самом деле произошло? Я имею в виду историю этой самой Сью? — Не знаю, — медленно произнес я. — Но у меня возникло предположение, что, может, ты способна как-то объяснить случившееся. Ее опаловые глаза слабо блеснули во мраке погрузившейся в тень комнаты. — А не могло получиться так, что это то же самое? — прошептала девушка. — Ты же помнишь, что я рассказывала тебе про свои сновидения. Про демона. Представь себе, что Сью Борден тоже видела это во сне. Вообрази себе некое существо, возникающее из ее спящего сознания существо, которое берет топор и убивает… Она заметила зародившийся было у меня протест, но проигнорировала его. — Дядя Гидеон многое знал про такие вещи. Про то, как во сне к тебе спускается дух. А не могло это «нечто» во время моего сна прийти в материальным мир и прикончить дядю Гидеона? Я покачал головой. — Ты сама знаешь, что я могу тебе на это ответить. И понимаешь, что скажет на это полиция. Единственный наш шанс состоит сейчас в том, чтобы еще до их прихода отыскать орудие убийства. Мы вместе прошли в холл и, держась за руки, обследовали все комнаты старого дома, которые сейчас больше напоминали собой громадные раскаленные печи. Всюду лежал толстый слой пыли и чувствовалось запустение. Лишь на кухне можно было заметить следы человеческого присутствия — по словам Аниты, сегодня утром они с дядей там завтракали. Нигде нам не удалось обнаружить ни топора, ни тесака, ни чего-либо в этом роде. Нам стоило известной смелости спуститься в подвал. Я был практически уверен в том, что именно мы должны были найти, и, поскольку Анита не отшатнулась в ужасе от зияющего провала в полу, мы стали спускаться по темным ступеням. В подвале вообще не оказалось ни одного инструмента с острыми краями. Тогда мы решили подняться на второй этаж: сначала обшарили переднюю спальню, затем комнатушку Аниты, пока наконец не оказались перед дверями апартаментов Гидеона Годфри. — Заперто, — сказал я. — Странно… — Нет, — покачала головой Анита, — он всегда держал ее запертой. Ключи, наверное, внизу — у… него. — Я принесу, — предложил я, что и сделал, а когда вернулся, держа в руке проржавевший ключ, то застал Аниту в коридоре, — девушка дрожала всем телом. — Я не смогу туда войти, — не столько проговорила, сколько выдохнула она. — Я еще ни разу не была у него в комнате. Мне страшно. Обычно он запирался изнутри, и по ночам я слышала доносящиеся оттуда звуки, он молился, но не Богу… — Ну тогда подожди меня здесь, — сказал я. Я повернул ключ, распахнул дверь и ступил через порог. Похоже, Гидеон Годфри сам сошел с ума; возможно, он был хитрым интриганом, систематически обманывавшим и изводившим свою племянницу. Однако в любом случае он верил в колдовство. На это красноречиво указывала обстановка его комнаты. Я увидел в ней книги, а также грубо нарисованные на полу меловые круги — их были там десятки, поспешно затертые и затем бесчисленное количество раз повторенные. На одной из стен виднелись нарисованные синим мелом странные геометрические фигуры; были там и восковые потеки от свечей, оставшиеся на стенах и полу. В тяжелом, затхлом воздухе помещения ощущалась едкая и в чем-то даже показавшаяся мне омерзительной примесь запаха ладана. Я сразу заметил находившийся в комнате единственный острый предмет — это был длинный серебряный нож, лежавший на боковом столике рядом с оловянной чашей. Мне показалось, что он покрыт слоем ржавчины, и ржавчина эта была красного цвета… Однако не нож послужил орудием убийства, я понял это сразу. Мне нужно было найти что-то вроде топора, но его там не оказалось. Я снова вышел в холл. — Может, еще где? — спросил я. — Есть еще какая-нибудь комната? — Разве что в сарае, — предположила девушка. — Да и гостиную мы тоже пока как следует не осмотрели, — добавил я. — Только не заставляй меня снова идти туда, — взмолилась Анита. — Не могу… где он лежит. Поищи там сам, а я пока посмотрю в сарае. У основания лестницы мы разошлись в разные стороны: она вышла через боковой вход, а я вернулся в гостиную. Там я осмотрел все — заглядывал за кресла, под диван, но так ничего и не нашел. Одна лишь удушающая жара — жара и тишина. Я чувствовал, что у меня все начинает плыть перед глазами. Зной, тишина и этот оскалившийся труп на полу. Я отвернулся, прислонился к камину и посмотрел в зеркало, встретившись взглядом с собственными налитыми кровью глазами. И в то же мгновение увидел это. Оно походило на облачко — черное облачко, хотя на самом деле таковым не являлось. Это было лицо. Лицо, покрытое черной маской подрагивающего дыма; маской, которая пристально уставилась на меня, даже немного подалась вперед. Оно явилось из зноя и тишины, а я не мог даже пошевелиться и лишь всматривался в извивающуюся, кружащую вокруг лица дымку. В то же мгновение до моего слуха донесся какой-то легкий шуршащий звук, я резко обернулся. У меня за спиной стояла Анита. Как только я схватил ее запястья, она вскрикнула и упала. Я продолжал смотреть вниз на нее, и тут же скрывавшее ее лицо черное облачко стало исчезать, словно растворяться в воздухе. Поиск подошел к концу. Я наконец нашел орудие убийства: оно было зажато в ее руках — окровавленный топор. Я перенес Аниту на диван. Девушка лежала, не шелохнувшись, и я не стал пытаться привести ее в чувство. Прихватив топор, я вышел в холл — незачем было искушать судьбу. Я по-прежнему верил Аните, но не тому черному туману, курившемуся подобно дымке, овладевавшему человеческим сознанием и заставлявшему его убивать. Это была самая настоящая демоническая одержимость; то самое, о чем говорилось в древних книгах, которые хранились в комнате мертвого чародея. Пройдя холл, я вошел в небольшой кабинет, располагавшийся как раз напротив гостиной. Там же стоял телефон, я снял трубку и связался с коммутатором. Меня соединили с полицейским управлением. Не знаю, что заставило меня позвонить именно им, а не шерифу. Все то время, пока я разговаривал, я словно пребывал в какой-то полудреме. Так и стоял, сжимая в одной руке топор и рассказывая о совершенном убийстве. С другого конца провода начались вопросы, но я не стал на них отвечать. — Приезжайте в дом Годфри, — вот и все, что я сказал. — Там совершено убийство. Ну что я еще мог сказать? И что же мы могли теперь сказать полиции, когда она через полчаса прибудет на место происшествия? В правду они все равно не поверят, разве вообще можно поверить в то, что в человека вселился демон, сделавший его орудием убийства? Но сам я уже верил в возможность подобного. Я видел очертания зловещего образа, выглядывавшего из-за головы Аниты, пока она подкрадывалась ко мне сзади с топором в руках. Видел черную дымку, лик демона, алчущего кровавой смерти. Теперь я знал, что он действительно вселился в девушку, пока она спала, и заставил убить Гидеона Годфри. Как знать, возможно, то же самое случилось и со Сью Борден. А что, эксцентричная, хотя и не старая пока дева с не в меру разыгравшимся воображением, которое она тщательно подавляла; эксцентричная девица, прикорнувшая в жаркий летний полдень в сарае… «Топором малышка Сью Искромсала мать свою». Я отошел от стола, строки незамысловатого стишка продолжали не давать мне покоя. Теперь зной казался уже просто невыносимым, а вездесущая тишина явно наводила на мысль о близящейся грозе. Как я мечтал в те минуты о прохладе… и тут же почувствовал холодное лезвие топора, который, сам того не замечая, опустил себе на колени. Пока я держал его в руках, мне ничто не грозило. Злодей был обезврежен, и где бы ни маячил сейчас его дьявольский образ, он метался в ярости, неспособный завладеть человеком. Разумеется, это было помешательство, и причиной его, несомненно, являлась жара. Тепловой удар заставил Аниту убить собственного дядю; тепловой удар породил ее лепет насчет демона и жутких сновидений; тепловой удар вызвал ту смертельную, убийственную жажду моей смерти перед зеркалом. И всего лишь самая обычная галлюцинация заставила меня увидеть витающую перед лицом девушки курящуюся черную дымку. Это подтвердит полиция, с этим согласится врач. «А как пришел домой отец, И ему настал конец». Полиция… врачи… Сью Борден… Зной… Холодный топор… Искромсала… При первом же ударе грома я внезапно очнулся и в течение нескольких секунд был уверен, что прибыла полиция, пока не понял, что просто началась гроза. Несколько раз моргнув, я встал с кресла и в то же мгновение почувствовал, что мне чего-то недостает. Со мной не было того самого топора. Его не было на полу и, как вскоре выяснилось, вообще где — либо, куда простирался мой взгляд. Топор снова исчез! «Анита!» — лихорадочная мысль пронеслась у меня в мозгу. Толком даже не сформулировав внезапно появившуюся догадку, я уже понял, что именно произошло. Пока я пребывал в коротком забытьи, она подошла ко мне и взяла топор. Ну надо же, какой я дурак! Заснуть в такой момент! А ведь вполне мог бы догадаться… пока она находилась без сознания, крадущийся демон вновь получил возможность овладеть ею. Вот оно, значит, что, демон снова подчинил ее себе. Я посмотрел на дверь, затем глянул на пол и тут же обнаружил зловещее подтверждение своей догадки — цепочка влажных красных пятен тянулась по ковру и уходила в сторону холла. Это была кровь. Свежая кровь. Я бросился в гостиную. И тут же судорожно вздохнул, но на сей раз от облегчения, поскольку Анита по-прежнему лежала на диване в той же самой позе, в которой я оставил ее. Промокнув платком проступивший на веках и лбу пот, я снова посмотрел на красный узор на полу. Цепочка кровавых пятен обрывалась у дивана, это так, но она подводила к нему или, напротив, удалялась? Пока я терзался охватившими меня сомнениями, знойную тишину разорвал очередной раскат грома; полумрак комнаты пронзила яркая вспышка молнии. Но что же тогда это означает? Получалось, что дьявол не завладел Анитой, пока она спала… А ведь я тоже спал. Вдруг демон на сей раз избрал своей жертвой именно меня?! И сразу же все поплыло у меня перед глазами. Я пытался припомнить, что произошло. Где был топор? И где он может быть сейчас? Очередная вспышка молнии, а вместе с ней и окончательное подтверждение случившегося, как откровение. Теперь я уже совершенно отчетливо видел — топор, тот самый топор, чуть ли не по рукоятку вошедший в голову Аниты. ДЭВИД ЭЛАЙ Отсчет времени Метеорологи оказались совершенно правы, предсказав прекрасную погоду. Казалось, что в тот день все складывалось как нельзя лучше. Дувший в сторону моря ветер разогнал облака, и потому небо представляло собой безбрежное и чистое пространство ослепительной голубизны, по которому в сторону северного горизонта медленно смещалось солнце, словно вознамерившееся ни коим образом не помешать грандиозному событию, которое готовилось на такой далекой от него Земле. Люди прибывали тысячами — на машинах, автобусах и такси, и потому на смотровой площадке за высоким проволочным забором царила невообразимая толчея, там, пожалуй, в буквальном смысле негде было яблоку упасть. То там то здесь в толпе мелькали продавцы прохладительных напитков со своими лотками, с трудом протискивающиеся торговцы вразнос предлагали всевозможные сувениры, надувные шары и соломенные шляпы. Непосредственно у забора приютилось несколько палаток, обитатели которых прибыли загодя, за несколько дней, чтобы обеспечить себе наилучшие точки обзора предстоящих событий. Толпу сдерживали снующие взад — вперед солдаты — десантники, немало озабоченные еще и тем, чтобы не допустить скопления людей на подъездных путях. Все пока пребывали в состоянии спокойного ожидания; никаких беспорядков не отмечалось. Все вместе и каждый в отдельности словно затихли в предвкушении кульминационного момента Международного года Космоса — запуска на Марс корабля с человеком на борту. По другую сторону забора обстановка также была деловой и вполне мирной. В пространствах между длинными, приземистыми постройками собрались группки журналистов и официальных представителей, каждая из которых занимала отведенное ей место. В центре покрытой асфальтом площадки, отделявшей хозяйственно-продовольственные склады от здания, где размещалось руководство предстоящим полетом, соорудили деревянную платформу, на которой группами разместились работники теле- и кинокомпаний. Журналисты всевозможных газет и журналов, прибывшие едва ли не со всех стран Европы и из обеих Америк, занимали несколько рядов стульев; напротив них разместилось более двухсот гостей — в основном ученые и политические деятели. Для наиболее именитых особ сбоку от складов соорудили нечто вроде летнего павильона с легким навесом — здесь расположились главы трех государств, дюжина министров и несколько членов королевских фамилий. Все старались вести себя тихо и не беспокоить своим присутствием ученых и инженеров, с лихорадочной поспешностью выполнявших последние предстартовые указания. «ВРЕМЯ НОЛЬ ПЛЮС ОДИН ЧАС!» Вылетевшая из мощных громкоговорителей фраза прозвучала подобно ружейному залпу. В то же мгновение толпы людей по обе стороны от проволочного забора затихли, и все словно по команде повернули головы в восточном направлении, где за защитным песчаным поясом на специальной платформе возвышалась гигантская ракета. Из-за плывущей над землей прозрачной, подрагивающей пелены раскаленного воздуха создавалось впечатление, будто изящный конус ракеты слегка подрагивает, казалось, мощные двигатели уже включились в работу и готовы вот-вот вонзить ее в бездну неба. Сотрудник службы безопасности Фаркхар прислонился спиной к восточной стене складских помещений и в который уже раз мысленно перебирал тысячи возможных причин для беспокойства. Ему уже приходилось принимать участие в обеспечении доброго десятка предыдущих космических полетов с человеком на борту, и все же данный случай был исключительным и, соответственно, вызывавшим особую нервотрепку. Речь шла не просто о деле крайней важности, но также о судьбе международного космического проекта, в подготовке которого принимали участие ученые из многих стран — со всеми вытекающими отсюда последствиями для него лично. Даже само по себе обилие языков предполагало возможность в любой момент упустить что-то важное и, следовательно, было чревато потенциальными отклонениями от программы, а возможно, и злонамеренным саботажем. Фаркхар нахмурился и попытался выбросить из головы подобные опасения. Что там говорить, он и в самом деле сделал все возможное, чтобы исключить любую попытку вредительства. На протяжении нескольких месяцев каждый человек, имевший хотя бы малейшее отношение к космическому проекту — начиная от Руководителя полета и кончая мальчишкой — разносчиком бутербродов — прошел всестороннюю проверку, находился под неослабным наблюдением, а в служебных досье, заведенных специально по этому случаю, содержалась подробнейшая и подчас даже сугубо интимная информация на каждого. Были исключены не только любые возможные источники опасности, но и мелкие неприятности. Постепенно Фаркхар успокоился. Во всяком случае, пока никто не посмел бы упрекнуть его в нерадивости или небрежности. — Смотрите-ка, сэр, — донесся до него голос водителя, сидевшего за рулем поджидавшего его же джипа, — похоже, что женщины сейчас взвоют! Парень ухмыльнулся и указал антенной своей портативной рации в сторону располагавшегося примерно в двадцати ярдах от них ряда стульев, предназначенных для участников космического проекта. С учетом того, что ученые в данный момент находились либо рядом с ракетой, либо в служебных помещениях, стулья сейчас занимали преимущественно их жены, дети и обслуживающий персонал, непосредственно не задействованный в предполетной подготовке или свободный от дежурства. Водитель оказался прав. Несколько женщин украдкой промокали платочками глаза. Фаркхар понимающе улыбнулся — напряжение последних месяцев, похоже, достигало своей кульминационной точки, так что можно было и всплакнуть. Неплохо бы и мужчинам таким же способом немного расслабить свои нервы. При этом он обратил особое внимание на одну из женщин — отчасти из-за ее необычайной красоты, а отчасти из-за того, что в отличие от остальных зрителей она не сидела, а стояла, хотя рядом с ней было полно свободных стульев. Чуть прищурившись от бившего в глаза яркого солнца, он постарался пристальнее присмотреться к ней. Нет, она не плакала, хотя было в ее облике что-то странное. Женщина стояла неподвижно и напряженно, словно статуя, сжав в кулаки опущенные вдоль тела руки и не мигая всматривалась в пространство пустыни, где возвышался корпус ракеты. Фаркхар узнал в ней супругу одного из ведущих ученых проекта, физика Уитби. Глядя на эту женщину, можно было подумать, что в полет собирается не капитан Рандаццо, а милый ее сердцу Уитби. Фаркхар пожал плечами: напряжение по-разному отражается на каждом из нас. И все же ему было любопытно… Мигель Рандаццо сидел в главном контрольном помещении Центра управления полетом и спокойно жевал куриный сандвич, запивая его молоком; вид у капитана был такой, словно его совершенно не волновало все то, что должно было случиться с ним уже менее чем через час. Время от времени он со сдержанным удивлением поглядывал на угрюмые лица высших научных руководителей программы, с головой ушедших в разложенные на столах и развешанные на стенах всевозможные карты, схемы, диаграммы, и притом постоянно названивающих куда-то по телефону. Если бы речь шла не о капитане Рандаццо, а о каком-то другом человеке, подобное безразличие было бы приписано показной браваде или же результату воздействия успокоительных таблеток. Однако капитан не бравировал и не принимал никаких снадобий. Он просто был спокоен и как — бы в подтверждение этого улыбался. Крепкими, мускулистыми руками он держал сандвич и стакан с молоком. Вполне могло показаться, что он собирается лететь не на Марс и обратно, а куда-нибудь в Нью-Йорк или там в Рио. Если бы он стал проявлять какие-то признаки нервозности или тревоги, данный факт был бы сразу же зафиксирован двумя именитыми медиками, с почтением восседавшими поблизости от космонавта и наблюдавшими буквально за каждым его движением. Тут же стоял не менее именитый психиатр, однако блокнот, который он держал открытым, так и остался пуст, ну не фиксировать же там собственное нервозное состояние. Рандаццо был отобран из числа примерно пятидесяти добровольцев, уже имевших опыт космических полетов. В скором времени все убедились в правильности выбора: он с поразительной быстротой овладел мастерством управления (а при необходимости и ремонта) сложнейшей аппаратуры, которая должна была быть задействована в данном полете. Строжайшие медицинские и физические тесты его совершенно не беспокоили, потому как у него за плечами были четыре золотые олимпийские медали, которые он завоевал для своего маленького, но гордого народа. Свободное время капитан делил поровну между охотой на медведей — без оружия и в одиночку; выращиванием редких сортов орхидей и созданием драматургических произведений, в этом деле ему помогали знание латыни и умение слагать стихи. В довершение всего вышесказанного капитан имел репутацию галантного кавалера, правда, за несколько недель своего вынужденного почти полного одиночества он, увы, так и не смог пополнить список своих побед. «ВРЕМЯ НОЛЬ ПЛЮС ПЯТЬДЕСЯТ МИНУТ!» — прогрохотали громкоговорители. Всех, кто находился в комнате, за исключением астронавта, сковало нервное напряжение. Рандаццо же лишь улыбнулся подошедшему к нему Руководителю полета и шутливым тоном проговорил на разговорном немецком: — Очень прошу вас, не забудьте в дорогу как следует снабдить меня бифштексами, и обязательно с кровью. Ладно? Руководитель мягко улыбнулся, но так и не удостоив капитана ответом, прошел дальше. Запасы пищи, предназначавшейся для более чем трехмесячного полета, представляли собой специальным образом обработанные продукты, которые в конечном счете приобрели вид малюсеньких капсул. Однако даже в таком виде они, по мнению Руководителя, заняли слишком много места с учетом того, что ему также требовалось разместить в космическом корабле массу защитной и теплообменной аппаратуры. В данный момент Руководителя полета, однако, беспокоило обстоятельство совершенно иного свойства. Система поддержания определенного температурного режима показывала небольшое отклонение от запланированных расчетных показателей. Это был единственный блок оборудования корабля, который не прошел многомесячной предполетной проверки на стендах. Разумеется, Рандаццо вполне мог и вручную подкорректировать температуру в кабине, и все же… — Соедините меня с Уитби, — распорядился Руководитель, обращаясь к одному из своих помощников. Он смотрел в окно на расположившихся на стульях именитых сановников и маячивший за ними высоченный конус ракеты, с успешным полетом которой многие из них связывали столь большие надежды на будущее. «ВРЕМЯ НОЛЬ ПЛЮС СОРОК ПЯТЬ МИНУТ!» Слишком много всяких механических головоломок, — подумал Руководитель, прикладывая носовой платок к потному лбу. Тысячи тысяч всевозможных взаимосвязанных частей и деталей — что-то непременно должно было сорваться… — Уитби слушает. — Как дела с температурными датчиками? — спросил Руководитель чуть более резким, чем ему хотелось бы, тоном. — Кажется, все в порядке, — отозвался Уитби. — Кажется! — рявкнул Руководитель. — Да вы понимаете, что… — Он тут же взял себя в руки. Разумеется, профессор Уитби все понимал. Если температурные датчики допустят малейшее отклонение от нормы и если подведет также ручная корректировка, то капитан Рандаццо станет постепенно превращаться либо в сваренное вкрутую яйцо, либо в сосульку. — Если у вас имеются хоть какие-то сомнения, Уитби, еще есть время на доработку, — проговорил Руководитель более спокойным тоном. — По моим оценкам, температурные датчики находятся в нормальном рабочем состоянии, — прозвучал высокий, педантичный голос. — Ну что ж, хорошо, — произнес Руководитель. — Все расходуемое имущество загружено? — Все, за исключением пищи. О, одну минутку — вот идет доктор Андерс, у него что-то есть по этому поводу. Так, точно. Через две минуты это также будет закончено. — Хорошо, — снова проговорил Руководитель и передал трубку своему помощнику. Господи, как много частей и деталей, — снова подумал он. Но как только взгляд его остановился на Рандаццо, он тут же почувствовал прилив желанного оптимизма. По крайней мере, человеческий фактор в этом грандиозном проекте не подкачал. Неудивительно, что говоря об этом парне, газетчики неизменно употребляют выражение «суперкандидат». В Центре управления полетом профессор Уитби быстро прошелся карандашом по перечню вверенного его заботам оборудования. — Что это ты запаздываешь, Макс, — с легким укором проговорил он, обращаясь к высокому, сухощавому химику, который помогал двум техникам загружать в портальный лифт длинные металлические контейнеры. — Всего на восемнадцать секунд, — с подчеркнутой точностью отозвался доктор Андерс. Чуть нахмурившись, он озабоченно посмотрел на контейнеры, после чего, явно удовлетворенный, легонько хлопнул ладонью по глянцевой поверхности одного из них. — Все в порядке, — сказал он, обращаясь к технику, — грузите. Он повернулся к Уитби. — Ну что, все, пожалуй? — Это был сугубо риторический вопрос, поскольку оба мужчины прекрасно знали, что именно и в каком порядке размещено в кабине космического корабля. Уитби оторвал взгляд от списка. — Да, конечно, — пробормотал он. Под глазами у него залегли темные круги. — Ну что ж, пожалуй, и в самом деле по всему прошлись. Ладно, пойдем. Мужчины сели в поджидавший их джип и, махнув на прощание техникам, которые будут оставаться в помещении вплоть до команды «Время ноль плюс десять минут», двинулись по горячим пескам в направлении приземистых построек и расположившихся рядом с ними наблюдателей. — Все в идеале для Суперкандидата, так получается, а? — спросил доктор Андерс. Уитби бросил на него быстрый взгляд. — Супер! — и презрительно поморщился. — Возможно, в физическом плане он действительно супер, да и умом, пожалуй, тоже не подкачал, но… — Голос его затих. Доктор Андерс удивленно взметнул брови, однако Уитби больше ничего не сказал. «ВРЕМЯ НОЛЬ ПЛЮС ТРИДЦАТЬ МИНУТ!» Капитан Рандаццо зевнул и потянулся. — Время одеваться к ужину, — обронил он, заметив двух приближающихся Нобелевских лауреатов из МТИ — Массачусетского технологического института, которые принесли предназначенный специально для него ими же сконструированный скафандр. — Ну как, господа, подправили тот стежок в третьем слое? — подмигнув им, спросил капитан. Светила МТИ осклабились в ответ, однако над астронавтом тут же нависла фигура психиатра, лицо которого озарилось внезапно неподдельным интересом. — Могу я узнать, капитан, о каком стежке идет речь? — спросил он. Рандаццо изобразил на лице притворное удивление. — Да нет, это я просто так, но вы и в самом деле совсем не оставили там места. — Не оставили места? — Места для астронавта — женщины, — заявил капитан уже по-английски, не выказав ни малейшего намека на иностранный акцент. — А ведь три месяца — это долгий, очень долгий срок, вы не находите? Парни из МТИ коротко хохотнули, тогда как психиатр тотчас же сделал у себя в блокноте какую-то запись. — Пожалуй, вы, капитан, и в самом деле будете там скучать без женщины, — негромко произнес он, — на что герой предстоящего полета в тон ему угрюмо произнес: — Очень верно сказано, сэр, и я бы добавил, хотя и рискуя показаться нескромным, что им тоже будет меня недоставать. «ВРЕМЯ НОЛЬ ПЛЮС ДВАДЦАТЬ МИНУТ!» Офицер службы безопасности Фаркхар, шагавший по коридору Центра управления полетом, невольно поморщился от резкого звукового выхлопа, который вырвался из висевшего над головой динамика. Походка ничем не выдавала его состояния, хотя он был явно взволнован. Две вещи, не дававшие ему покоя, могли быть, но могли и не быть взаимосвязаны. Первое — выражение лица профессора Уитби, с которым ученый выходил из кабинета после того, как сделал последний доклад Руководителю полета. Фаркхар лишь краем глаза видел лицо профессора, однако и этого оказалось достаточно, чтобы заметить на этом лице боль и страдание. В принципе офицер был бы готов оставить данный факт без особого внимания, посчитав его всего лишь проявлением вполне естественной повышенной озабоченности за судьбу проекта, если бы не… Если бы у него до сих пор не маячил перед глазами образ той красивой женщины, которая с выражением скорби стояла на смотровой площадке, устремив полный отчаяния взгляд в сторону возвышающейся громады ракеты. Жена профессора Уитби… Существовало также и третье обстоятельство, которое, впрочем, скорее следовало бы отнести к разряду слухов. Поговаривали, что, даже находясь в условиях предусмотренной предполетной подготовкой относительной изоляции, капитан Рандаццо якобы отнюдь не отказался от своих романтических увлечений. Впрочем, по мнению Фаркхара, это являлось крайне маловероятным хотя бы по причине поистине неусыпного наблюдения, которое на протяжении последних недель велось практически за каждым шагом будущего космического героя. Фаркхар невольно поежился, услышав, как гул толпы внезапно стал перерастать в возбужденный, экзальтированный рев. Он глянул на часы: да, именно сейчас Рандаццо должен был выходить из здания и садиться в джип… Офицер просто изнывал под бременем взваленной на него ответственности, поскольку прекрасно понимал, что никогда не осмелится прямо подойти к Руководителю полета и заявить ему о своих сомнениях, сославшись в качестве аргумента на выражение лиц Уитби и его жены. И все же на душе у него определенно скребли кошки. Он уже заглядывал в свой служебный кабинет, где самым тщательным образом в который раз просмотрел досье на профессора. Как и раньше, он не смог обнаружить в нем ни малейшей подозрительной зацепки, хотя все же отметил про себя два имени, значившиеся в графе «лучшие друзья из числа сотрудников программы полета» — Макс и Ольга Андерс. Ему требовалась дополнительная информация — срочно, в максимальном объеме, а доктор Андерс и его супруга могли что-то знать и рассказать ему, если, конечно, там вообще было что-то такое, что можно было знать и о чем стоило ему рассказать. На этом пути он столкнулся с неожиданной помехой, поскольку, несмотря на все его поиски на территории космодрома, ни миссис Андерс, ни ее мужа ему так и не удалось найти. Дойдя до конца коридора, Фаркхар вошел в кабинет, на двери которого висела табличка: «Лаборатория пищевых продуктов». Его взору предстала галерея раковин и письменных столов, заваленных склянками и трубками. В помещении никого не было, однако на оклик Фаркхара почти сразу же появился доктор Андерс. — Слушаю вас? Доктор Андерс вышел из рефрижераторной, располагавшейся в дальнем конце лаборатории, и в данный момент вытирал полотенцем руки. — О мистер Фаркхар, мне сказали, что вы меня искали. — Он аккуратно и плотно прикрыл дверь оставшейся за спиной морозильной комнаты. — Вот, решил навести там чистоту, — пояснил он. — Знаете, если запустишь, то потом бывает намного труднее… — Доктор Андерс, — нетерпеливо перебил его Фаркхар, — я хотел бы задать вам вопрос сугубо личного свойства и надеюсь, что вы согласитесь ответить на него. Смею уверить вас, что у меня имеются достаточно серьезные основания спрашивать о подобных вещах. Вместо ответа доктор Андерс лишь пожал плечами. Из коридора до них донесся отголосок нового радиосообщения: «… ПЛЮС ДЕСЯТЬ МИНУТ!» Фаркхар почувствовал, что пот градом струится по его лицу. Вот, сейчас астронавта пристегивают ремнями к креслу… затем будет задраен люк, экипаж группы последнего контроля и проверки рассядется по своим джипам, после чего в течение остающихся до старта пяти минут все процессы на ракете и корабле будут происходить автоматически, по заранее составленной программе. Таким образом, если у него еще остались какие-то сомнения, то лучше не тратить время на пустые разглагольствования. — Буду говорить прямо, — сказал офицер. — Вы с женой знаете здесь Уитби лучше других. Скажите прямо: у вас есть какие-то основания считать, что миссис Уитби изменяла своему супругу с капитаном Рандаццо? Доктор Андерс задумчиво потер острый подбородок, отвернулся к окну и сцепил руки за спиной. — Насколько мне известно, — медленно проговорил он, — да. Фаркхар, не мешкая, потянулся к телефону. — Еще один вопрос, — проговорил он, одновременно набирая номер. — Уитби также знает об этом? — В этом я практически уверен. Фаркхар мысленно обратился к Богу, затем рявкнул в трубку: — Говорит Фаркхар. Немедленно разыщите профессора Уитби. Как найдете, сразу же проводите его в «Лабораторию пищевых продуктов». Он с силой бросил трубку на рычаг и приложил ладонь ко лбу. Доктор Андерс не сводил с него любопытного взгляда. — Просто не могу в это поверить, — хрипло произнес Фаркхар. — Мы же так внимательно за ним присматривали. Наблюдали, следили, можно сказать, контролировали буквально каждый его шаг… Доктора Андерса это, казалось, лишь развеселило. — А чему вы удивляетесь, мистер Фаркхар? Неужели вы сомневаетесь в том, что Суперкандидат, если ему действительно этого захочется, не в состоянии преодолеть любые ваши кордоны и посты наблюдения? — Ученый коротко рассмеялся. — Более того, так получается даже интереснее, вы не находите? Не только охмурить и соблазнить чужую жену, но и обвести вокруг пальца приставленную к тебе службу безопасности! Какой соблазн для человека, который в качестве развлечения голыми руками душит медведей! — Просто не могу в это поверить, — повторил Фаркхар, но его слова потонули в рокочущем эхе вырвавшихся из динамиков слов: «…ПЛЮС ПЯТЬ МИНУТ!» Теперь всеми процессами управляли системы автоматического контроля. Весь космический комплекс вступил в мрачное царство сплошной электроники, где холодный механический мозг нашептывал миллионы своих разлетающихся со скоростью света команд, заставляя рычаги поворачиваться, датчики подрагивать, а микроскопические дверцы наглухо захлопываться… Но даже сейчас все это еще можно было остановить. Фаркхар знал, что Руководитель полета находится сейчас в своем кабинете в Центре и напряженно поглядывает на маячившую поблизости от его пальца кнопку с яркой надписью «СТОП». Да, действительно, все это еще можно было остановить, хотя и ценой колоссальных издержек. Как только мириады тщательно подогнанных элементов и деталей начали свое движение — а они его уже начали, — подобная блокировка неминуемо выведет из строя не менее половины всех сложнейших приборов, на несколько месяцев отложит запуск ракеты и будет стоить миллионы долларов. Нет, разумеется, Фаркхар не мог на основе лишь каких-то подозрений попросить Руководителя отменить полет. Опустив голову, он яростно взирал на свои сцепленные руки и не сразу расслышал голос доктора Андерса. — Вы не можете поверить в то, что кто-то способен соблазнить верную, преданную жену, да? — спросил тот, иронично скривив губы. — Не смешите меня, Фаркхар! Этот Рандаццо отнюдь не простой смертный; он — Супер! А кроме того, да, более того, через несколько минут он отправится в беспрецедентный полет в космос, откуда может никогда не вернуться! — Доктор Андерс молитвенно сложил свои узкие ладони и склонил голову набок. — Какая женщина сможет устоять перед таким мужчиной — мужчиной, который тайком пробирается к ней, мужчиной, который уже сейчас стал легендарной личностью… Дверь в лабораторию распахнулась настежь. На пороге показался Уитби; его пепельные волосы были растрепаны. За спиной у него маячили фигуры двух сотрудников службы безопасности. Фаркхар встал. Все его тело подрагивало от возбуждения; казалось, что, задавая свой жестокий вопрос, он был совершенно не в состоянии контролировать собственные интонации. Уитби бросило в жар, затем его лицо побледнело. Он смущенно посмотрел на доктора Андерса, но тот уже снова отвернулся к окну. — Итак, да или нет? — рявкнул Фаркхар. Уитби в отчаянии развел руками. — Да, это правда, она сама сказала мне об этом вчера ночью, но мне представляется, что вас все это… Он даже поперхнулся, когда Фаркхар обеими руками схватил его за грудки. — Скажите, Уитби — вы сделали что-то… что-то… — Теперь уже сам офицер службы безопасности пребывал в таком состоянии, что речь его стала почти бессвязной. — …Что может сорвать намеченный полет, — вместо него сухо завершил фразу доктор Андерс. Уитби высвободился из объятий Фаркхара и невольно отшатнулся от него. — Я? Сорвать полет? — Он прислонился спиной к лабораторной стойке с химической посудой, и стоявшие в ней чашки — плошки тревожно задребезжали. — Да, сорвать полет — вы что-то сделали, чтобы сорвать его? — Фаркхар уже перешел на крик. Уитби закрыл глаза и устало произнес: — Вы что, с ума сошли? Вы подумали, что я могу уничтожить… — Неожиданно он рассмеялся. Все его тело было по-прежнему плотно прижато к стойке, а голова легонько касалась находившейся под ней блестящей дверцы. — Я? — Он чуть было не задохнулся от приступа болезненного веселья. — Нет… нет… я был наслышан о его репутации, да… подозревал его… но с другими женщинами, с чужими женами! — Он снова залился смехом. — Но никогда не мог предположить, что это произойдет с моей собственной! Доктор Андерс поспешно подошел к Фаркхару. — Смею вас уверить, — мягко произнес он, — этот человек не лжет. Единственный важный блок систем корабля, находившийся под его непосредственным контролем, это терморегуляторный комплекс, и… И вновь его голос потонул в оглушительном грохоте динамика, перешедшего на посекундный отсчет времени, оставшегося до старта: «ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ, ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ, ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ…» Доктору Андерсу пришлось сорваться на крик, чтобы его можно было слышать. — Фаркхар, теперь всем заправляют автоматы! Если случится какая-то неполадка, Руководитель немедленно об этом узнает! «…ПЯТЬДЕСЯТ, СОРОКДЕВЯТЬ, СОРОКВОСЕМЬ…» — На экранах мониторов отражаются абсолютно все процессы, происходящие внутри корабля и ракеты! — прокричал доктор Андерс. — Вы и сами должны об этом знать! Позвоните ему и попросите проверить! Фаркхар схватил телефонную трубку и стал дрожащей рукой набирать номер. Доктор Андерс резко отвернулся и уставился в залитый солнечным светом прямоугольник окна. «… ТРИДЦАТЬ ОДНА, ТРИДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ…» Фаркхар про себя костерил громкость космодромных репродукторов. А что, если Уитби все же солгал, как и Андерс? Они ведь могли действовать заодно… а что, если у Андерса тоже был аналогичный мотив… «… ДЕВЯТНАДЦАТЬ, ВОСЕМНАДЦАТЬ…» Наконец трубку на том конце сняли. Однако дежурный офицер связи отказался беспокоить Руководителя полета. Фаркхар сыпал проклятиями, умолял, приказывал. «ДЕСЯТЬ, ДЕВЯТЬ…» Наконец в трубке послышался рассерженный голос Руководителя. — У вас есть перед глазами показатели температурных датчиков? — прокричал Фаркхар. — Разумеется! — И все работает нормально?! «… ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ…» Теперь это был уже не голос Руководителя, а какое-то надрывное кряканье: — Конечно! Фаркхар уронил трубку, словно она стала весить не меньше тонны, и, едва она стукнулась о поверхность стола, строение, в котором они находились, легонько содрогнулось, завибрировало, а шум голосов снаружи слился в единый рев, который с каждым мгновением все более усиливался и перекатывался из стороны в сторону, словно это был громадный снежный ком. — Ушла! Поднялась! Оба сотрудника службы безопасности устремились к окну и увидели медленно поднимающийся огненный столб. Между тем трое мужчин продолжали оставаться на своих местах: Фаркхар у стола, Андерс — в пяти футах у него за спиной, Уитби — рядом с лабораторной стойкой. — Ну вот, видите, — проговорил Андерс. — Все прошло нормально. Уитби по-прежнему, казалось, всем телом вжимался в твердь стойки. — А знаете, Фаркхар, такая мысль действительно приходила мне в голову, — прошептал он. — Господь свидетель, приходила. Но я не смог этого сделать, нет, даже из-за такого… А потом он как-то разом обмяк; тело его расслабилось так мгновенно, что он едва не свалился на пол, голова упала на грудь, отчего прижимавшаяся ею до этого дверца шкафчика наполовину распахнулась. И в то же мгновение на пол, словно горох из перевернутой пачки, посыпались градом крохотные пилюли — они ударялись о голову и плечи Уитби, после чего, отскакивая, падали на пол, разбегаясь веером маленьких белых точек. Скоро едва ли не весь пол в комнате оказался усыпан ими, а из шкафчика продолжали падать все новые и новые. Фаркхар недоуменно посмотрел себе под ноги и поднял одну из капсул — на ощупь она была мягковатая, напоминающая дрожжевые таблетки. Он перевел взгляд на Уитби. Тот стоял с бледным как мел лицом и широко раскрытыми глазами глядел, но не на Фаркхара, а куда-то ему за спину. — Бог мой, Макс! — прохрипел он. Фаркхар обернулся, слыша, как за окном продолжает нарастать торжествующий рев толпы. Голос диктора, срывающийся от восторженного напряжения, не мог заглушить этот рев: «ПЕРВАЯ СТАДИЯ ПРОШЛА УСПЕШНО, ПЕРВАЯ СТАДИЯ ПРОШЛА УСПЕШНО…» Он еще раз посмотрел на мягкую капсулу, после чего перевел взгляд на доктора Андерса. Узкое лицо химика исказила странная гримаса; он спокойно улыбался, словно собираясь произнести что-то неимоверно смешное. — Это те самые… — Фаркхар широким жестом обвел рассыпанные по всей комнате бесчисленные белые точки, — … которые должны быть на корабле? Доктор Андерс скрестил руки на груди и едва заметно кивнул. — Вы хотите сказать… что умышленно загрузили в корабль пустые контейнеры. Вы хотите сказать, что там, в космосе, он умрет с голоду? — Ну что вы, — проговорил Андерс, — голодать ему не придется. Фаркхар уставился на химика. — Но если в контейнерах ничего нет… Тут вмешался Уитби. — Нет! Они не были пустыми! Их предварительно взвешивали! Они были загружены под завязку! Фаркхар покачал головой и провел ладонью по лицу, словно стараясь освободиться от внезапно пришедшей на ум мысли. — Загружены? Чем… загружены? Однако доктор Андерс лишь повторил по-прежнему спокойным; даже бесцветным тоном ту же самую фразу, которую произнес минуту назад: — Голодать ему не придется. Тяжело переставляя ноги, словно внезапно постарев на много лет, Уитби двинулся в сторону шкафчика и остановился лишь тогда, когда едва не уткнулся в него носом — идти дальше попросту было некуда. Когда он заговорил, это был еле слышный шепот, хотя прозвучавшие слова казались почти осязаемыми, словно это были густые клубы дыма. — Макс, где Ольга? Где она? Где твоя жена? Доктор Андерс ничего ему не ответил. Его бледно — голубые глаза были устремлены в окно, в сторону простиравшегося за ним чистого и ясного неба — туда, где за плотными слоями атмосферы начинался великий Космос, в котором в вечной и мирной гармонии медленно вращались безмолвные планеты. ЧАРЛЬЗ РУНЬОН Поездка к морю Энн вела машину по петляющей мексиканской дороге, тогда как Гордон мирно подремывал на соседнем сиденье под звуки музыки, которую передавало радио Уруапана. Неожиданно она ударила по тормозам, да так резко, что его кинуло к передней панели. В какое-то мгновение он уловил взглядом тень от прыжка довольно большого животного, которое в свете фар перебежало дорогу и скрылось в колючих придорожных кустах. — Ты видел эту собаку? — с трудом выдавила Энн. — Неужели у нее и в самом деле в пасти была… — Ты не ошиблась, — кивнул Гордон Фелпс, раскуривая трубку. — Человеческая голова. Интересно только, чья именно? — Гордон! Ну как ты можешь… ну как… — Просто вот так сидеть и разговаривать, да? А что мне еще остается делать? Что вообще должен делать человек в подобной ситуации? — Ну… пойти за ней, что ли! Голос женщины едва не срывался на крик, тогда как у Гордона возникло такое ощущение, будто ледяное спокойствие сковало все его члены. Если бы он был один, то, возможно, так же попался бы на крючок истерики, уже маячившей где-то на краю его сознания, но он всегда предпочитал реагировать на окружающие события несколько по-иному, нежели Энн. — Что, вот так, очертя голову броситься в заросли мескитовника? Не забывай, Энн, что эту местность не зря прозвали «Маленьким адом». Здесь на целые мили вокруг ни одной живой души не встретишь. — Но ведь кто-то же живет здесь… или жил. — Ну да, конечно, инцидент с головой можно считать подтверждением обитаемости этих мест. И если ты встретил одного человека, то обязательно встретишь и другого. Кстати, именно это-то меня и пугает. — Что ты хочешь этим сказать? — То, что человек, который отрубил эту голову, может — он махнул в сторону пыльных зарослей кустарника, которые окаймляли покрытую гравием дорогу и кое-где даже заползали на проезжую часть, — …бродить где-то поблизости, гм — да… — О! — Женщина рывком нажала на педаль акселератора, и машина, странно дернувшись, рванулась вперед, замерла, сделала еще один рывок и остановилась. Мотор заглох. — Ты забыла включить первую передачу, — заметил Гордон. — О, эта проклятая… старая… рухлядь. — Ключи на связке нервно позвякивали, пока женщина судорожно возилась с зажиганием. Наконец надрывно взвыл стартер, и машина, все так же бесконечное множество раз тормозя, двинулась вперед. — Сцепление! — проговорил Гордон. — Сцепление же надо отжать. Не забывай, что прокатные машины редко бывают с автоматической коробкой передач. — Я знаю. И пожалуйста, не приставай со своими разговорами, когда я сижу за рулем. Гордон открыл было рот, но потом снова закрыл, мотор наконец заработал. Из-под колес полетели куски гравия, зад машины занесло чуть влево и она с выматывающей душу неторопливостью все-таки покатила. Колючие ветки кустов цеплялись за передний бампер, ударяли по лобовому стеклу и скребли-иииии-сь по металлическому боку. Гордон нервно поежился, чувствуя, как от этого пронзительного звука у него сводит челюсти и отдает в позвоночник. Увы, даже после восьми лет преподавательской работы он так и не смог привыкнуть к ласкающим слух звукам царапающего по грифельной доске ногтя. Наконец передние колеса зацепились за более надежное покрытие дороги и машина стала постепенно набирать скорость, выбрасывая из-под себя клубы похожей на туман пыли. Гордон всем телом подался чуть вперед и в таком положении застыл, словно в спину ему вставили металлический стержень. Машина стала заходить на поворот, и фары высветили очередной островок росших почти сплошняком колючек. Упавшие ветки кустарника скребли железное днище, пока они ползли по высокому склону. После очередного крутого поворота они увидели расстилавшуюся внизу долину. — Если бы у нас не было этой чертовой квартиры… — задумчиво сказала Энн.. — То мы бы уже давно были на побережье. Я это знаю. Но она у нас есть, нам надо было туда заехать, и мы не… если ты не станешь сбавлять скорость на поворотах, мы вообще никогда не доберемся до отеля. — А они не могли хоть какие-то предупредительные знаки поставить?.. — Эта страна стоит на грани финансового краха, и потому ее дороги представляют собой сплошную череду поворотов и колдобин. Осторожнее, там камень! Гордон затаил дыхание, когда жена, резко крутанув руль в сторону, пыталась объехать внушительного вида валун. Звук мощного удара тут же сменился протяжным скрежетом, что-то царапало днище автомобиля. Гордон быстро взглянул на датчик количества топлива — стрелка по-прежнему стояла на месте. По крайней мере, хоть бензобак уцелел. Но теперь скрежетало что-то уже сзади машины. — Выхлопная труба, — догадался Гордон. — Что? Скрежет прекратился. Он решил не оглядываться, не хотелось расстраиваться. Машина продолжала движение, а значит, не такая уж это была серьезная поломка. Может, я за руль сяду? — Ты же сказал, что у тебя глаза устали. — Это было раньше! Осторожнее! Он непроизвольно втянул голову в плечи, когда перед ними возник торчащий из пыльных зарослей кустарника обломок толстого сука — могло показаться, что коряга пронеслась не более чем в дюйме у них над головой. Тыльной стороной запястья Гордон протер боковое стекло и выглянул наружу — антенна приемника склонилась назад и торчала сейчас под углом сорок пять градусов. — Да потише ты! Никто же за нами не гонится. Энн немного сбавила скорость. — Нет, ты только представь себе, Гордон, человеческая голова… прямо у нас под носом собака пронесла через дорогу человеческую голову, а мы даже не… я хочу сказать, что нам не надо было так поступать. — Ты хочешь вернуться? Женщина чуть помедлила с ответом. — А ты? — Но ведь здесь негде развернуться. — Ну как ты любишь под любую ситуацию подвести теоретическую базу! Гордон откинулся на спинку сиденья, вынул из нагрудного кармана коробок спичек и стал раскуривать трубку. Посмотрел в зеркальце заднего вида — сплошная пелена вылетающей из-под колес пыли, чуть подсвеченной красноватыми отблесками габаритных фонарей машины. На протяжении последних двухсот миль их сопровождала одна и та же унылая панорама — что спереди, что сзади. Вдохнув аромат трубки, он позволил себе чуточку расслабиться. — Можешь называть это теоретизированием, если хочешь. Просто местные жители, насколько мне представляется, довольно примитивны. И конфликты между собой они привыкли урегулировать довольно простым и быстрым способом — при помощи мачете. Скорее всего, это был как раз один из таких случаев. Так что пусть с ним местные власти разбираются, если, конечно, таковые здесь вообще существуют. — А если не существуют? Он постарался подавить в себе нарастающее раздражение. — Ну хорошо, давай представим себе, что мы вернулись назад и отыскали эту самую голову. И что мы с ней станем делать? Повезем с собой до самого побережья. Или остановимся у ближайшего отеля и скажем: «Вот, посмотрите, что мы нашли у дороги». Вот уж тогда местные власти обязательно отыщутся и до самого конца отпуска проходу от них не будет. А то и дольше. — Я не голову имела в виду. Я думала… об остальном теле. — Ну теперь, когда оно без головы, — пробормотал Гордон, — ему уже мало чем можно помочь. — А знаешь, мне не кажется, что это был именно он, я имею в виду именно мужчина. — Ведь голова была вся в пыли. Ты что и пол смогла установить? — У нее были длинные волосы… — В наше время это еще ни о чем не говорит. — …и еще серьга — знаешь, такая жадеитовая подвеска с петелькой из медной проволоки, которая проходит насквозь. — Ты просто фантазируешь, моя дорогая. — Я? Нет, я знаю, о чем говорю. Более того, мне показалось, что это была белая женщина. — А сколько веснушек у нее на носу, ты не подсчитала? — Знаешь, мне не очень хочется шутить по такому поводу. — Мне тоже. Ну так что, возвращаемся? Нет, не возвращаемся, потому что здесь нет места для разворота, да и вообще, мы просто не отыщем то самое место. Мы уже полсотни долин пересекли, и мне они все кажутся на одно лицо. Кроме того, не уверен, что для подобных маневров нам хватит бензина. Понятия не имею, сколько миль вообще еще можно будет проехать на этом драндулете. — Ты как-то сказал мне, что если у человека находится сразу несколько оправданий, значит, на самом деле у него нет ни одного. — О’кей, значит, у меня вообще нет никакого оправдания. Но назад мы не вернемся! — Он яростно закусил мундштук и снова полез за спичками. — Вот доберемся до отеля, там и будем заниматься всевозможными выяснениями. Если окажется, что объявлен розыск какого-то человека, сразу же сообщим им о голове. В противном же случае молчание — золото. Ты согласна? — А что, если это случилось совсем недавно? Ведь в таком случае вообще не будет никакого розыска. — Прошу тебя предоставить мне возможность вести подобные переговоры. Но сначала давай до отеля доберемся. Можешь ты оказать мне такую услугу? — Ничего другого мне не остается — я же не знаю их языка. Гордон понимал, что на лучшее он мог и не рассчитывать. Жена всегда любила оставлять свое мнение недосказанным, так что если впоследствии выяснится, что он оказался не прав, всегда можно будет заявить о своих былых сомнениях. На кого мы вообще сейчас похожи-то? На пару индейцев, что ли? Как в том старом анекдоте: мужчина с женщиной приезжают в отель, хотят снять номер, а портье спрашивает, сделали ли они предварительный заказ… Слишком много мыслей… Напряженных мыслей… И все лишь для того, чтобы забыть про то кошмарное видение на дороге. Сейчас Гордону уже хотелось, чтобы они тогда остановились, он бы вышел из машины, поднял с земли окровавленную голову, заглянул в ее глаза и произнес: «Синтия, дорогая, кто же это учудил с тобой такое?» Энн никогда бы этого не поняла. Даже не захотела бы понять. Совершенно неприспособлена к жестоким реалиям современной жизни. Все существование — сплошная беготня по кругу: дом — школа — церковь — семья. Не жизнь, а прямо игра в салочки — хлопнул последнего по спине, остановился, довольный собой, и тут подходит к тебе сам Господь Бог и жмет руку, поздравляя с победой… Впрочем, он вынужден был признать, что из обширного (как ему казалось сейчас, оглядываясь назад) списка подходящих девушек выбрал именно ее лишь потому, что у Энн всегда были аккуратно обернуты учебники и она никогда не опаздывала на занятия. Сам же он всегда был неповоротливым неряхой. С другой стороны, контрасты всегда притягивали Гордона. Черное — белое, синоним — антоним. Она была высокая, стройная и гибкая пепельная блондинка; он же — коренастый и черноволосый. Женясь на ней, он воображал себе некое уравновешенное, сбалансированное супружество, в худшем случае — постоянное перетягивание каната, в середине которого маячило нечто, именуемое «авторитетом»; и все же вся его неуемная жажда наслаждений не стоила и выеденного яйца по сравнению с ее терпеливой логикой. Решение любой жизненной проблемы могло быть либо возвышенным, либо примитивно заземленным для Гордона, зато Энн твердо стояла обеими ногами на грешной земле. Взять хотя бы ежегодный отпуск. «Лето можно будет использовать для каких-то случайных заработков, а раз в семь лет уходить в творческий отпуск…» — так решил Гордон. Однако каждое лето он снова и снова ремонтировал их дом, а первый же «творческий отпуск» был потрачен на строительство домика на берегу озера. Внезапный скрежет послышался откуда-то со стороны левого заднего колеса. Несколько мгновений Гордон напряженно вслушивался, но потом решил, что, скорее всего, бампер за что-то задел и вообще, вряд ли они серьезно рискуют застрять в этой Богом покинутой местности. В машине было жарко, душно, но окна открывать все равно было нельзя — пыль, проникающая внутрь, мельчайшая, похожая на пудру, она просачивалась в узкие зазоры окон и дверей. Гордон чувствовал, как она забивает ему нос, сухой, горьковато — щелочной коркой покрывает потрескавшиеся губы. Гордон закрыл глаза и попытался представить себе стоящий на берегу моря отель, каким ему описал его Норваль: зеленые лужайки, громадный плавательный бассейн, залитые солнцем балконы и… низкие, очень низкие цены абсолютно на все. Но на ум то и дело приходили мысли о той самой голове и о том, как аккуратно был сделан разрез, проходивший как раз под кадыком… Машина дернулась, резко подскочила, снова грохнулась оземь, отчего Гордон с силой лязгнул зубами. С пола поднялось облачко пыли. Выглянув в окно, он увидел, что они пересекали высохший ручей — один из множества попавшихся за последние семь часов на их пути. — Гордон… Повернувшись, он увидел круглые стекла очков Энн, в которых отражался свет фар. Спрятавшиеся за ними глаза были распахнуты широко, тревожно. — Что случилось? — спросил он. — Там, под кустом… я увидела чью-то ногу… или… Он почувствовал, как сердце словно остановилось, а потом забилось с удвоенной быстротой. — Где? — Когда мы только начинали переезжать через ручей. — Что же ты не остановилась? — Сама не знаю. — А может, это просто корень какого-нибудь дерева? — Я видела ногу! — О черт! Ну ладно, не будем спорить. Останови машину и начни сдавать назад. — Я не могу! Я даже на нашей собственной не могу ехать задним ходом, а тем более на этой развалюхе. — Ну что, ты хочешь, чтобы я сел за руль? — Я хочу лишь одного, чтобы мы как можно скорее добрались до места. Я не хочу сдавать назад, не хочу разворачиваться, вообще ничего не хочу. Я хочу лишь убраться куда-нибудь подальше… с этой… дороги! «Так зачем же ты мне тогда сказала про эту ногу?» — подумал он, но решил промолчать. Сейчас Энн казалась ему маленькой девочкой, готовой в любую минуту разреветься. Да и сам он тоже, откровенно говоря, нервничал. В этом месте ветки деревьев образовали сплошной колючий коридор, зажав их машину с двух сторон. Вперед тоже было видно ярдов на двадцать, не больше. Когда машина стала заходить на поворот, Гордон затаил дыхание, готовый в любой момент увидеть ацтекского священника, который сжимает в руках окровавленный нож из вулканического стекла и вырезает сердце из обезглавленного тела… Что и говорить, жутковатое видение… Он невольно напрягся, когда мотор закашлял, зачихал, затем перешел на натужное рычание — они как раз подъезжали к крутому берегу ручья. Его взгляд невольно упал на стрелку датчика бензобака: стрелка застыла на нуле. Таким образом, вопрос о возвращении решился сам собой. Впрочем, как и о дальнейшем продвижении вперед, хотя в глубине души он надеялся на то, что бензина в баке все же больше, чем показывает датчик, просто крутизна склона слила все остатки жидкости к заднему краю… Из его груди вырвался вздох облегчения, когда машина наконец выкарабкалась на вершину оврага и чуть накренилась перед началом очередной ложбины. Стрелка датчика соскользнула с нуля и остановилась на одной восьмой бака. Через минуту послышался голос Энн. — Пожалуй, ты был прав. Скорее всего, это лишь какая-то кривая коряга. Он внезапно насторожился. — Понятно. А голова? — Ну… кокосовый орех. — А может, тыква? В одной сказке журавлю с неба показалось, что он видит голову, а на самом деле это оказалась тыква. — Несколько секунд полной тишины, лишь слышны удары сердец. — Здесь не растут тыквы. — Кокосы, кстати, тоже. — Но ведь грузовики-то у них есть. Он мог свалиться с грузовика. — А волосы откуда на нем появились? — На кокосах есть волосы — что-то вроде того. — Жадеитовые серьги тоже? — О Гордон, прошу тебя, ради Бога!.. Мы что, весь отпуск будем пережевывать одно и то же? — Как знать, может, это меньшее из двух зол. — Что ты хочешь этим сказать? — Ничего. — Он взял в рот трубку и стиснул зубами мундштук. Заявление Энн насчет того, что она не видела ногу, убедило Гордона в том, что на самом деле она ее все же видела и сейчас была настолько потрясена увиденным, что хотела во что бы то ни стало уйти от жуткой реальности этих сменяющих друг друга открытий. Что же до его ремарки насчет меньшего из двух зол, то он хотел сказать лишь то, что с превеликим удовольствием сидел бы сейчас в комфортабельном номере отеля и пережевывал бы подробности этой интригующей тайны. Больше же всего его страшила неожиданная развязка. У него возникло такое ощущение, будто голова стала всего лишь своего рода началом целой вереницы событий, подобно тому, как первый удар грома предвещает надвигающийся ливень… И вот они приближались к еще одному треклятому оврагу. Чуть вдалеке на фоне растрескавшегося от времени базальтового дна Гордон разглядел какой-то предмет, показавшийся ему кривой корягой, отходящей от одного из гладкоствольных эвкалиптов, которые в изобилии произрастали вдоль русел пересыхающих ручьев и речушек. По крайней мере, он надеялся на то, что так оно и есть. Даже когда машина пересекала высохшее русло, он продолжал грызть мундштук трубки и молча молиться о том, чтобы острый угол в середине сука на самом деле не оказался локтевым или коленным суставом человеческой конечности… и чтобы эти согнутые отростки являлись всего лишь короткими корешками дерева, хотя их и было ровно пять… Энн резко крутанула руль, чтобы не наехать на странный предмет, покрытый белесым налетом дорожной пыли. И в этот самый момент он отчетливо разглядел его. Гордон сделал глубокий вдох, после чего медленно выпустил воздух. Неожиданно он почувствовал, что напряжение последних минут как-то разом спало, просто это стало для него концом самообмана, завершением всех сомнений, встречей с действительностью, с которой можно было… нужно было иметь дело. Все — больше никаких догадок и раздумий, никаких игр с реальностью… — Энн, останови машину. Вместо этого она, напротив, поддала газу. Взглянув на жену, он увидел ее, сидящую неподвижно и прямо, с опущенными глазами и плотно сжатыми губами. — Энн… — Он легонько коснулся ее плеча, тут же ощутив напряженные мускулы. Потом потянулся вперед и повернул ключ в замке зажигания. Мотор заглох, но женщина, похоже, этого даже не заметила и продолжала давить на акселератор до тех пор, пока машина не встала посередине дороги. — Энн, надо возвращаться. — Нет! — Она ухватилась за ключи, но Гордон перехватил ее запястье и держал так, чуть поглаживая другой рукой, до тех пор, пока женщина не ослабила хватку. Наконец ее кулак разжался, и она опустила подрагивающую руку в его ладонь… — Энн, это и в самом деле была человеческая рука. И ты тоже ее видела, так ведь? — Да, — слабо, почти неслышно проговорила она. — Ну так что же?.. — Гордон, ты с самого начала был прав. Нам не следует впутываться в эту историю. — Я с самого начала был не прав. Мы уже в нее впутались. Как ни прискорбно, но это именно так. Нет, ты подожди, прежде чем спорить, подумай. Сколько по этой дороге проходит машин? За ночь одна, две, три? Те люди на бензозаправочной станции, которые ремонтировали наше колесо — они знают, что мы поехали именно этой дорогой. Съехать на какую-то другую дорогу с нее нельзя, она ведет от перекрестка прямо до отеля на побережье. Так, а теперь представь, что тот, кто едет следом за нами, увидит эту руку — что он подумает? Увязав в мозгу самые элементарные вещи, он без труда поймет, что мы были последними, кто проезжал здесь перед ним. И тогда нас обязательно спросят: «Скажите, вы видели лежащую у дороги руку? Почему же вы ее не подобрали? Почему не сообщили куда следует?» Гордон говорил со спокойной убежденностью в голосе, словно проводил занятие в своем классе. В некотором смысле он чувствовал себя полностью оторванным ото всего этого, как если бы стоял, обдуваемый прохладными ветрами, на вершине высокой горы и взирал на суетящееся где-то далеко внизу человечество. — Но ты бы мог вернуться назад и забросить ее подальше в кусты, — заметила жена. — И таким образом оказался бы повинен в сокрытии вещественного доказательства преступления. — А откуда ты знаешь, что это было преступление? — Сомневаюсь, что даже в Мексике расчленение трупов является повсеместной и полностью узаконенной практикой. — Но кто об этом узнает-то? — Главное, что мы с тобой будем об этом знать. — Ну моя совесть с этим как-нибудь справится. — Речь идет не о совести. Это… — Гордон принялся лихорадочно подбирать слова, чтобы наиболее точно выразить мысль, которая, в общем-то, была весьма проста. — Это вопрос ответственности, — наконец проговорил он. — А это что, наша с тобой ответственность? — Боюсь, что так. — А я не согласна. Это не наша страна, здесь живут не наши люди, и мы даже не знаем их яз… Он протянул руку поверх ее головы и нажал на выключатель. От неожиданно накрывшего их мрака у Энн даже перехватило дыхание. — Гордон, что ты делаешь? — Верь мне, Энн. — Он открыл бардачок и вынул из него фонарь. Затем открыл дверь и вышел из машины, чуть задержавшись возле нее, чтобы глаза успели привыкнуть к темноте. Росшее у него над головой на самом краю склона корявое дерево тянуло к небу свои скрюченные пальцы, мрачно чернеющие на фоне едва просвечивавшего темно — синего горизонта. Звезды казались необычно яркими, словно по другую сторону плотного, но основательно продырявленного небесного бархатного покрывала кто-то запалил ослепительно — белый костер. Гордон подошел к багажнику машины и посмотрел на белесую полоску гравия. Все оставалось неподвижным. Потом прислушался — внимательно, пока тело от напряженной позы не стала сводить судорога, но так ничего и не услышал. Нормально ли это? Кажется, он где-то читал, что отсутствие ночных звуков свидетельствует о приближении крадущегося хищника. Осторожно, стараясь не издавать ни малейшего звука, Гордон открыл крышку багажника. Тусклый желтоватый луч выхватил край джутового мешка и гаечный ключ. Столь же бесшумно он закрыл багажник и подошел к окну машины. Энн опустила стекло, и он протянул ей ключ. — Вот, держи в руке, так, на всякий случай. Холодные, влажные пальцы женщины прикоснулись к его руке. Он взял ее ладонь в свою, стиснул и держал так до тех пор, пока не почувствовал ответного пожатия — поначалу слабого, но затем столь же крепкого, почти отчаянно жесткого. — Ну, давай, Гордон. Он мягко высвободил свою руку. — Подними стекло и закрой все двери. Я скоро вернусь. Его шаги по покрытой гравием дороге звучали неестественно громко, почти неприлично, как если бы кто-то на похоронах жевал хрустящий картофель. Гордон подумал о том, как глупо, неоправданно глупо пешим ходом отмерить все то расстояние, которое они только что миновали на колесах. Ему показалось, будто шагал он очень долго. Может, он часом промахнулся? Нет, дорога все еще шла под уклон, и значит, до самого русла он еще не добрался. В какой-то момент он даже поймал себя на мысли о том, чтобы вернуться и проехать это расстояние на машине, ему никак не нравилась идея оставлять Энн одну. Женщина и так натерпелась страху, а теперь и вовсе осталась одна-одинешенька в полной темноте, в незнакомом, страшно пугающем месте. Но ведь ты, Фелпс, тоже не песни веселые распеваешь. В красновато-желтом свете фонаря рука показалась ему неестественно блестящей, чуть ли не сверкающей. Судорожно сжатая кисть вызвала в его сознании картину отчаянной, яростной схватки не на жизнь, а насмерть. А может, под ногтями остались кусочки кожи, крови или крохотные ворсинки ткани, которые могут помочь в поисках преступника? Впрочем, пусть об этом полиция заботится. Он уже наклонился, чтобы поднять зловещий предмет, как вдруг выпрямился и прислушался: откуда-то из-за скалистого гребня доносился звук натужно работающего мотора, вечернюю мглу разрядил свет мощных фар — но ведь его машина стоит как раз посередине дороги. Надо было что-то делать. Несколько секунд он стоял в раздумье. Броситься назад, а эту чертову руку оставить здесь? Нет, он должен подобрать ее… Гордон накинул на обрубок мешок, осторожно поднял его, затем выключил фонарь и поспешно зашагал назад к машине. Он невольно подивился тому, какой тяжелой оказалась эта рука, впрочем, ему ведь раньше никогда не приходилось носить отдельные части человеческого тела. Грузовик взобрался на кромку каменистого хребта. Сдвоенный луч фар устремился в низину и насквозь пронзил машину Гордона, обозначив силуэт сидящей за рулем Энн. Он перешел на бег и, достигнув цели, резко рванул на себя ручку дверцы, после чего швырнул мешок на пол заднего сиденья. — Смываемся, быстро! Энн сдвинулась в сторону, он скользнул на сиденье водителя. Свет надвигающихся фар ослеплял Гордона. Пошарив рукой, он ухватился за ключ стартера, мотор кашлянул и замер. Черт бы побрал эти прокатные машины! Почему он не поехал на своей собственной? Не был уверен, что по пути сможет заправиться бензином? В таком случае надо было на самолете долететь до Гвадалахары и уже там взять машину, как советовал Норваль… Черт бы тебя побрал, Норваль. Мотор продолжал кашлять, и Гордон рывком включил фары. Надвигающийся свет не померк, не шелохнулся, а все так же продолжал полыхать, подобно паре ослепляющих солнц. Громада грузовика остановилась настолько близко от них, что он мог ощутить горячее тепло фар, буквально обжигавшее глаза. — Они перегородили нам дорогу, — сказала Энн таким тоном, каким бы сообщила ему о том, что у него нитка на рукаве вытянулась. Гордон включил заднюю передачу и, перекинув руку через спинку соседнего сиденья, посмотрел назад, но кроме двух вращающихся зеленых дисков на сверкающем красном фоне, так ничего и не увидел. Он и в самом деле ослеп, не хуже крота. Нет, таким образом он только в кювет заедет… Это был красный грузовик, установленный на массивных, крепких амортизаторах. Спереди поблескивала хромированная решетка радиатора, под которой проходил выкрашенный небесно — голубой краской бампер с начертанными на нем словами EL TORO DEL CAMINO. Бык-на-дороге. Символ агрессии, который также олицетворяла внешность выбравшегося из кабины человека. На вид он… невысокий, но коренастый и приземистый, словно пень, оставшийся от могучего дерева. На нем были заляпанные маслом штаны защитного цвета и нижняя рубашка — некогда белая, а сейчас основательно запачканная пятнами смешанного с пылью бензина и прочей грязи. Могучую шею украшал также запылившийся ярко — красный в горошек платок «бандана». Поросшие щетиной щеки растянулись в широкой улыбке, при этом Гордон невольно вспомнил мексиканского бандита из «Сокровищ Сьерра-Мадры»… — Дай-ка мне тот гаечный ключ, — сказал он жене, протягивая руку. Ощутив в ладони прохладную твердь металла, он решил, что его лучшей обороной должна стать яростная, безжалостная атака. И все же он понимал, что его цивилизованные рефлексы неизбежно породят какие-то сомнения, неуклюжесть и скованность движений… — У него револьвер, — заметила Энн все тем же ровным, бесцветным тоном. Гордон тоже увидел оружие, в тот самый момент, когда водитель повернулся, чтобы заговорить с кем-то в кабине; это был уродливый, отливающий голубоватой сталью крупнокалиберный револьвер, укрепленный на ремне непосредственно над задним карманом. Мужчина подтянул штаны и направился в сторону их машины. — Ты только не говори ничего, — сказал Гордон. — Я попытаюсь как-нибудь прорваться мимо них. Водитель остановился рядом с дверью; его осклабившееся лицо маячило в нескольких дюймах от стекла. Энергично жестикулируя руками, он секунд двадцать тараторил на испанском. — Ты что-нибудь понял? — спросила Энн. — Слишком быстро. К тому же он говорит на каком-то местном диалекте. — Гордон приоткрыл ветровое стекло и сказал через узкую щель: — No entiendo. — Muneca? — спросил мужчина и умолк, подняв брови и явно ожидая ответа. — Мипеса? Гордон покачал головой. — Не понимаю. Americano. — A… Americano! — Мужчина наклонился и прижал нос к стеклу. — Si, Americano. — Он — отступил на шаг, поднял руку, пошевелил пальцами и побежал куда-то за грузовик. — Он нам что, пожелал счастливого пути? — спросила Энн. — Я думаю, он попросил нас подождать. — А что нам еще остается делать?.. Гордон увидел, как водитель появился из-за грузовика, держа под мышкой громоздкий, но какой-то нелепо усеченный предмет. Едва взглянув на него в свете мощных фар, Энн судорожно сглотнула воздух. Гордон также увидел обнаженное, обезглавленное, лишенное рук и ног женское туловище и подумал: «Этого просто не может быть; мы просто выехали из реального мира и оказались в каком-то кошмаре…» На гладких грудях совершенно не было сосков, округлый, лоснящийся живот оказался без пупка, да и угловатый участок тела между обрубленными бедрами также представлял собой всего лишь поблескивающий и чуть выпуклый кусок пластмассы… — Гордон, это что… манекен? Гордон не мог произнести ни слова и только сделал долгий, протяжный выдох. Лишь тогда он понял, в каком диком напряжении находился все это время. Все мускулы как-то разом ослабли, спина приобрела обычную сутулость. Ему вдруг стало дико, до нелепого смешно. Водитель стоял в свете фар грузовика и знаками объяснял, как их находившаяся в кузове кукла распалась на части и как эти самые части одна за другой попадали за борт. Гордон потянулся за спинку сиденья и схватил завернутый в мешковину предмет… Но тут же неподвижно замер, увидев, как водитель снова подошел к его стеклу. — На visto alguna parte? La cabeza? Cabeza? — Затем он сжал виски руками и стал поворачивать голову из стороны в сторону. — Cabeza! — Он хочет узнать, что случилось с головой, — сказала Энн. — Я знаю. Сиди тихо. — Гордон приблизил лицо к приоткрытому ветровому стеклу и сказал: — Собака ее забрала. Собака. Как будет по-испански собака? Перро. Перро. Водитель покачал головой; вид у него был явно озадаченный. — Гав! Гав! — сымитировал собачий лай Гордон. — Ah… perro, si. Gracias. Muchisimas gracias! Водитель снова осклабился, отсалютовал рукой, после чего подбежал к грузовику и забрался в машину. Через несколько секунд мотор взревел и зад мощной машины врезался в хрустнувшие под его натиском заросли кустарника. Когда Гордон проезжал мимо, он напоследок махнул ему рукой. До тех самых пор, пока машина не взобралась на гребень холма, ни один из них не произнес ни слова. Теперь дорога тянулась прямая как стрела, и ни холмы, ни повороты не встречались на их пути к побережью. На подернутой легкой зыбью поверхности моря отражался серебристый лунный свет. Справа показались всполохи огней, которые должны были обозначать гостиничный комплекс. Странный звук вывел Гордона из состояния расслабленности. — Ты смеешься или плачешь? — И то и другое. — Ты считаешь, что я вел себя глупо? — Отнюдь. Ты держался как раз молодцом, пусть даже угроза оказалась ненастоящей. И правильно сделал, что остановился. Можешь себе представить, что бы было, если бы мы продолжали ехать дальше? Ведь тогда нас всю жизнь мучали бы кошмары… Женщина трещала без умолку, даже не делая перерывов, чтобы сделать вдох, тоже своеобразная форма снятия напряжения. — …Но ты только представь себе, какие дикие предположения мы с тобой только ни делали! Что все необъяснимые смерти являются результатом убийства, что все иностранцы — сплошь злодеи. И все же одной вещи я до сих пор не понимаю. — Чего именно? — Почему ты не отдал этому милому мексиканцу ту руку? Гордон потянулся назад и схватил лежавший на полу мешок. — Это еще одно предположение, которое мы можем сделать в отношении иностранцев, — сказал он. — А именно, что сколь бы хитры они ни были, им все равно недостанет ума придумать по-настоящему хитрую уловку, под прикрытием того, что они собирают части от манекена, искать человеческий труп! Он ухватил руку пониже локтя, чтобы не испачкаться о насквозь промокший за столько времени край мешковины. — Эта рука — настоящая. Уже позже Гордон понял, что не стоило ему класть мешок на колени жене, но он всегда был немного тугодумом. ДЖОН КИФОВЕР Прилепи к стене улыбку Теперь уже ничто на свете не могло помешать его глазам взмыть в вышину, на многие сотни метров гордо вознестись над землей и устремить победный взгляд на окна того самого дома, куда он в данный момент направлялся. И на то была своя причина — ведь в тот самый момент, пока он шел по улице, за теми окнами той самой комнаты находилось что-то такое, что прежде оставалось вне пределов его даже самых смелых мечтаний, и своей прелестью и волшебством намного превосходило любую из красовавшихся на стене квартиры улыбок. Надвигающиеся сумерки подползали к нему со всех сторон и, спускаясь по склону холма, он почти перешел на бег, давно миновав и сверкающие воды залива Монтэррей, и приютившийся на его берегу ресторан «Кеннери-роу», в котором ему была отведена скромная должность мойщика посуды. Отдраив последнюю сковородку, отчистив ее от следов жирного нагара и вымыв последнюю кастрюлю, он выключил исторгавшую клубы пара струю воды, пару раз неопределенно помахал над головой рукой — просто так, делая на прощание общий «привет», — чуть поднял голову и даже изобразил на лице некое подобие улыбки. А потом устремился прочь из ненавистной ему жаркой и сырой кухни, оставляя поварам и прочей обслуге возможность поломать голову над причинами его столь неожиданной перемены. А перемена и в самом деле была резкая. Прежде Добби никогда не имел привычки кому-то махать рукой, и тем более отрывать взгляд от раковины или пола. Чего не было, того не было, и впервые окружающие обратили внимание на подобные вещи примерно неделю назад. Ну, а что касается улыбок, то тут дело было яснее ясного — улыбаться Добби вообще не умел. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Всем этим людям и в голову не могло прийти, что теперь он стал обладателем своей тайны, материальное воплощение которой лишь недавно обосновалось в его каморке, но в будущем могло самым серьезным образом изменить всю его жизнь. Звалась эта тайна так, как она того и заслуживала — Пегги-Энн, — и его отнюдь не смущало то обстоятельство, что она была ненастоящая. В этом районе города буквально каждый знал Добби — долговязого, худого мужчину, одетого в неизменные синие джинсы, который всегда бродил с опущенной головой и ежедневно совершал ходки между своей квартирой и рестораном, где его ожидали не белизна накрахмаленных простыней и изысканность яств, а горы немытой посуды. И в самом деле, Добби практически никогда не устремлял взгляда ввысь или хотя бы вперед, стараясь ограничивать зону обзора уличным тротуаром или кухонной мойкой, и потому прямо в лицо ему, по мнению соседей-шутников, могли заглянуть лишь грязные тарелки, сковороды, да побитые носки собственных башмаков. Ходил он всегда сильно ссутулившись, и хотя никакого горба за спиной не было и в помине, редко кто из соседей называл его иначе кроме как «Горбун с Кеннери-роу». При этом он отнюдь не блистал красотой; более того, лицо его можно было скорее назвать даже отталкивающим. Впрочем, едва ли следовало винить в этом его самого — просто когда-то, в далеком детстве, на плите в кухне их дома стояла кастрюля с кипящей водой, и Добби, тогда еще совсем крохотному мальчугану, очень захотелось посмотреть, что там, внутри, булькает… Короче говоря, и лицо, и вся его голова оказались залиты крутым кипятком. Он до сих пор помнил тот свой истошный вопль… Много воды утекло после того трагического происшествия, однако загладиться смогли лишь жуткие воспоминания о случившемся, тогда как рубцы и шрамы остались. Подобно монолитным, жестким заплатам они прошлись по лицу молодого человека, словно спеленав, стянув его, и еще задолго до своего приближающегося тридцатилетия он навсегда распростился с мечтой изобразить на своем лице хотя бы какое-то подобие настоящей улыбки. Прежде у него существовало по крайней мере слабое, робкое желание, намерение хотя бы попытаться улыбнуться — тогда он изо всех сил напрягал мышцы лица, отчаянно тужился, но всякий раз вместо заветной улыбки на лице появлялось что-то ужасное — такое, отчего находящимся поблизости людям хотелось сразу же повернуться и куда-то поспешно уйти. Разумеется, все они искренне жалели несчастного Добби… и все же не стремились задержаться в его обществе. Отлично понимали люди и то, почему он постоянно сутулится при ходьбе и предпочитает день — деньской стоять над раковиной ресторанной мойки — в конце концов, ему и самому было не особенно приятно смотреть на окружавших его людей. Лишь в одном, пожалуй, Добби повезло, хоть немного, но повезло — после того увечья у него напрочь исчезла потребность ежедневно бриться. И это, кстати, также было предметов нескончаемых пересудов района Кеннери-роу. Проблем же оставалось гораздо больше, причем большинство их тем или иным образом вращались вокруг того же общения с Добби. Получалось так, что ни знакомым людям, ни самому ему не доставляло ни малейшего удовольствия вступать в контакт друг с другом, и если кто и пытался, что называется, в одностороннем порядке улыбнуться молодому человеку, то делал это как-то поспешно, мельком, походя, на какую-то долю мгновения, а к этому, естественно, нельзя было относиться серьезно. Итог же оказывался более, чем грустным: Добби не улыбался сам и ему не улыбались другие, и потому со временем он прекратил подобные попытки даже в тех случаях, когда оставался наедине с самим собой, стоя у себя в квартире перед висевшим на стене зеркалом. Однажды он обратил внимание на то, какие яркие, широкие и даже веселые улыбки запечатлены на лицах людей, чьи фотографии помещены на страницах иллюстрированных журналов. Много вечеров провел Добби, сидя в своей каморке и листая глянцевые страницы — он искренне любовался этими лицами, их улыбками. Но при этом так ни разу и не попытался улыбнуться в ответ — почему-то ему казалось, что делать этого не стоит… И вот как-то раз в голову ему пришла озорная мысль. Взяв ножницы, он принялся вырезать из журналов наиболее полюбившиеся ему улыбки и складывать их — «свои» улыбки — в небольшие картонные коробочки, причем каждую вырезку он накрывал аккуратным куском розовой бумаги, словно это были не просто клочки бумаги, а настоящие рождественские открытки. При этом Добби казалось, что вырезая все эти улыбки и складывая их в отдельное место, он словно становился их владельцем, обретал над ними права собственника; с этих пор они принадлежали одному лишь ему — подобно тому, как все нормальные люди являлись полноправными владельцами своих собственных улыбок. Ни одна живая душа на свете, конечно же, не знала об этой его забаве — просто ему казалось, что делать этого также не следует. Хватает уже того, — думал он, — что все кругом считают тебя уродом, однако дела его будут совсем уже плохи, если за ним к тому же закрепится репутация полоумного. Прошло около двух месяцев и однажды Добби пришла в голову еще одна мысль, показавшаяся ему весьма интересной и, более того, вполне осуществимой. В конце концов, почему он должен ограничивать себя тем, чтобы хранить все свои бесценные улыбки в запертых коробках, когда вполне можно сделать так, что они станут для него источником постоянной, каждодневной радости, и он сможет наслаждаться ими всякий раз, как только ступит через порог своего жилища. Даже не удосужившись испросить разрешения квартирной хозяйки, он обклеил все стены своего жилья припасенными улыбками — большими и маленькими, цветными и черно-белыми, раздельными и наслаивающимися друг на друга. Между ними даже попалась одна фотография «улыбающейся» лошади. Теперь его со всех сторон окружали улыбки — они покрывали буквально все пространство стен его скромной обители. Настоящее празднество, буйный карнавал улыбок. И лишь сам Добби по-прежнему не улыбался им в ответ, поскольку все так же считал, что делать этого не следует. Нехорошо это. Но вот как-то раз к нему «в гости» все же напросилась его квартирная хозяйка. Едва увидев, во что превратились стены ее благопристойной квартиры, дородная матрона прямо-таки заполыхала густым румянцем благородного негодования. Это была весьма массивная особа, намного более тяжеловесная, чем тщедушный Добби, раза в два старше его, рано овдовевшая, основательно потрепавшая себе нервы и от этого, как ему казалось, любившая изводить также и других людей. Немудрено, что Добби ее где-то даже побаивался и давно бы уже сменил квартиру, однако хозяйка брала с него весьма умеренную арендную плату, сама производила уборку в квартире, и где-то вскоре после того, как он поселился в ней, даже попыталась было пару раз изобразить на своем лице улыбку. Правда, вскоре у нее окончательно пропало желание повторять подобные потуги, и ее поведение ни в чем не стало отличаться от того, как вели себя все окружавшие Добби люди: она старалась как можно скорее прошмыгнуть мимо него и по возможности не встречаться с ним взглядом. — Знаете, Добби, — проговорила она во время того визита в его каморку, — я не хочу, чтобы вы портили мои обои своими бумажками. — Да-да, именно так и сказала: «бумажками», и Добби даже покоробило, как она отозвалась о его улыбках. Впрочем, выхода у него не было, так что пришлось исполнить волю квартирной хозяйки, хотя он и постарался снять улыбки как можно аккуратнее, чтобы, не дай Бог, не повредить, не порвать хотя бы одну. Разумеется, избежать этого удалось далеко не всегда, но те, которые все же уцелели, он снова старательно разложил по коробкам. На душе у него кошки скребли, пока он ползал вдоль стен и отклеивал свои улыбки; настроение совсем испортилось и после того случая он уж наверняка сменил бы жилье, но… но другой квартиры у него на примете не было. Эта же, какая-никакая, все-таки являлась его домом; у всех нормальных людей был свой дом и ему тоже не хотелось даже на время оставаться без крыши над головой. Так уж ли намного он был хуже других? И все же даже после того, как стены квартиры лишились столь милых его сердцу улыбок, Добби продолжал машинально останавливаться у мусорных ящиков, выискивая взглядами выброшенные журналы с яркими, красочными иллюстрациями, плакаты и тому подобные вещи. Идя с работы, он неспешно заглядывал чуть ли не в каждую урну и потому лишь запоздно добирался до своего скромного жилья в старом, основательно обветшалом доме, в котором лишь с большим трудом можно было подметить следы некогда присущего ему викторианского стиля. И вот однажды, по привычке неспешно возвращаясь домой, Добби выхватил взглядом человеческий манекен, выброшенный на помойку позади универмага на Лайтхауз Авеню. Первым делом он обратил внимание на улыбку. Пенопластовая кукла выглядывала из-под крышки просторного и глубокого мусорного контейнера и призывно улыбалась ему. Добби подошел ближе, остановился и стал пристально всматриваться в ее лицо, тогда как она также не отрывала от него своего взгляда и своей улыбки, не пытаясь ни опустить глаза, ни отвернуться, ни юркнуть куда-то в сторону по примеру остальных людей. — Привет, — негромко проговорил Добби, решив немного позабавиться с новой знакомой. К собственному недоумению он поймал себя на мысли о том, что также улыбается ей, и хотя ему было прекрасно известно, что настоящая улыбка оставалась для него уделом бесплодных мечтаний, она и после этого не отвернулась, не спряталась и не удалилась прочь. Действительно, она по-прежнему улыбалась ему — улыбалась, улыбалась, улыбалась. Перед ним была большая и по-настоящему радовавшаяся его обществу кукла — вот что это было такое. Для него же не менее важным было то, что и он в ее присутствии мог улыбаться, причем теперь у него не появлялось ощущения, будто в этом есть что-то порочное, и что делать этого не следует. — Привет, — тем же тоном повторил он, словно развивая свою невинную забаву. В конце концов, он прекрасно знал, что на самом деле она ненастоящая. Конечно же, Добби и раньше видел подобные ей большие куклы, такие же манекены — ими были уставлены витрины чуть ли не всех магазинов готовой одежды, причем все они радостно посылали ему свои улыбки. Он частенько останавливался перед такими витринами и подолгу всматривался в их неживые лица, втайне радуясь тому, что они все же улыбаются ему, чуточку ревнуя за то, что улыбки эти адресовались и другим людям, и все же наслаждаясь их прекрасными, точеными лицами. Однако все те куклы-манекены, что стояли в витринах универмагов, были другими; все они были облачены в шикарные наряды, да и вид у них был гордый, надменный, неприступный, но одновременно какой-то глянцево-неживой и безликий. Что и говорить — они ведь на публику работали. Зато эта кукла, случайно обнаруженная им на помойке, была совершенно голой и, наверное, основательно продрогла на свежем воздухе; к тому же ей недоставало одной ноги — потому и выбросили, наверное, — и вид у нее был совсем несчастный, брошенный. Зато она улыбалась ему; только лишь ему — и никому больше! Именно тогда в мозгу Добби созрело решение отнести ее к себе домой, в свою убого обставленную, одинокую каморку. После этого он выбрал время и специально сходил в магазин готового платья, где купил ей красное платье — совсем как для рождественского вечера, — и такого же цвета шляпку. Он даже отыскал где-то почти новый кукольный парик, перекрасил его в черный цвет и аккуратно водрузил на голову пенопластового манекена. Место для нее он уже давно облюбовал — в углу, за письменным столом, тем более, что таким образом совершенно не было видно, что одной ноги у куклы нет. Правда, утром, перед уходом на работу, ему приходилось перетаскивать ее в комод — на всякий случай, чтобы квартирная хозяйка ненароком не увидела — но зато по возвращении он тут же водружал ее на прежнее место в углу и она снова радовала его своей неизменной улыбкой. А он улыбался ей в ответ. Добби назвал ее Пегги-Энн, поскольку с самого начала решил, что у нее должно быть свое собственное имя. Обитатели Кеннери-роуд довольно быстро заметили происшедшую с ним перемену, хотя и понятия не имели, в чем заключалась причина столь неожиданного преображения их давнего знакомого, тем более, что все произошло так быстро, буквально за несколько дней. Добби же, разумеется, ни с кем и словом не обмолвился о своей улыбающейся подруге, поскольку прекрасно понимал, что никакого понимания со стороны других людей не дождется; в лучшем случае просто посмеются над ним, а то и вообще посчитают свихнувшимся. Люди, однако, все же нашли объяснение случившемуся: они посчитали, что у этого молодого человека внезапно прорезалась настоящая сила воли и ему надоело постоянно ходить угрюмой тенью, склонившей голову и устремившей неподвижный взгляд в землю. Нет, теперь он время от времени даже распрямлял спину и устремлял на окружающих смелый, открытый взгляд. И шляпу свою он уже не так низко надвигал на лоб; более того — изредка в знак приветствия даже помахивал им рукой. Про себя же Добби стал всерьез подумывать о том, чтобы оставить эту жалкую ресторанную кухню и подыскать себе работу поприличнее. И все же, какое это было чудесное чувство — каждый день, подобно другим нормальным людям, спешить домой на встречу с Пегги-Энн, и уже издали поднимать гордый и радостный взгляд к окнам заветной квартирки. В один из дней он так же бежал — скорее даже летел домой, не ощущая под собой ног, и когда наконец оказался на лестничной площадке своего этажа, сердце его билось как птица в клетке. С неизменной теперь улыбкой на изувеченном лице — он уже и думать забыл про то, как можно входить в свой дом и при этом не улыбаться — Добби настежь распахнул дверь квартиры и сразу же устремился к комоду. Открыв обе его створки, он привычным жестом скользнул внутрь рукой — и улыбка стала медленно сползать с его лица. Он шарил по внутренностям деревянного ящика — снова, снова и снова, — для верности даже провел ладонью по внутренней поверхности стенок комода и наконец негромко позвал: — Пегги-Энн? — И через секунду чуть громче: — Пегги-Энн! Кукла бесследно исчезла. Внезапно он услышал донесшиеся с лестничной площадки грузные шаги хозяйки жилья, но практически не обратил на них никакого внимания, лишь вновь и вновь повторяя заветное имя, заглядывая под стол, поднимая край покрывала кровати, снова устремляясь к гардеробу. — Пегги-Энн!.. — Не ищите свою Пегги-Энн, если надумали так назвать какую-то куклу, — послышался голос квартирной хозяйки. — Это я ее взяла и унесла. — Женщина неловко, тяжело ввалилась в его комнату. — Унесла, а потом снова на помойку выбросила — только там ей и место. И хотела предупредить, что за ней настанет и ваш черед. Мигом вылетите отсюда — как пробка из бутылки, — если подобное еще хоть раз повторится. Слова женщины острыми ледяными сосульками впивались в мозг Добби. — Надо же, что это себе выдумали! Не поймешь толком — то ли баба какая, то ли кукла. И, главное, где? — в моей собственной квартире. Стыдно, молодой человек, ой как стыдно! Что это вас на извращение потянуло, а? Сосулька шевельнулась в мозгу. — Где она?! Где она?! — А где ей быть-то? Я же сказала — на помойке. И чтобы больше я ее здесь не видела. Надо же, разодели как принцессу какую, а по мне так скорее как шлюху, и вдобавок приютили в моей собственной квартире. И еще раз повторю — шлюха она и есть шлюха! Ну ничего, ей от меня хорошенько досталось, теперь не такая цаца. Надо же — Пегги-Энн! Однако Добби уже не слышал последних слов женщины — он стремглав сбежал по лестнице, пинком ноги распахнул входную дверь и устремился вперед, так ни разу и не опустив взгляд в землю. Увидел он ее еще издалека — от мусорного бака его отделяло приличное расстояние. Лицо куклы было побито, изуродовано, и теперь она как подгнивший столб стояла внутри бака, подпирая макушкой его ржавую крышку. Улыбка… разбитая… крышка… Добби неподвижно замер перед куклой, тогда как сосулька в мозгу продолжала недавно начатое дело. Легонько прикоснувшись пальцем к ее разбитым, бесформенным теперь губам, он едва слышно проговорил: — Пегги-Энн… — Потом еще раз дотронулся до лица манекена, стараясь сделать так, чтобы тот снова изобразил хотя бы некое подобие улыбки. С кромки некогда существовавших губ на землю посыпался белый пенопласт. — Пегги-Энн, — еще раз позвал он свою подругу, чувствуя сухое поскрипывание падающих на ладонь белых крошек. Добби даже не заметил, как хозяйка квартиры, несмотря на свою малоподвижность, подкралась к нему и встала за спиной — обернулся он лишь тогда, когда услышал ее голос. — Сказала я вам — на помойке она, самое место ей здесь. Ну, что, хорошенько я по ней молотком прошлась — теперь-то уже не покрасуется. Из груди Добби вырвался протяжный, похожий на стон крик, после чего он, резко замахнувшись, опустил свой крепкий кулак на рыхлое лицо женщины. Истошно вопя, он обрушивал на ее живое лицо сокрушительные удары; бил ее и кричал, кричал и бил, покуда она окончательно не лишилась сознания. А может и вовсе умерла. Потом же, чуть позже — но еще до того, как сгрести в кучу все, что осталось от его Пегги-Энн, и поволочить весь этот теперь никому ненужный хлам через весь двор, снова не отрывая взгляда от земли, — он склонился над телом хозяйки квартиры и попытался было — безуспешно попытался — изменить форму ее вялых, неподвижных губ, придать им хотя бы какое-то подобие улыбки. Улыбки Пегги-Энн. У него почему-то было такое ощущение, что именно это ему сейчас надо сделать в первую очередь. Впрочем, женщина по-прежнему отказывалась улыбаться — и он, чуть подумав, пришел к выводу, что это и правильно. Не стоит этого делать. ХЕСТЕР ХОЛЛАНД Каменное сердце Однообразное полотно дороги изредка перекрывали высокие створки ворот, рядом с которыми стояли будки смотрителей. На звук автомобильного сигнала из них появлялись мрачного вида люди, которые без лишних вопросов проворно открывали скрипучие металлические створки, и снова за окнами машины бежали бескрайние поля, пастбища и невысокие перелески. Как здесь, наверное, красиво летом, — подумала сидевшая в машине Маргарет, — тогда как сейчас, зимой, совсем не тянет на природу, а если и случится прогуляться, то ненадолго, чтобы скорее вернуться в тепло и расположиться подле камина с чашкой горячего чая в руках. Столь здравое рассуждение лишний раз подтверждало тот факт, что Маргарет была весьма практичной девушкой. Ее детство было отнюдь не радостно беззаботным. Она довольно рано стала сама зарабатывать на жизнь — обычно это была временная работа по уходу за старыми, больными, немощными людьми. То, что в этой жизни ничего не дается даром, девушка поняла довольно рано, увы, но эту истину она познала на собственном опыте. Самые горькие времена, однако, в ее жизни настали, когда ушел Дик. Поначалу она подбадривала себя слабой надеждой, что когда-нибудь они все же поженятся — в конце концов, ведь еще совсем недавно он любил ее, тогда как сама она и до сих пор не вполне рассталась с этим чувством. Впрочем, теперь все это оказалось в далеком прошлом, и Маргарет понимала, что былого не вернуть. После их разрыва она полгода работала машинисткой в какой-то затрапезной конторе, отчаянно пытаясь окончательно освободиться от любых воспоминания о возлюбленном, однако в итоге лишь порядком поистрепала себе нервы. Поговорив со знакомым доктором, девушка услышала от него стандартную в таких ситуациях рекомендацию: все, что ей требуется, это как следует отдохнуть. — А почему бы вам не поехать куда-нибудь, ну, например, к родным, в деревню? — сказал он ей тогда. — Знаете, порой ничто так не помогает успокоиться, как пара недель полного безделья. Одним словом, вам нужен отдых, и только отдых. Сейчас, вспомнив слова доктора, Маргарет горько усмехнулась. Домой, в деревню… тогда как у нее не было ни родных, ни близких — вообще никого, кто мог хотя бы изредка вспоминать про ее существование. — Если же получится так, что вам все же придется работать, — доктор предусмотрел и такой вариант, — то я порекомендовал бы подыскать себе местечко где-нибудь в провинции, подальше от городской суеты. И при этом непременно Постарайтесь как можно чаще бывать на свежем воздухе. Пожалуй, слова врача и стали главной причиной того, что она с такой готовностью откликнулась на объявление, данное в газете некоей леди Фаррел, о том, что ее «поместью требуется квалифицированная секретарь-машинистка, которая могла бы в отсутствие хозяйки взять на себя ведение домашних дел». Написав по сообщавшемуся в объявлении адресу леди Фаррел, Маргарет едва могла поверить своему счастью, когда спустя некоторое время также по почте получила ответное послание, в котором сообщалось о том, что ее предложение благосклонно принято. Таким образом, все складывалось как нельзя лучше: пройдет совсем немного времени и она навсегда забудет и свою скучную, опостылевшую работу, и безвременно завершившийся роман с Диком, и вообще сможет как следует укрепить свои нервы. Как знать, возможно, ей удастся получить работу в поместье не только на время отсутствия леди Фаррел, но также и на более длительный срок… При первой же встрече с Маргарет владелица поместья пояснила ей, что сама она довольно редко наведывается в Уиткомб-Корт — так называлось ее поместье, но постоянно держит в нем полностью укомплектованный штат прислуги. Как выразилась леди Фаррел, «дом даже в отсутствие хозяйки должен чувствовать неустанную заботу о себе». Естественно, она попросила девушку подробно рассказать о себе, своем прошлом, родных и близких, друзьях и знакомых, поскольку ей было очень интересно узнать, как они отнеслись к ее отъезду в столь далекие от дома места. Едва услышав от Маргарет, что друзей у нее очень немного, а родственников и вовсе нет, пожилая женщина заметно оживилась. — Несчастное дитя!.. — скорбно произнесла она, поднимаясь из кресла и сжимая ладонь Маргарет в своих руках. — Я абсолютно убеждена в том, что мы с вами сработаемся. Мы просто не можем не понравиться друг другу. Затем женщина пояснила Маргарет, почему ей столь часто приходится уезжать из поместья. — Видите ли, моя дорогая, все это исключительно из-за моего слабого здоровья, в первую очередь от нервов. Да — да, только они и вынуждают меня подчас по полгода находиться в отъезде. И при этом мне, естественно, требуется человек, который мог бы в мое отсутствие внимательно присматривать и за домом, и вообще за всем хозяйством. Слуги у меня надежные, как говорится, проверенные, но ведь вам же прекрасно известно, что за подобной публикой всегда нужен глаз да глаз. И вот еще, моя милая, я хотела бы особо оговорить одно условие, на скрупулезном соблюдении которого хотела бы настоять особо: в мое отсутствие ни один посторонний человек не должен переступать порога этого дома. В целом Маргарет нашла довольно странной эту старую даму, родословная которой уходила в глубь английской истории на много веков. Всякий раз, когда леди Фаррел приезжала в Лондон, ее причудливые наряды, исполненные исключительно по моде начала века, неизменно привлекали к себе всеобщее внимание публики. Свой же родной Уиткомб-Корт, занимавший огромную, в несколько сотен акров территорию, она окружила поистине материнской любовью. Сама леди являлась последней представительницей древнего аристократического рода, и потому после ее кончины и сам дом, и весь примыкавший к нему громадный парк подлежали продаже с аукциона. Многочисленные члены этого семейства на различных этапах его существования едва ли не подчистую промотали громадное фамильное состояние. Печальная участь коснулась и этого поместья: один из предков леди Фаррел в свое время разбазарил значительную часть богатой библиотеки, в которой имелись поистине уникальные книги, а также за бесценок распродал прекрасные мебельные гарнитуры работы старинных мастеров. Согласно одной из легенд, когда из поместья вывозили все эти сокровища, огромные каменные волки, поставленные архитектором у входа на террасу дома, якобы оглашали округу своим жутким воем. Да и в нынешние времена леди Фаррел, останавливаясь в одном из отелей лондонского Вест-Энда, сокрушенно рассказывала знакомым об этих злодеяниях своих далеких предков, причем голос ее при этом звучал так, словно она говорила о жестоком обращении с каким-то малым, совсем невинным, беспомощным ребенком. — Я испытываю жгучий стыд всякий раз, когда вспоминаю, что натворила моя родня. Надо же, так разграбить дом, который оказался совершенно беззащитным перед их варварским натиском! И сейчас, когда я думаю о своем скором уходе из этой жизни, мне не дает покоя мысль о том, что придется оставить поместье человеку, который, возможно, совершенно не поймет его ранимую душу. О, если бы вы знали, как терзает меня одна лишь мысль о подобном исходе… Кстати, в этом заключается еще одна из причин моих столь частых отъездов из родимого дома — просто невыносимо смотреть на то, как приходит в упадок наше фамильное достояние. Довольно скоро Маргарет поняла, что ее функции, в сущности, сводятся лишь к тому, чтобы выполнять роль сторожевого пса, поставленного охранять имение старухи. Леди Фаррел подробно ознакомила ее со всей работавшей в доме многочисленной прислугой, которой также было предписано в ее отсутствие поддерживать в нем должный порядок и оберегать от любых посторонних воздействий. «Дом должен постоянно ощущать, что о нем заботятся, — не раз повторяла старая дама. — И вы, милочка, — обращалась она к Маргарет, — позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы в помещении без особой надобности не раздавалось никаких громких и тем более резких звуков». Со своей стороны Маргарет заверила леди в том, что сделает все от нее зависящее. При этом она и в самом деле получила достаточно ясное представление о тех исторических ценностях, которые были заключены в стенах дома, и потому была искренне рада тому, что в отличие от своей прежней работы в различных лондонских офисах сможет с пользой для дела применить полученные ранее знания. Впрочем, ей и самой было очень интересно и даже приятно бродить по бесчисленным комнатам особняка, изысканный интерьер которых помогал ей расстаться с остатками воспоминаний о Дике. Что ни говори, но далеко не каждому дано увидеть воочию грозные мечи и вышитые шелком стяги бившихся с норманнами древних воинов, сторонников «Белой Розы» и покровителей пуритан. С древнейших времен Уиткомб — Корт неизменно являлся мощной цитаделью на пути заморских захватчиков, и потому неудивительно, что доблестные рыцари на протяжении многих веков ценой собственной крови спасали жизнь и честь его обитателей. Более того, столкнувшись, можно сказать, с живой легендой, Маргарет приняла твердое решение досконально изучить и родословную рода леди Фаррел, и историю всего этого поместья. Что и говорить, ей было очень приятно и волнительно жить бок о бок с таким именитым прошлым. Однако вознамерившись было однажды поближе познакомиться с содержанием богатой библиотеки дома, девушка неожиданно для себя встретила вежливый, но достаточно твердый отпор со стороны хозяйки. — Ни в коем случае, моя милая, — заявила женщина. — Уверяю вас, мне вполне понятно ваше искреннее и горячее стремление как можно скорее проникнуть в святая святых всего поместья — его библиотеку, однако я считаю, что перед столь ответственным шагом вам надо пройти более солидную подготовку. Маргарет так и не поняла тогда, какую именно подготовку имела в виду старуха. Скорее всего, подумала она, леди просто опасается, что я могу как-то попортить драгоценные фолианты. С другой стороны, ее вполне можно понять — ну кто я ей? Какая-то посторонняя, совершенно незнакомая девушка… При этом она невольно вспомнила о тех девушках-секретаршах, которые работали в имении до нее. Судя по всему, их здесь перебывало порядочно, но в конце концов, очевидно, они не выдерживали затворничества в этой сельской глухомани. Ну да ладно, о вкусах не спорят. Самой Маргарет здесь было все же намного приятнее, чем в опостылевшем городе с его безудержным темпом жизни и постоянно куда-то спешащими людьми. Ближе к вечеру вышколенный дворецкий приглашал Маргарет в просторную гостиную, где ее ожидали ярко пылающий камин, горячий чай и, естественно, леди Фаррел. Едва переступив порог, девушка чувствовала, как у нее постепенно улучшается настроение — странно, но у нее щемило сердце при виде этой маленькой, хрупкой старушки, безнадежно затерявшейся в бесчисленных огромных комнатах, пестревших гобеленами, знаменами и вековыми рыцарскими доспехами. И все же Маргарет не могла лгать себе самой: несмотря на все подчеркнуто величественное спокойствие окружающей обстановки, она продолжала испытывать гнездившуюся в глубине души смутную тревогу. Как бы ей ни хотелось, но не было в этом доме — замке той исконно мирной, безмятежной атмосферы, которая, вроде бы, должна была уже много столетий назад пропитать собой не только все комнаты, но и вещи, заполнявшие их. Маргарет заметила это едва ли не с первых минут пребывания в поместье леди Фаррел. Входя в затемненные залы, девушка ловила себя на мысли о том, что у нее сразу же перехватывает дыхание от тайного предчувствия совершенно непонятной, но от этого не менее гнетущей и жестокой правды, до поры до времени сокрытой от нее за тяжелыми бархатными портьерами и резной дубовой мебелью. Ей почему-то казалось, что дом никак не желает принимать ее под свои своды, более того — выталкивает, попросту вышвыривает ее прочь как некое инородное тело. Оказываясь в покоях с высокими, сводчатыми потолками, Маргарет всякий раз испытывала жутковатое чувство, будто она находится внутри огромных башенных часов; непонятно откуда — и сверху, и с снизу — до нее постоянно доносилось слабое, приглушенное, но все равно достаточно отчетливое постукивание деталей загадочного механизма, мерное чередование ударов, чем-то напоминающее биение человеческого сердца. Про себя Маргарет решила, что это, скорее всего, работает какой-то автономный источник питания, и спустя несколько дней в общем-то привыкла к этому монотонному постукиванию, практически перестав его замечать. И все же ощущение некоторой неприязни сохранялось с тех самых пор, когда она еще только подъезжала к этому поместью. Она прекрасно помнила, что все окна верхнего этажа этого дома были погружены во тьму, и лишь по обеим сторонам просторного крыльца горели лампы, свет которых придавал всему строению сходство с огромной головой, которая, чуть прищурившись, злобно рассматривает незваного пришельца. Да, да, огромные с красноватым отблеском глаза мрачно горели в ночном сумраке старинного парка. Что и говорить, впечатление было зловещее. Могло показаться, будто каменная громада дома опустилась на задние лапы, притаилась под небесным сводом, готовая в любой момент совершить смертельный прыжок. Маргарет вспомнила, как тревожно забилось тогда ее сердце — ей показалось, будто, переступая порог особняка, она оказывается внутри исполинского живого существа. Впрочем, прошло несколько дней, и она стала постепенно склоняться к мысли о том, что все эти ощущения являются лишь следствием резкой перемены обстановки. В конце концов, ей ведь и в самом деле еще ни разу в жизни не приходилось оказываться в подобных хоромах, и потому теперь буквально каждый ее шаг превращался в некий символический, преисполненный таинственности магический ритуал. Что и говорить, тщательно вышколенная прислуга достигла совершенства в создании подобного эффекта, и Маргарет неоднократно подмечала, что все встречавшиеся ей в поместье были одержимы одним желанием — поддержанием этой непривычной для нее атмосферы. Между тем шли дни, а Маргарет все чаще замечала, что для нее, как для секретарши, работы в поместье было не так уж много. Она систематически составляла каталоги висевших на стенах картин, хотя и понимала, что это занятие было вполне по силам даже простому лакею, тем более что все полотна были аккуратно подписаны авторами. Не раз она ловила себя на мысли о том, что леди Фаррел словно искусственно подыскивает для нее то или иное занятие. По ее указаниям она то вынимала из старинных сундуков причудливые гобелены, то приводила в порядок полуобветшавшие кружева, после чего снова укладывала их на прежнее место. Получалось так, что и речи не могло идти о ее собственной инициативе — на все указывала и все поручения давала владелица поместья. При этом старая дама, казалось, была преисполнена гордости за каждую извлекаемую из потаенных закромов вещь, хотя девушке казалось, что дело было здесь не столько в гордости обладания всеми этими сокровищами, сколько в осознании того факта, что они принадлежат этому дому. Едва ли не в каждой комнате стояли букеты цветов — огромные, похожие на снопы, — и слуги настороженно обходили их стороной, стараясь случайно не прикоснуться краем одежды к их роскошным, ярким манящим всполохам. Как-то раз — это было вскоре после приезда Маргарет и незадолго до очередного отъезда леди Фаррел — девушка занималась составлением очередного каталога картин, украшавших стены бильярдной. Она уже, честно говоря, начала испытывать скуку от перечисления всевозможных дворянских титулов напыщенных особ, надменно взиравших на нее с мрачных стен. Девушка неспешно переходила от одной картины к другой, звонким перестуком своих каблуков разрывая безмолвие окружающей обстановки. И вот в какой-то момент Маргарет, сама не понимая почему, ощутила себя чем-то вроде непереваренного куска мяса, лежащего в огромной, шевелящейся утробе, которая просто изнывала от нетерпения, когда же девушка сольется со всем, что ее окружало. У нее возникло такое ощущение, будто весь этот дом — и его хозяйка, и многочисленная прислуга — составляли некое живое целое, единый организм. В любом случае не вызывал никакого сомнения тот факт, что все эти люди искренне симпатизировали друг другу, существовали и даже перемещались в едином темпе, тогда как она, Маргарет, по-прежнему оставалась чужим, инородным телом. А может, именно в этом и заключалась истинная причина всех ее переживаний? Но разве могут испытывать чувство ненависти эти холодные каменные стены, покрытые штукатуркой? И все-таки при всей своей парадоксальности, эта мысль не давала ей покоя. Видимо, поэтому однажды Маргарет, оказавшись в одной из немногих комнат, не обитых массивными дубовыми панелями, обратила внимание на нечто, не поддающееся описанию. От сквозняка, проникавшего невесть откуда в комнату, поверхность стен неожиданно подернулась мелкой рябью, покрылась тонкими морщинами, которые стали разбегаться в разные стороны, подобно волнам дрожи на шкуре лошади, когда она хочет согнать облепивших ее мух. Охваченная безотчетным ужасом, Маргарет зажмурила глаза, но все же успела заметить, что рябь прошлась по всем стенам — от пола до потолка… Не помня себя от страха, девушка бросилась прочь из той комнаты. Получалось, что дом и в самом деле жил! Он действительно оказался живым существом, причем на сей раз она ничуть в этом не сомневалась. В какой-то миг ей даже показалось, что дом превратился в громадного медведя, который, очнувшись после долгой спячки, собирался распрямить спину и подняться на дыбы, с хрустом разминая затекшие суставы. Самой же Маргарет в те мгновения захотелось лечь на пол, прильнуть ухом к гладкой поверхности пола и постараться расслышать все то, что намеревался сказать ей этот странный дом, глухой голос которого утробным уханьем клокотал где-то внизу. А что, если это вовсе не голос, а биение настоящего сердца?.. — Что я слышу? — недоуменно спросила леди Фаррел. — Вы собираетесь покинуть меня именно в тот момент, когда я наконец-то нашла человека, которому могу со спокойной душой оставить и этот дом, и все поместье? Тем более чуть ли не накануне моего отъезда. И на кого же, позвольте спросить, я оставлю поместье? Мой дом? Ну неужели вы не можете подождать хотя бы до моего возвращения? Маргарет не оставалось ничего иного, кроме как уступить старой даме, на что та отреагировала с таким чувством, что слова ее прозвучали почти как стон: — Кстати, как только библиотека будет приведена в порядок, вы сможете посещать и ее. С отъездом старухи Маргарет решила, что теперь ее спасение — в напряженной работе, и собиралась было с головой окунуться в домашние обязанности. Однако вскоре она почувствовала, что сделать это не так-то просто, поскольку практически все в доме делали его верные слуги, которые, словно фанатичные жрецы и жрицы, исполняли буквально каждое его желание, тогда как на ее долю оставались лишь сущие мелочи. Домашние заботы исполнялись как в раз и навсегда заведенном механизме: служанки стирали белье, чистили мебель, натирали полы, проветривали спальни, снова стирали, гладили, чистили… Интересно, для кого или для чего все это делается, задавалась недоуменным молчаливым вопросом Маргарет. Кто, кроме леди Фаррел, да самих этих слуг, мог по достоинству оценить весь этот кропотливый труд, брошенный на алтарь ненасытного дома, который, подобно алчному каменному властелину, всасывал в себя энергию десятков усердных рабов? Однако услуги самой Маргарет дом по-прежнему отвергал; работы ей практически не было. Как-то однажды девушка обратила внимание на то, что на оставленной ей леди Фаррел перед отъездом связке висит незнакомый ключ. — Это от библиотеки, мисс, — пояснила ей проходившая мимо горничная. Странно, — недоуменно подумала Маргарет. — Наверное, леди в спешке перед дальней дорогой забыла снять его и спрятать где-нибудь у себя в комнате. — Ей еще памятен был тот разговор с хозяйкой относительно временного запрета посещения библиотеки, однако горничная тут же внесла ясность или еще больше запутала ситуацию: — Перед отъездом леди Фаррел всегда оставляет этот ключ у своей секретарши, в данном случае, соответственно, у вас, мисс, — проговорила женщина и улыбнулась. Иными словами, пронеслось в мозгу у Маргарет, вот и я заслужила доверие хозяйки, так получается? Интересно, а мои предшественницы ждали столько же или леди Фаррел определяет срок карантина в каждом конкретном случае? Но они, конечно же, все равно пытались украдкой подглядеть в замочную скважину этой загадочной библиотеки. Что и говорить, ей давно уже хотелось заглянуть в запретное помещение; временами девушке даже казалось, словно чуть слышный голос зовет ее туда, приглашает заглянуть в свою неведомую обитель. Как-то однажды леди Фаррел при ней назвала библиотеку «сердцем дома», видимо, неспроста, подумала Маргарет и решила, что, таким образом, ей предстоит самой проникнуть в тайну и этого каменного сердца, и всего доселе столь неприветливого к ней строения. Получилось как-то так, что после некоторого пребывания на работе у леди Фаррел Маргарет стала относиться к дому как к некоему чуть ли не обожествляемому идолу, что, кстати, в значительной степени помогало ей обрести некоторое душевное спокойствие. По крайней мере, думала она, так все хотя бы отчасти встает на свои места. В самом деле, любая, даже незначительная работа по уходу за этим божком приобретала свой смысл, коль скоро благодаря ей он продолжал нормально существовать и выполнять свои функции. Что и говорить, это и в самом деле был некий идол, требовавший особого отношения и даже поклонения. Причем, как и всякий старый, сильно одряхлевший кумир, дом с годами впал почти в полное безмолвие, характер его испортился, и теперь он со все возрастающей, раздраженной ревностью следил за тем, чтобы приданная ему армада жрецов ни на секунду не забывала о возложенных на нее обязанностях. Но ведь и сама Маргарет должна была заниматься тем же и всячески ублажать это «существо», этот дом, причем она изо всех сил старалась отыскать свое собственное, предназначенное только ей место в этом сонме раболепствующих. Задача эта существенно осложнялась тем обстоятельством, что девушка пока не вполне представляла себе, в чем заключены истинные потребности дома, поскольку лишь поняв это, она могла бы с полным рвением удовлетворять его запросы. Многочисленные слуги, занимавшиеся ежедневной уборкой и чисткой всего, что находилось в доме, скорее всего выполняли функции своего рода изгоняющих дьявола; леди Фаррел являлась стоящей над ними Верховной Жрицей. Но сама Маргарет, что было уготовано ей? Ведь она никак не могла считаться служанкой. Изо дня в день девушка бродила по полутемным закоулкам древнего дома, огромной серой громадой возвышавшегося на фоне поросших лесом холмов. Очи каменного исполина были почти всегда подернуты сонной пеленой, и лишь выбивавшиеся из бесчисленных труб тонкие струйки дыма продолжали напоминать о том, что он все еще жив и не окончательно впал в предсмертное оцепенение. В один из дней Маргарет занималась разборкой собственных личных вещей и случайно наткнулась на галстук, который в свое время приобрела в подарок для Дика. В свое время она так и не подарила его возлюбленному, поскольку вспомнила чьи-то слова о том, что женщины не должны дарить близким мужчинам галстуки, это дурная примета. Сейчас же, увидев эту давно забытую деталь мужского туалета, Маргарет не испытала практически никакого волнения — теперь все это было ей безразлично. Более того, пребывание в этом странном доме даже помогало ей избавиться от воспоминаний о безрадостном прошлом. Внезапно Маргарет словно осенило: ну конечно же, именно остатки былой любви к Дику доселе не позволяли ей найти взаимопонимание с этим домом, заставить его принять девушку или, по крайней мере, смириться с фактом ее проживания здесь. Именно это не давало ей возможности окончательно слиться с домом, составить с ним единое, неразрывное целое. Как знать, а вдруг и остальные секретарши, которые работали здесь до нее, также страдали от того же душевного недуга и потому были вынуждены со временем покинуть поместье? Охваченная внезапным порывом отчаяния, Маргарет воздела к высоким сводчатым потолкам ладони и воскликнула: — Ради всего святого, дом, перестань ненавидеть меня! Скажи же, чего ты от меня хочешь, назови ту цену, которую я должна заплатить тебе. А потом она неподвижно стояла, безвольно опустив руки и словно ожидая, что дом и в самом деле вот-вот откликнется на ее вопль о спасении. «Мне нужна жертва», — эти слова будто высветились в глубине ее сознания. Жертва? Ну как же ей раньше не приходила в голову столь простая мысль? Ведь ни один идол, кумир, а тем более божество не может нормально существовать, если ему время от времени не делаются какие-то жертвенные подношения. Именно для этой цели в церквах создают алтари и зажигают свечи. Причем жертва обязательно должна прийти как бы со стороны, быть чужой — самих религиозных служителей никогда не подвергали процедуре жертвенного заклания. Так что же, дом хотел получить в жертву именно ее, Маргарет, и именно поэтому он так прогневался на нее, ведь она упорно отказывается смириться с неизбежным? Наверное, дом ждет, когда она сама, исключительно по собственному желанию отдаст свою жизнь ради блага этого древнего, языческого существа. Сама должна принести себя в жертву… Дом ждет от нее жертвы… Внезапно девушка почувствовала, что ее просто колотит отчаянная, безумная дрожь. Она буквально похолодела при мысли о том, что ей и в дальнейшем придется проходить под сводами этого каменного сооружения, проникать через широкие дверные проемы, минуя тяжелые, похожие на непреодолимые барьеры враждебности дубовые двери. Однажды, гуляя по парку возле дома, Маргарет услышала донесшийся из-за кустов легкий шорох. Обернувшись, девушка увидела у себя за спиной стоящего под раскидистой кроной дерева пожилого мужчину. У него было желтовато — бледное, цвета слоновой кости лицо, покрытое сеткой морщин. Сутулую фигуру незнакомца плотно облегала темная, похожая на сутану одежда священника. Встретившись взглядом с Маргарет, мужчина почтительно снял перед ней такую же черную шляпу, и девушка увидела, что старик совершенно лыс. — Покорнейше прошу меня простить, — промолвил старик, — но не мог ли бы я немного передохнуть у вас в доме? Видите ли, я так устал с дороги… — К сожалению, леди Фаррел в настоящий момент нет. Она в отъезде. — О, я знаю, знаю, — закивал незнакомец. — Мы с ней старые приятели. Если на то пошло, я в некотором роде ее э… священник. Смею вас уверить, она не имела бы ничего против моего присутствия. Маргарет недолго колебалась, слова старца показались ей вполне убедительными, да и вид у него был очень уставший. — Пожалуйста, пойдемте со мной. Я сейчас распоряжусь принести чай, — проговорила девушка. — Очень любезно с вашей стороны, юная леди, однако мне хотелось бы просто немного посидеть и передохнуть. А больше мне ничего не надо. Кстати, меня зовут отец Коллар. Леди Фаррел уже рассказывала мне о том, что у нее новая секретарша. Они направились по садовой дорожке в сторону дома. Проходя мимо каменных скульптур громадных волков, священник замедлил шаг и спросил: — Вам уже доводилось слышать историю, имеющую отношение к этим созданиям? — Только в самых общих чертах, хотя я, разумеется, очень хотела бы узнать о них побольше. В этом имении вообще так много всего интересного. — А почему бы вам не прочитать историю этого Дома? Леди Фаррел располагает прекрасной библиотекой. — В самом деле? А мне, вроде бы, говорили, что ее всю разбазарили давно умершие предки хозяйки. — Это действительно так, но леди Фаррел все же сумела вовремя скупить большинство книг. Разумеется, пришлось заплатить массу денег, но все же она добилась своего — почти все книги снова на месте. — Что ж, это лишний раз доказывает, сколь предана эта дама своему поместью. Я это уже заметила. — Все мы должны с почтением относиться к тому, что является нашей историей, в том числе и личной. Ради этого можно пойти на любые жертвы, — проговорил старик и в его голосе зазвучали странные, почти исступленные нотки. Внимательно присмотревшись к нему, Маргарет на какое-то мгновение даже подумала, что он не в своем уме. Они прошли в располагавшийся на первом этаже просторный холл, и старик жадным взглядом стал осматривать все вокруг. — А знаете, — сказала Маргарет, — мне кажется, что у этого дома, как и у всякого настоящего божества, имеются свои апостолы, — и тут же поймала себя на мысли о том, что лишь она сама, да, пожалуй, ее предшественницы-секретарши смогли устоять перед непонятным очарованием этого сооружения. Отец Коллар повернул к ней свое изборожденное морщинами лицо и слегка улыбнулся: — Охотно допускаю, что вы пока не можете, просто не в состоянии питать в отношении этого дома те же благоговейные чувства, которые переполняют наши души. Ведь вы совсем недолго пребываете под его сводами и потому, в отличие от всех нас, еще не успели целиком подпасть под его магическое влияние. — Как вам сказать… — начала было Маргарет, но затем чуть замешкалась. — Видите ли, я уже начала кое-что понимать… — Она все же была неуверена, следует ли рассказывать совершенно незнакомому человеку о своих причудах и опасениях. — Что и говорить, я давно уже хотела поближе познакомиться с этим домом, в частности, покопаться в библиотеке, однако леди Фаррел пока не разрешает мне входить туда. — Ну что вы, уж одну — две книги она никогда не отказалась бы вам дать, я в этом просто уверен. Более того, я мог бы посоветовать вам, что именно почитать в первую очередь. — Ну раз так, и поскольку вы действительно в курсе всех наших домашних проблем, то с охотой принимаю ваше предложение. — Девушка опустилась в одно из стоявших поблизости кресел, потому что неожиданно почувствовала себя усталой, чуть ли не разбитой. Старец также занял стоявшее напротив нее кресло. Сейчас, без своей шляпы, он чем-то смахивал на большую темную бутылку, заткнутую сверху желтоватой пробкой. При мысли об этом Маргарет едва не рассмеялась и подумала, обращал ли их старый слуга Джеймс свое внимание на столь странную особенность давнего приятеля леди Фаррел. Вызвав его звонком, она попросила принести чай. Между тем священник продолжал рассказ о библиотеке. — Знаете, там есть один фолиант, в котором собраны всевозможные легенды, — проговорил он. — Я покажу вам его. — И какие же это легенды? — с явным интересом спросила девушка, хотя в глубине души догадывалась, что на самом деле их содержание едва ли вызовет у нее положительные эмоции. С другой стороны, она понимала, что таким образом у нее действительно появится убедительный повод войти в библиотеку, о чем она только и мечтала на протяжении последних недель. Сейчас, после разговора со священником, запрет леди Фаррел автоматически терял свою силу. Более того, теперь Маргарет оказалась вся во власти столь долго вынашиваемого и постоянно усиливавшегося желания вкусить этот запретный плод. Почему все это произошло так сразу и именно сейчас, она и сама не знала. Возможно, причиной тому был специфический голос этого чудаковатого старика — негромкий, мелодичный, убаюкивающий… Вот и сейчас он неторопливо пересказывал ей одну из легенд про монархиста, который во времена Оливера Кромвеля укрывался в помещении библиотеки. — Преследователи намеревались любой ценой добраться до него; их не останавливали никакие потери, они перерыли весь дом, однако так и не нашли свою жертву. Обнаружили его лишь позже, много позже… — Боже мой, какой ужас! — невольно воскликнула Маргарет. Из глубины кресла послышался легкий смех. Подняв взгляд на собеседника, девушка увидела перед своим лицом узкие ладони отца Коллара, тепло от которых словно гипнотизировало ее. — Иди в библиотеку, — донесся до ее слуха приглушенный шепот. — Прочитай эти книги… Только сейчас Маргарет с некоторым удивлением обратила внимание на то, что отец Коллар не носил традиционный для священников белый воротничок, а также припомнила, что раньше в ее присутствии старика в дом леди Фаррел ни разу не приглашали. Впрочем, на память ей тут же пришли недавние слова хозяйки насчет посещений дома любыми посторонними лицами. — Ну что ж, — негромко произнесла она, — почему бы и в самом деле не сходить туда прямо сейчас? Старец объяснил девушке, какие именно книги он имел в виду и подробно объяснил, как отыскать их на стеллажах, проявив при этом, судя по всему, недюжинное знание библиотечных сокровищ леди Фаррел. Направляясь по сумрачным коридорам в сторону библиотеки, Маргарет вдруг усомнилась в том, что именно отец Коллар подсказал ей идею сходить в библиотеку. Ей почему-то показалось, что она приняла это решение скорее под воздействием того самого внутреннего голоса, который на протяжении последних дней бесстрастно нашептывал ей всякие мысли. Библиотека находилась в левом крыле здания, в дальнем конце длинного каменного коридора. Поблизости от входа в нее не было никаких других комнат — ни жилых, ни служебных, и Маргарет только сейчас обратила внимание на то, что эту часть дома словно старались обходить стороной, не тревожить зря. Сейчас здесь повсюду толстым слоем лежала пыль и валялись полуистлевшие, давно засохшие, скрюченные листья, неведомым образом залетевшие сюда из громадного парка. Дугообразный дверной проем над библиотечной дверью был испещрен всевозможными каббалистическими знаками, которые, переплетаясь друг с другом, образовывали затейливую орнаментальную вязь. Вставив ключ в замочную скважину, Маргарет легонько повернула его — замок поддался неожиданно легко, практически безо всякого нажима, и девушка молча замерла перед открывшейся ее взору непроглядной теменью. Как выяснилось, окон в библиотеке не было, и потому Маргарет пришлось полуприкрыть дверь и вернуться в холл за свечами. По пути ей встретился Джеймс, направлявшийся в сторону гостиной с подносом, уставленным принадлежностями для чайной процедуры. — Джеймс, передайте отцу Коллару, что я постараюсь не задержать его слишком долго. — Будет исполнено, мисс, — с легким поклоном проговорил старый слуга, и Маргарет почему-то показалось, что ему хотелось как можно скорее покинуть этот коридор и донести поднос до места. Взяв в холле первый попавшийся ей подсвечник, девушка вернулась к библиотечной двери и вошла в комнату. Несколько секунд она простояла в метре от порога, всматриваясь и вслушиваясь в безмолвный мрак этого таинственного помещения, гадая, что же может находиться в этом забитом старинными книгами склепе. Неожиданно она услышала за спиной у себя негромкий щелчок и сразу же смекнула, что это, наверное, захлопнулась дверь. Резко повернувшись, она протянула руку и убедилась в справедливости своего предположения — дверь действительно была заперта. Пальцы девушки скользнули по толстым, массивным панелям и вскоре ей стало ясно, что ручки на внутренней стороне не было вовсе. Как, впрочем, и замочной скважины. Скорее всего, чтобы отпереть дверь изнутри, требовалось надавить на какую-то потайную пружину. Ладно, — подумала Маргарет, — постучу и кто-нибудь мне откроет. А пока не будем терять времени… Она медленно продвигалась вдоль стеллажей, сплошь уставленных старинными фолиантами и покрывавших все пространство стен от пола до потолка. Неожиданно в тусклом, подрагивающем мерцании свечей взгляд девушки выхватил находившиеся в помещении какие-то предметы. При ближайшем рассмотрении это оказались несколько ветхих на вид, сильно запыленных стульев, расставленных вокруг столь же древнего стола округлой формы; прямо посередине его стояла непонятно как оказавшаяся здесь ваза с мертвыми, засохшими цветами. Легкая струйка ветерка, возникшая от движений Маргарет, слегка пошевелила иссохшие лепестки неведомых ей цветов. «А вдруг это не от меня? — с внезапно подступившим страхом подумала Маргарет. — Что, если они затрепетали по какой-то другой причине?» И в тот же момент она ощутила едва уловимую вибрацию, которая, казалось, исходила буквально отовсюду и наполняла собой все пространство комнаты. Определенно, это было то же самое загадочное колыхание, почти незаметное подрагивание, которое она и раньше замечала в различных частях дома, но об истинной причине которого ей до сих пор оставалось лишь гадать. А что, если она наконец оказалась в самом сокровенном месте этого дома? В его каменном сердце?.. Тук-тук… тук-тук… тук-тук… Падавшая от фигуры Маргарет тень медленно скользила по полу, приближалась к потолку, и в какое-то мгновение девушка смутно ощутила специфический запах, пропитавший все помещение библиотеки: здесь пахло цветами, скорее всего, теми самыми, что стояли на столе, прелым сеном и… чем-то еще. Да, определенно, это был запах тлена — медленно разлагающейся и одновременно усыхающей плоти! Но таким образом получалось, что кроме нее в этом помещении был кто-то еще? Маргарет поспешно огляделась и сразу заметила прислонившиеся к стенам, скрючившиеся в разных позах неподвижные фигуры людей. Точнее, женщин. Верно, все они оказались женщинами и к тому же современно одетыми: платья или костюмы из джерси, туфли, на головах некоторых шляпки. Маргарет скользнула по ним взглядом, машинально пересчитав — четыре. И столько же было секретарш, которые до нее работали в доме леди Фаррел. Значит, все они, одна за другой, заглянули когда-то в библиотеку и остались запертыми в ней навечно — похороненными заживо. Это были пленницы, узницы страшного дома, биение сердца которого и вызывало это слабое колыхание цветов на столе… Не помня себя от ужаса, Маргарет резко развернулась, выронила из рук массивный подсвечник и вслепую кинулась назад — вдоль стеллажей с книгами, к двери. Едва добравшись до нее, она принялась отчаянно барабанить маленькими кулачками по массивным деревянным панелям и истошно вопить: — Выпустите меня! Выпустите меня отсюда!.. Но никто к ней так и не пришел на помощь. Леди Фаррел сразу же уведомили о случившемся письмом — дама не заставила себя ждать и уже на следующий день вступила в покои собственного владения. В холле ее встречали отец Коллар — со скорбным лицом — и все слуги, вплоть до младших горничных. Там же, в местной церкви, была заказана поминальная служба. Опустившись на колени перед алтарем, леди Фаррел не смогла сдержать слез. — Знаете, святой отец, я уже давно заметила, что совершенно не в силах оставаться дома, когда случаются подобные вещи… — едва слышно призналась она. — Вроде бы не в первый раз уже, можно было бы и привыкнуть, и ничего не могу с собой поделать. Так расстраиваюсь всякий раз, когда подумаю об этих несчастных созданиях… — Крепитесь, леди Фаррел, — утешающе звучал над ней голос священника, — здесь уж ничего не поделаешь. Коль скоро дом требует своих жертв, стоит ли терзать себе душу подобными укорами и сомнениями? — Нет-нет, что вы, святой отец, — слезливо восклицала леди Фаррел, — я все понимаю. Прекрасно понимаю, что все это идет лишь на пользу дому. Ведь иначе он просто не сможет существовать, без них он просто погибнет. И покуда в моем теле бьется живое сердце, будет жить и мой дом! Я никогда не оставлю его одного. — Да, леди Фаррел, дом жив лишь благодаря вашим неустанным усилиям. Вы не только заботились о нем, но и дарили ему жизни. Вдумайтесь в это слово — жизни! — возбужденно нашептывал ей отец Коллар. Губы леди Фаррел продолжали беззвучно произносить молитву, ладони плотно сжались, голова покорно поникла. — А теперь еще и новую секретаршу придется искать… — едва слышно пробормотала она. ДЭВИД КЕЙЗ Охотник 1 Утро выдалось ясное и солнечное. Ральф Конрад сошел по ступеням «Бридж-отеля», поправил лямки рюкзака, улыбнулся восходящему солнцу и вытер носовым платком в горошек свои кустистые брови. На парковочной площадке стояло несколько машин, хотя на самом шоссе в столь ранний час движения еще не было. Ральф пребывал в чудесном настроении, чему в немалой степени способствовало то обстоятельство, что молоденький портье — явно с похмелья и все еще полусонный — при расчетах ошибся в его, Ральфа, пользу, а он, бережливый по натуре, не мог не оценить по достоинству столь неожиданную удачу. Кстати, именно из-за своей прижимистости он отдавал предпочтение пешим прогулкам в окрестностях Дартмура. Выйдя несколько лет назад на пенсию, Ральф поначалу подумывал о том, чтобы всерьез заняться гольфом, однако дороговизна столь аристократического вида спорта оказалась для него более значимым фактором в сравнении с перспективой поставить классный удар клюшкой по маленькому мячу. Кроме того, он смекнул, что по части физических нагрузок пешие прогулки по сельской местности ничуть не уступают долгому преследованию белого мячика во всех его метаниях и полетах между лунками, в результате чего окончательно склонился в своем выборе в пользу пешего туризма. Он путешествовал среди озер Северного Уэльса, и это был уже третий день его экскурсии по Дартмуру. В душе Ральфа теплилась надежда когда-нибудь выбраться на континент, однако планы эти не носили сколько-нибудь конкретного, а тем более — срочного характера, и оставались лишь праздными мечтаниями, а кроме того, ему действительно нравился английский ландшафт, бродя по которому, он всегда мог рассчитывать на удобный ночлег, горячую и столь хорошо знакомую ему пищу, а потом сидеть после завершения долгого путешествия у пылающего камина и слушать родную речь. Кроме того, он где-то слышал, что жизнь на континенте страшно дорога. Ральф поднялся к шоссе и постарался побыстрее удалиться от отеля — на случай, если клерк все же обнаружит свою ошибку. На ногах его были прочные ботинки, а рука сжимала прогулочную трость с встроенным в рукоятку электрическим фонарем. В кармане куртки лежала специальная туристическая карта, и потому он довольно хорошо ориентировался на местности, не опасаясь заблудиться и хорошо запоминая окружающий ландшафт. Направление движения Ральф определял по часам и солнцу и очень гордился этой своей способностью, кстати, избавляющей его от необходимости покупать компас. У него был с собой небольшой запас еды и термос с кофе, так что Ральф надеялся без особого труда ко времени обеда достичь места следующего привала. Он заблаговременно и тщательно вычертил свой маршрут на карте, а поэтому мог спокойно сойти с дороги и направиться в сторону болот. Начало припекать. Ральф подумал, что к середине дня жара может доставить немало хлопот, и решил прибавить шаг в надежде передохнуть позже. Дорога вела его по гребню холма. Слева внизу протекал узкий ручей, за которым простиралась заболоченная местность, а справа располагались возвышенные участки земли, усыпанные крупными каменными валунами — здесь и пролегала его тропа. Наиболее крупные скалы был помечены на карте, и он рассчитывал миновать их, одновременно любуясь окружающим пейзажем. Это был один из наиболее чарующих и уединенных уголков Англии, и Ральфу особенно нравилось бродить по нему. Здесь он пребывал в полном одиночестве, вдали от шума автострад и фабричных строений, вдыхая чистый, незагрязненный выхлопными газами и черным дымом из труб воздух. Ручеек извивался вдоль складок мшистой земли. Ральф часто цеплялся своими тяжелыми ботинками за жесткие комья высохшей травы, а когда подошвы начинали скользить, спускался к самой воде. Ароматы природы пьянили его. Курить он бросил несколько лет назад — при очередном резком взлете цен на табачную продукцию, — сейчас прозрачный воздух казался ему намного приятнее горечи табачного дыма, и он искренне поздравлял себя с тем, что напрочь забыл про сигареты. Прошагав еще примерно час, Ральф подошел к невысокому плоскому камню и решил немного передохнуть. Концом трости он соскоблил налипшую к подошвам глину, отвинтил крышку термоса, налил в нее темноватой жидкости и хотел уже было поднести ее к губам, когда в поле его зрения попал какой-то предмет в тростнике у самой воды. Он опустил крышку и пригляделся, но так и не мог определить, что это было. Солнце слепило глаза, и ему пришлось прикрыть их ладонью и сощуриться. Сейчас он явно пожалел, что не приобрел солнцезащитные очки, хотя обычно полагал, что частота появления на британском небосводе яркого солнца отнюдь не оправдывала расходов на их покупку. Но сейчас Ральф все же склонялся в пользу такого приобретения и решил при ближайшей возможности наведаться в магазин уцененных вещей. Ральфу не хотелось спускаться к ручью — почва там была вязкая, топкая и можно было промокнуть, но любопытство все же взяло верх, да и кто знает: вдруг находка окажется действительно ценной? Он знал, что никогда себе не простит, если уйдет, так ничего и не выяснив. Он взобрался на холм, но все равно не смог разобрать, что же именно там лежит. Очень похоже на человека, подумал Ральф, но тут же усомнился в своей версии. В самом деле, кому придет в голову мысль улечься на землю посреди болота, тем более, если учесть расходы на последующую чистку одежды? Тогда он снова сошел вниз, допил свой кофе, но все-таки не мог прийти к окончательному решению: стоит ли идти к ручью? Наконец, тряхнув головой, уложил термос в рюкзак, посмотрел вперед, пожал плечами и двинулся вниз по склону. Чем ниже он спускался, тем более топкой становилась почва. Ботинки засасывала хлюпающая грязь, трость глубоко уходила в землю и почти не помогала сохранять равновесие. Сухую траву сменили заросли тростника, и ему становилось все труднее удерживать лежащий предмет в поле зрения, хотя он с каждым шагом приближался к нему. В какое-то мгновение ему уже хотелось отбросить любопытство и вернуться назад, как вдруг он наткнулся на башмак. Ральф прищурился и всмотрелся. Да, определенно в грязи глубоко увяз башмак. Он наклонился, поддел его концом трости и поднял, зажав кожаный край между большим и указательным пальцами. Скорее всего, башмак увяз в жидкой глине и соскочил с ноги, когда его обладатель шел или, что вероятнее, бежал. Но почему он не вернулся и не забрал его? Ральф повертел башмак перед глазами — тот был в довольно хорошем состоянии, правда, каблук немного стесан, да и размер — он приложил его к своей подошве — явно маловат. И все же подобное не укладывалось у него в голове: кто-то совсем недавно проходил по этим местам и явно спешил — настолько, что даже не остановился забрать собственный ботинок! Ральф не мог понять подобного пренебрежения к предметам обихода. Он огляделся, надеясь отыскать башмаку пару — в конце концов, их можно было разносить, — но ее нигде не было видно, хотя на земле остался четко и глубоко вдавленный след. Он подошел ближе. Да, явно отпечаток ноги. Вода успела просочиться внутрь, и стенки следа чуть опали. Неподалеку оказался еще один след, и Ральф двинулся в том направлении, все так же сжимая кончиками пальцев край башмака. Сейчас он действительно чувствовал интерес. Ведь как ни посмотри, один ботинок ему был совершенно ни к чему. Наконец Ральф увидел тот самый предмет, который первоначально привлек его внимание: К нему же вели и следы — ему показалось, что среди зарослей тростника валяется груда каких-то лохмотьев. Как знать, подумалось Ральфу, вдруг кто-то в порыве безумия вздумал скинуть с себя всю одежду? Ральф осторожно приблизился — и неожиданно замер на месте. Да, это действительно было похоже на ворох одежды, но с другой стороны, из-под него торчала человеческая нога, и Ральф не мог оторвать от нее взгляда. Носок есть, а обуви нет. Он посмотрел на башмак, который держал в руке, потом снова на ногу. Его охватило изумление, к которому примешивалось и смущение. Ни разу за время всех своих путешествий он не встречал ничего подобного. Ральф понимал, что надо что-то делать, но опыт минувших лет жизни не давал надлежащего совета — что именно. Спустя несколько секунд он крепко сжал рукоять трости и решительно двинулся вперед, пока не подошел вплотную к телу. Одна рука человека была выброшена вперед, другая пряталась под скомканной, полуснятой одеждой. На ткани отчетливо проступали темные пятна крови, а плащ был задран кверху, полностью укрывая голову. — Эй, — позвал Ральф. Ответа не было. — Слушайте, с вами все в порядке? Человек под лохмотьями молчал. Ральф глубоко вздохнул. Он терпеть не мог ввязываться во всякие истории, тем более когда они не касались непосредственно его самого, но здесь, похоже, не было другого выхода. Наклонившись, он резко отдернул плащ, чтобы взглянуть лежащему в лицо. И в этот же миг мирную тишину разорвал его крик. Головы у человека не было. Никогда раньше Ральфу не приходилось сталкиваться с подобным… 2 Джон Везерби имел обыкновение несколько раз в неделю обедать в своем клубе на Сент-Джеймс. Ему нравилась тамошняя кухня, ее тщательно сбалансированная диета, в которую неизменно входил бокал — другой хорошо выдержанного бургундского; после обеда он проходил в бар, чтобы в очередной раз насладиться любимой маркой бренди и изысканной гаванской сигарой. Впрочем, едва ли правильно было бы считать Везерби человеком бездумной привычки. Ему просто пришлась по душе эта вполне удобная и к тому же действительно приятная процедура, и он не собирался вносить в нее каких-либо изменений — равно как менять своего портного и основательно вышедшие из моды костюмы. Клуб Везерби назывался «Искатели приключений». Он уже много лет состоял его членом и ни разу не прельстился мыслью присоединиться к какому-либо иному обществу. Впрочем, за минувшие годы клуб претерпел немало изменений, став скорее модным, нежели по-настоящему профессиональным, и теперь членство в нем скорее определялось социальным происхождением, а не личными достоинствами. Сейчас это был уже далеко не тот клуб, который в свое время избрал для себя Джон, однако Везерби все же не испытывал намерения сменить его, поскольку искренне сомневался, что какой-то другой окажется более подходящим и соответствующим его ожиданиям. При этом он философски допускал, что изменился не столько клуб, сколько темп жизни. А может, дело было в том, что с возрастом изменился он сам, несколько поотстав от неудержимо спешившей вперед этой самой жизни? Иногда он искренне жалел о безвозвратно ушедших временах, например, когда входил в бар и видел слонявшихся повсюду молодых людей, одетых в безупречно сшитые костюмы, хотя, по его мнению, и не столь изысканно подстриженных. Везерби всегда считал себя терпимым человеком и в самом деле был таковым: сожалея о прошедшем, он никого никогда не осуждал. И все же ему недоставало атмосферы былых дней, когда ветеранов клуба связывали общие интересы — приключения, о которых можно вспомнить за рюмкой бренди или, что было еще лучше, приключения, которые им только предстояло пережить. Сейчас же все это было уже в прошлом. Давно минуло то время, когда Везерби в последний раз отправлялся в путешествие, но если бы сейчас в клуб зашел хоть кто-нибудь из старых его членов, разговор неизбежно переключился бы на воспоминания о былом. А с другой стороны, горьковатым получилось бы это удовольствие — перебирать в памяти события, которым никогда больше не суждено было повториться. Джон окинул взглядом столовую: ни одного знакомого лица. Впрочем, по нынешним временам это стало вполне обычным делом. Из всех друзей и приятелей, когда-то разделявших с ним радости и опасности увлекательных путешествий, один лишь Байрон отказался подчиниться гнету прожитых лет, только Байрон, этот убежденный проповедник собственной теории жизни и смерти, мог поведать какую-то новую историю. Но Байрон давно уже не бывал в Лондоне: он оставался в привычной атмосфере приключений и ему не было нужды перебирать в памяти картинки прошлого. Везерби всегда восхищался Байроном. В его отношении к Байрону не было и тени зависти: он просто преклонялся перед этим человеком, во многом, правда, не одобряя его стиля жизни. Минуло почти десять лет после их последней встречи, но Джон прекрасно помнил тот вечер. Они сидели в баре и смаковали бренди. Байрон недавно вернулся из Африки, а Везерби едва ли не накануне принял решение отойти от «большой охоты». Некоторое время они вспоминали былые дни, когда вместе отправлялись в свою последнюю экспедицию в северо — западную Канаду, и Джон обмолвился, что собрался на покой. Байрон тогда огорчился, даже рассердился. Да и сам Везерби особой радости не испытывал. Это было окончательное решение: он был уже не молод, глаза утратили былую остроту а мышцы — прежнюю силу. Все свои молодые годы Везерби, в сущности, посвятил охоте, но время шло, и он уже не решался пускаться в опасные авантюры, тем более, что в подобных случаях его присутствие могло бы не столько сослужить приятелям добрую службу, сколько стало бы для них досадной обузой. Что же до Байрона, то для него охота всегда была чем-то большим, нежели просто удовольствием или обычной страстью — в охоте таилась сама философия его жизни. Да, Байрон тогда сильно разволновался, пытался убедить друга, что тот совершает роковую ошибку, намереваясь погрузиться в тихую и спокойную лондонскую жизнь. Его голос звучал проникновенно, глубоко, а, разгорячившись и возбужденно жестикулируя, он несколько раз повысил тон. Неподалеку от них стояло несколько новых членов клуба. Молодежь с интересом присматривалась к выразительным жестам Байрона, вслушивалась в его громкую речь, но явно считала и Байрона и самого Везерби чудаками. Один из них — молодой человек с надменным выражением лица — приблизился к ним. По виду это был вожак одной из недавно народившихся групп либеральной аристократии. Подмигнув приятелям, он остановился рядом с Байроном, причем настолько близко, что тот, даже увлеченный своим жарким монологом, не мог его не заметить. Байрон замер на полуслове и взглянул на юношу. Это не был взгляд обыкновенного человека: он не столько смотрел, сколько вглядывался, словно находился в густых джунглях. При этом он не произнес ни слова. Молодой человек попытался было ответить ему столь же решительным взором, однако его, видимо, подвели чересчур изысканные манеры, и он решил найти спасение в словах. — Прошу прощения, сэр, что случайно подслушал ваш разговор, — проговорил он с подчеркнутой вежливостью, делая особое ударение на слове «сэр». Байрон, похоже, его даже не услышал. — Насколько я понял, вы проповедуете так называемую «охоту по-крупному»? Байрон снова промолчал, вместо него заговорил Везерби: — Вы правы, молодой человек, мы оба являемся ее поклонниками. Однако юноша не обратил на Везерби никакого внимания. Под взглядом же Байрона он заметно покраснел. — Может, скажете мне — я всегда хотел в этом разобраться, — какое удовольствие получает взрослый и, очевидно, вполне интеллигентный человек, убивая беззащитных животных? Подобных вопросов задавать Байрону явно не стоило. Рассердился даже Везерби: и терпение имеет свои пределы. Приятели молодого человека тоже приблизились и лукаво посмеивались за его спиной. Байрон продолжал хранить молчание. Он смотрел на юношу, и постепенно выражение его лица изменилось: теперь могло показаться, что он разглядывает предмет, на который неосторожно наступил. Молодому человеку стало не по себе. Приятели явно ожидали от него какой-нибудь блестящей реплики, тогда как сам он не мог найти сил даже для того, чтобы взглянуть в глаза Байрона. — Прошу прощения, повторяю, я никоим образом не хотел вторгаться в вашу беседу, — проговорил он, — но скажите, — подбодренный звуками собственного интеллигентного голоса, он снова улыбнулся, — скажите, это что — ощущение собственной силы и удали? Или какое-то особое достижение? А может, некий атавизм, возврат к прошлому, когда убийство являлось почетным и необходимым занятием? — Я не могу вам ответить, — сказал наконец Байрон. — Я так и подумал, — кивнул юноша. Он уже собирался отвернуться — на губах его играла ухмылка, а приятели удовлетворенно ухмылялись, наблюдая победу своего дружка. — Но показать могу, — словно продолжая предыдущую фразу, проговорил Байрон. Молодой человек удивленно обернулся. Байрон отошел от стойки бара — теперь он тоже улыбался, и улыбка его как бы подтверждала справедливость поговорки: «Улыбается тигр, а гиена смеется». — Простите? — переспросил молодой человек. — Я мог бы показать вам, — повторил Байрон, — какое удовольствие лично я получаю от убийства, да вот только сомневаюсь, что вы способны принять смерть с благородством животного. В зале воцарилась гнетущая тишина. Губы юноши чуть шевелились, но он так ничего и не сказал. Улыбки сползли с лиц его друзей: все увидели в глазах Байрона нечто темное — такое, что едва ли смогли бы когда-либо понять. Спустя несколько секунд молодой человек отвернулся, а Байрон пожал плечами и снова повернулся лицом к бару. Везерби стоял рядом и, казалось, не дышал. Он видел Байрона в момент убийства и очень хорошо знал это выражение его лица. Такое действительно непросто забыть. Вскоре после этого молодой человек ушел. — Я почему-то подумал… — медленно проговорил Везерби. Байрон кивнул. — Все получилось бы совсем просто, — сказал он. В этом Джон не сомневался. Таков был Байрон. * * * Официант принес счет, по опыту зная, что за столом Везерби пьет лишь вино. Везерби расписался и, встав, направился через солидные, обшитые дубовыми панелями комнаты в сторону бара. Он оказался высоким мужчиной со стального цвета волосами и угловатыми чертами лица. Костюм его был сшит настолько классно, что вовсе не производил впечатления нового. Возраст действительно несколько притупил его зрение, замедлил реакцию, хотя в остальном цивилизованная жизнь не оставила на нем сколь-нибудь заметных пагубных следов. Он по-прежнему был подтянут, строен, не сутулился и весил ровно столько, сколько в нем было во время их последней с Байроном охотничьей экспедиции в Канаду. Входя в бар, Везерби снова вспомнил друга. Странное это было совпадение. У стойки бара стоял старший инспектор полиции Джастин Белл и потягивал пиво. У него было коричневато-красное лицо, одет он был в неприметный серый костюм и в самом деле очень походил на полицейского. В знак приветствия он поднял свой стакан, и Везерби присоединился к нему. Инспектор всегда был ему симпатичен. Белл принадлежал к числу ветеранов клуба, и Джон даже когда-то выступил его поручителем при вступлении — тогда еще велись оживленные дискуссии на тот счет, следует ли относить профессию полицейского к разряду «приключенческих», — в результате чего Джастин получил необходимое большинство голосов. Но все это было в далеком прошлом, когда клуб «Искатели приключений» действительно соответствовал своему названию. В целом же к Беллу здесь относились хорошо, у него была достойная внешность и вполне сносный характер, в результате чего его, даже несмотря на специфическую профессию, ввели в правление. — Привет, — сказал Белл. — Как дела, Джастин? — Устал. — Давненько что-то тебя не было видно. — Времени все нет. Завидую твоей вольной жизни. Всегда завидовал. Везет же людям, которые могут сменить удовольствие на отдых, не занимаясь в промежутке между ними надоедливой работой. Везерби рассмеялся. Впрочем, он всегда думал так же и без малейшего оттенка снобизма полагал, что ему здорово повезло родиться богатым. — Выпьешь? — спросил он. Белл прикончил свой стакан и двинул его вдоль стойки; бармен в тужурке винного цвета отличался должной сноровкой и отменной вежливостью. Совсем еще молодой, он, тем не менее, умел отличать старых «искателей приключений» от модных новичков и понимал разницу между достоинством и фамильярностью. Везерби заказал себе бренди, а Белл еще один стакан пива. Пристрастие к этому напитку начало уже сказываться на его брюшке, хотя он лишь казался еще более солидным стражем закона. — Рад тебя видеть, — произнес Везерби. — Кстати сказать, я рассчитывал тебя здесь встретить. Надеялся, что ты тоже заглянешь. — Боже праведный! Надеюсь, не по поводу штрафа за парковку в неположенном месте? Оба посмеялись над придирчивостью местной дорожной полиции. — Мне нужен твой совет, Джон, — проговорил Белл несколько секунд спустя. — Насчет чего? — Не исключено, что по поводу убийства. Везерби моргнул, тогда как Белл продолжал тянуть пиво. — Мы, во всяком случае, считаем это убийством, хотя полной уверенности у меня нет. — Но какой же из меня советчик в подобных делах? — Может, другого и не надо, если это действительно убийство. — Начало звучит загадочно, — Везерби принялся набивать трубку. К бренди он пока не прикоснулся. — Пожалуй, так оно и есть. Да ты и сам, наверное, читал в газетах. Обезглавленный труп в Дартмуре. Так его назвали газетчики. — Было что-то, попадалось на глаза. Но ведь это же не на твоей территории. — Видишь ли, в этом деле есть несколько весьма странных обстоятельств, которые сбили с толку местного констебля, вот он и обратился за помощью. В общем, неглупое решение, хотя я тоже не все понимаю. Как бы то ни было, комиссар поручил дело Турлоу и мне. Я только что от него. Приехал в надежде найти тебя здесь. Везерби набил трубку, поднес к табаку зажженную спичку, с удовольствием затянулся. Он курил «африкандер», который, как и любой другой качественный табак, вкус имел гораздо лучший, чем запах для окружающих. Белл закурил сигарету. — Так в чем дело? — спросил Везерби. — Поначалу существовало довольно твердое мнение, что во всем повинно какое-то дикое животное. На это, в сущности, указывают все материалы дела — за исключением одного обстоятельства. Довольно странного обстоятельства. И здесь я полагаюсь в первую очередь на тебя. Лучшего помощника мне не сыскать, так, во всяком случае, я себе представляю. — Понимаю, — проговорил Везерби, пригубив бренди. — То есть ты никак не можешь определить, что это за животное. — Именно. Я ни черта не смыслю в животных, а Турлоу и того меньше. У моей жены была когда-то кошка, но и та сбежала; да, еще крот в саду живет, но это, пожалуй, все. — Везерби улыбнулся. — И я подумал, что ты, может, поймешь что-нибудь по ранам на теле и гипсовым слепкам со следов. Везерби кивнул. — Пожалуй, смогу. Следы четкие? — Не очень. — Ладно, думаю, что смогу установить по крайней мере, на что похож зверь. Полагаю, что хищник? — Даже и не знаю. Тело жертвы он жрать не стал, это точно. Но оно все истерзано, буквально искромсано. Полицейский эксперт утверждает, что подобное мог сотворить лишь дикий и крайне жестокий зверь. Так-то оно так, но именно здесь и скрывается одна закавыка, на которую особо напирали газетчики. Речь идет об обезглавливании жертвы, как назвал бы это старик Конан Дойл. Это смутило и местную полицию. Правда, заправляет там один старый плут, так что всякое может быть, — Белл качнул пальцем в сторону своей кружки. — А голову мы так и не нашли, — добавил он. На какое-то время Везерби задумался, молча посасывая трубку. Это очень напоминало старые времена, когда они частенько обсуждали в баре свои проблемы, хотя тогда речь чаще шла о модах и искусстве, нежели о вопросах жизни и смерти. — Итак, это животное, — если это действительно животное — настолько сильно, что способно оторвать человеку голову? Белл пожал плечами. — В Англии? Звучит весьма проблематично. Конечно, может набедокурить стая одичавших собак, хотя мне это тоже кажется маловероятным. Вы, разумеется, оповестили все зоопарки и передвижные цирки на предмет возможного бегства животного? Белл с болью посмотрел на него. — Ну да, понятно. Извини, Джастин. — Проблема не только в этом, — продолжал Белл. — Дело в том, что голову не оторвали. Во всяком случае, совсем не так, как это сделал бы какой-то зверь. Тело действительно разодрано чуть ли не на куски, но голова отделена достаточно аккуратно. Везерби поморщился от табачного дыма. — Это говорит о громадной силе нападавшего. Существуют животные, способные одним рывком сорвать голову человека с плеч, тогда как само тело при этом остается практически неподвижным. — А отрезать ее как ножом или лезвием гильотины? — С момента упоминания трупа лицо Белла заметно помрачнело. — Какое же животное способно сотворить подобное? — Не знаю. Может, когда увижу слепки… Буйвол, например, вполне способен одним рывком сорвать рогами человеческую голову. Но ты говоришь, что тело было сильно изрезано… Не знаю, Джастин, что тебе сказать. Может, сумасшедший какой с орудием, оставляющим следы наподобие когтей? — Нет, это были настоящие когти. Причем очень острые. Ни один человек не способен произвести подобное. — Ну ладно, как бы то ни было, ты можешь рассчитывать на мою помощь. — А ты не мог бы поехать со мной в Дартмур? За наш счет, разумеется. Почва там была довольно мягкая, так что слепки получились неплохие, и ты бы мог их опознать. Белл вспомнил, что и он сам тоже находился «за счет полиции», но все же заказал новую порцию выпивки. — Давненько я уже не ходил по следу, хотя, надеюсь, не все еще позабыл. А что, попробовать можно. Белл принялся разворачивать карту, расположив ее на стойке бара и прижав один из уголков стаканом с пивом. Несколько членов клуба с явным интересом наблюдали за его действиями — давненько уже никто не приходил в клуб с картой. Везерби склонился над картой и Белл ткнул в нее толстым пальцем. — Тело было найдено… — он очертил пальцем кружок и указал на его середину, — вот здесь, рядом с ручьем. Везерби кивнул, машинально вырисовывая в своем сознании очертания местности, обозначенные на контурной карте. Постепенно его интерес к проблеме усиливался, на лице появилось выражение удивления, он вынул трубку изо рта и нахмурился. — Ты знал Байрона? — Ну конечно. — Он живет в этих местах, — Джон снова взглянул в карту. На ней были обозначены мельчайшие детали. — Его дом находится примерно в миле от места происшествия. — Да, я знаю. — Ты мог бы выгадать массу времени, если бы попросил его совета, или он в отъезде? Белл поднял на него смущенный взгляд. — Видишь ли, я уже был у Байрона, — сказал он. — И он не проявил желания помочь мне. Всегда он был каким-то странным парнем. Мне вообще показалось, что эта трагедия даже как-то его позабавила. Он заявил, что, как ему представляется, время от времени людей надо отстреливать, чтобы поддерживать баланс народонаселения. Сказал, на свете расплодилось-де слишком много людей. — Да, это похоже на Байрона. Но его что, совсем не увлекла перспектива бросить вызов неизвестности и разобраться в происшедшем? — Да нет, гипсовые слепки вроде бы заинтересовали. Он очень внимательно осмотрел их, и мне даже показалось, что он знает, кому принадлежат эти следы. А потом только пожал плечами и не ничего не сказал. Кстати, именно Байрон подсказал мне идею переговорить с тобой. Сказал, что тебя обязательно заинтересует, даже взволнует сама возможность внести свой вклад в дело борьбы за идеалы гуманизма. — Белл сделал паузу. — Впрочем, я и сам собирался с тобой поговорить, а к Байрону заехал просто потому, что он был ближе. Везерби ухмыльнулся. — Прямо как охота на африканских львов, — сказал он. — Так, зоопарки ты проверил? Оба рассмеялись, и Джон заказал еще по бокалу. — Да, плохо верится, что Байрон пропустил такую возможность, — проговорил Везерби. — Действительно, его никогда не интересовала человеческая жизнь, но если бы он узнал, что здесь замешано какое-то опасное животное, то обязательно схватился бы за карабин. Чем опаснее приключение, тем стремительнее его реакция. В последнюю нашу встречу Байрон отчитывал меня за то, что я променял атмосферу риска на лондонский комфорт. А может, он вообще не считает, что здесь замешано животное, или попросту не хочет помогать властям. Последнее кажется мне наиболее вероятным. Нельзя исключать и то, что он решил самостоятельно выследить зверя, и, зная Байрона, я почти уверен, что он добьется своего. А в целом я согласен с тобой: он действительно странный парень, и до конца я его никогда не понимал. — Ну так как, Джон, поедешь со мной? — А почему ты не привез слепки? — Я думал об этом, но мне хотелось, чтобы ты сам увидел все своими глазами. Пожалуй, это одно из тех немотивированных убийств, которые так редко удается раскрыть. И самое паршивое в них то, что они так часто совершаются. Зверь ли это, человек ли, но мне думается, он будет убивать и дальше. — И если подобное произойдет, тебе бы хотелось, чтобы я находился там? — Именно. Если кто и способен выследить убийцу, то это только ты. А если, не дай Бог, он действительно еще кого-нибудь убьет, мне бы хотелось, чтобы ты пустился по свежему следу. Коль скоро мы все же надеемся разобраться в этом деле, я бы хотел, чтобы мы опирались на вещественные доказательства, а не на одну лишь дедукцию. Думаю, Конан Дойл такого бы никогда не сказал. Везерби кивнул. В Лондоне его ничего не держало, а кроме того, заманчивой выглядела сама идея наконец-то побыть на свежем воздухе. Да и хотелось снова повидаться с Байроном, ведь им приходилось не раз вместе сталкиваться с опасностью, и хотя сейчас это было единственным, что их связывало, связь их оставалась по-настоящему прочной. — Договорились, Джастин. Я еду. Белл сложил карту и сунул в карман. Его костюм в нескольких местах вспучивался — видимо, от таких же вложений, — и Везерби с улыбкой подумал, не прячется ли в одном из бездонных карманов увеличительное стекло. Они сели за угловой столик и заказали по последнему бокалу, договорившись выехать в Дартмур завтра рано утром. Не столько испытывая потребность в дополнительной информации, сколько просто желая поддержать беседу, Везерби стал расспрашивать Белла о деталях убийства. Их оказалось немало, хотя оставалось порядочно и белых пятен. Человек, обнаруживший труп, не имел к происшедшему никакого отношения. Личность убитого тоже удалось установить, хотя и не без некоторого труда. Им оказался пожилой мужчина по фамилии Рэндел, живший отшельником в этих местах и не раз арестовывавшийся на браконьерство. Скорее всего, именно за этим занятием его и настигла смерть. Судя по следам, Рэндел шел по гребню холма, где была довольно жесткая почва, но, увидев убийцу, бросился к ручью. Он почти уже успел добежать до воды, когда тот догнал его; как предполагалось, смерть наступила практически на том самом месте, где был обнаружен труп. По мнению полиции, зверь не нападал на жертву на бегу, то есть не кидался на него сзади и не рвал когтями тело, однако, едва настигнув Рэндела, тут же на месте прикончил его. Остались следы короткой, но отчаянной схватки: Рэндел несколько раз повернулся, уже лежа на земле, и даже обломал ногти на руках. Его одежда была изодрана в клочья, хотя по карманам явно никто не шарил — полиция обнаружила в них четыре шиллинга и пол-унции листового табака. Сам по себе Рэндел был довольно занятным человеком, весьма эксцентричным, хотя раньше никто не слышал, чтобы у него объявились враги, так что смерть его вполне можно было считать совершенно нелепой. Белл покачал головой и добавил: — Что и говорить, мерзкая кончина. Не думаю, что ему вообще хотелось умирать, однако могу определенно сказать, Джон, не приведи Господь мне еще раз увидеть подобный труп. Он снова покачал головой, даже не догадываясь о том, что ждет его впереди. 3 «Черт бы меня побрал, — подумал Брайан Хэммонд. — Будь я проклят, идиот несчастный!» Он подался вперед, обеими руками вцепившись в рулевое колесо, и принялся внимательно вглядываться в панораму за залитым дождем лобовым стеклом. Дорогу было почти не видно, «дворники» едва справлялись, и слабый свет фар безуспешно силился пробить мощную толщу дождевых потоков. Темное лицо Хэммонда, освещаясь зеленоватым мерцанием приборной доски, выглядело злым и встревоженным. Он работал коммивояжером, хотя внешне скорее походил на моряка торгового флота. В молодости ему действительно пришлось некоторое время послужить во флоте, хотя тогда он скорее напоминал коммивояжера. В общем-то у него было лицо человека, созданного для рискованных дел. Брайан застыл в напряженной позе, зажав зубами сигару, и медленно вел машину по темной, омытой дождями равнине. «Ну как я мог пропустить этот чертов поворот? — ругал он себя. — И почему они так неудобно размещают указатели? Разве можно что-то понять, если на дороге ни черта не размечено? Я плачу такие налоги, а им недосуг поставить в нужном месте положенный знак, не говоря уже о бензозаправочных колонках». Его взгляд задержался на стрелке, отмечавшей уровень топлива в баке — та подрагивала возле нулевой отметки. «Дьявол побери эту Богом забытую равнину, — подумал он. — Местное мужичье, конечно же, дрыхнет, так что не у кого даже спросить, куда ехать. И ни одного домика пока не попадалось. Разве можно что-то разглядеть в этом проклятом дожде? А бензина скорее всего осталось на милю-другую. Да уж, жрет эта тачка прилично. Не надо было покупать такую громадину, хотя как иначе уместить все образцы товаров? Впрочем, от образцов тоже пока мало проку — за весь день не продал ни штуки. Босс завизжит, как свинья на бойне, когда обо всем узнает. Ну разве можно рассчитывать на успешную торговлю электроникой в этой чертовой дыре? Здесь и людей-то нет — одни овцы. Местные дурни и об электричестве-то, наверное, только вчера узнали, и вот нате — продавай им магнитофоны. О, будь проклято это место!» Хэммонд сделал крутой поворот, но впереди показался лишь очередной участок темной и узкой дороги. «Зато прохиндей Эд Дэвис устроился на работу в Лондоне, — подумал он, — и неплохо, наверное, сегодня наторговал, так что может сейчас расслабиться в своем Вест-Энде. Везет же пройдохам! Шампанское сейчас, скорее всего, попивает. А, плевать на него, вот только почему ему дают выбирать себе зону деятельности? Только потому, что дольше меня работает в конторе? Несправедливо это…» Машина задела бампером бордюрный барьер, и Хэммонд смачно выругался. Сейчас ему было очень жалко себя. По справедливости, сидеть бы ему сейчас дома перед телевизором пока жена готовит чай. Интересно, чем она сейчас занимается? Он вспомнил ее всегдашнее неприязненное отношение к его разъездам. Ей известно, что в пути со мной ничего не может случиться, и злится только потому, что меня нет рядом. Что и говорить, страстности ей не занимать. Любопытно, не взбредет ли ей в голову идея пойти одной, скажем, в ресторан? Скулы Хэммонда свело, и он даже прокусил зубами окурок сигары. Нет, одна определенно не пойдет, не такая — слишком благонравна! А ведь этот мерзавец Хэмфри однажды уже пытался заигрывать с ней в кафе. Да я и сам как-то заметил, что она улыбнулась ему в ответ. Хэммонд машинально взглянул на часы: рестораны уже закрывались. «Нет, она не в ресторане, — подумал он. — Скорее всего дома. Позвонить бы, да только на этой треклятой дороге не найдется ни одного телефона, ни одной — единственной будки. Ладно, допустим, я позвоню, а ну как ее нет дома?.. Или рядом с ней сидит Хэмфри?» Хэммонд покачал головой и, прищурившись, снова вгляделся в дорогу перед собой. «Дворники» без толку сновали из стороны в сторону, машину то и дело заносило. Коробки с образцами скользили по заднему сидению, шины повизгивали, в салоне висел тяжелый сигаретный запах. Ему пришлось немного сбросить скорость, отчего дорога показалась еще более утомительной. Неожиданно мотор несколько раз кашлянул и затих. «О, нет,» — подумал Хэммонд. Двигатель на секунду дернулся и тут же заглох снова, предоставив машине самой катить вперед до полной остановки. Брайан выругался вслух и подумал: какой смысл вступать в автоклуб, если невозможно даже позвонить на станцию техпомощи. Настроение окончательно испортилось. Теперь он был почти уверен в том, что жена сидит сейчас с негодяем Хэмфри в ресторане, а самого его обязательно уволят с работы за безделье. Хэммонд раскурил погасшую сигару и задумался: что же теперь делать? Он не имел ни малейшего представления о том, где находится, и понимал, что в такую темень вообще бессмысленно куда-то идти. Дождь ни на секунду не ослабевал. Аккумулятор был уже не новый, и Хэммонд выключил фары. Впрочем, дорога оставалась довольно узкой и темной, так что он не мог рисковать — вдруг какая-нибудь шальная машина врежется в него сзади? Он открыл «бардачок», извлек из него переносной проблесковый фонарь, поднял воротник плаща и вышел наружу. Дождь яростно накинулся на него, ветер тут же отыскал в одежде крохотные щелки, чтобы пробраться поближе к телу. Хэммонд продолжал отчаянно ругаться себе под нос, пока отходил на несколько метров и устанавливал на дороге фонарь. Щелкнул выключателем — огонек замигал, посылая в ночную темень прерывистые красные сигналы. В их свете окружающие деревья приобрели зловещие очертания, казались какими-то нереальными. Он постоял несколько секунд, наблюдая, как играют лучи маячка. Сигара снова погасла, он нее к тому же отслоился край табачного листа. Он посмотрел в сторону деревьев, и тут взгляд его уловил какое-то движение за черными стволами. Какое-то мгновение Хэммонд изумленно вглядывался, но затем его глаза расширились, и сигара выпала из зашедшегося в крике рта. Хэммонд повернулся и бросился бежать, не отдавая себе отчета, куда несут его ноги. Объятый ужасом, он миновал свою машину и пробежал, пожалуй, метров пятьдесят, когда его настигли… 4 Джон Везерби сидел перед угасающим камином и, отхлебывая бренди, размышлял о том, что услышал от Белла. Это была уютная комната. В углу тикали дедушкины часы, и маятник их то и дело вспыхивал яркими бликами. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, под ногами расстилался глубокий, мягкий ковер, за тяжелыми портьерами прятались широкие окна. Однако мысли Везерби блуждали где-то далеко от дома, воспоминания о минувших днях вдруг снова нахлынули на него. Он попробовал представить, что ждет его в Дартмуре, какие следы он увидит и какое животное могло оставить их. Как человек, достаточно хорошо знавший Байрона, он не мог понять, почему тот не проявил любопытства к этому делу и не занялся им — пусть даже из самых что ни на есть эгоистических побуждений. Для Везерби поведение Байрона явилось полной загадкой, не меньшей, чем само убийство. Ведь тот, казалось, был будто специально создан для борьбы с подобными существами, сколь бы чудовищного противника ни уготовила ему судьба. Почти все проблемы он разрешал слишком рискованными и опасными способами, словно бросая этим вызов самой смерти. К тому же, чем старше он становился, тем сильнее крепла в нем эта склонность. Если Везерби как бы постепенно сбавлял темп жизни, с каждым годом все больше ценя в ней простоту и безопасность, то Байрон, напротив, выискивал все более трудные и замысловатые пути решения встававших перед ним вопросов. Везерби не однажды отправлялся с ним в экспедиции — в Индию, Африку, а в последний раз они побывали в диких лесах северной Канады. Он и сейчас отчетливо помнил все детали той поездки. Никогда еще Байрон не позволял себе столь безрассудного риска. По сути дела, он шел на него ради самого риска. Тогда Байрону захотелось подстрелить канадского медведя, причем в одиночку, и он настоял на том, чтобы Везерби находился на достаточном удалении и даже при крайней необходимости не мог подоспеть к нему на помощь. Обладая превосходной коллекцией оружия, Байрон тем не менее попросил у их проводника его карабин. В принципе это было достаточно надежное оружие, однако слишком легкое, тем более, что Байрону раньше никогда не приходилось из него стрелять. Все протесты Везерби оказались тщетными: Байрон всегда пренебрежительно относился к доводам оппонентов, так что Джону оставалось лишь ждать. Везерби до сих пор не мог забыть напряжения, которое испытал в тот день. Сам он находился на холме, поросшем хвойными деревьями. Стояла осень. Деревья на других холмах переливались яркими красками, их кроны пылали оранжевой и красной листвой. Земля под ногами, чуть тронутая ранними заморозками и обдуваемая холодными северными ветрами, была жесткой. Везерби смотрел, как Байрон удаляется туда, где, по их предположениям, прятался зверь. Внешне тот выглядел вполне беззаботным, однако это было обманчивое впечатление. Его красно-черная охотничья куртка почти сливалась с окружающей растительностью. Джону он показался очень маленьким — уходящей в густую чащу на встречу со своим врагом фигуркой. Байрон уже успел удалиться на достаточное расстояние, и Везерби при всем желании не смог бы прийти к нему на подмогу. На всякий случай он снял с плеча ружье, хотя и понимал, что это совершенно бесполезно. Байрону оставалось рассчитывать только на самого себя. Он уже почти скрылся в чаще, когда вдруг появился медведь. Даже находясь на большом удалении, Везерби поразился громадным размерам зверя. Он увидел, как Байрон поднял ружье — совсем крошечную игрушку, — когда до трехсоткилограммового противника — овеществленной в плоти мощи и ярости — оставалось каких-то несколько метров. По своим размерам голова медведя не уступала Байрону и вознеслась почти на метр над ним, когда животное встало на задние лапы. И в тот же миг медведь словно потерял равновесие, закружился на месте, неуклюже замахал лапами, и лишь потом, после показавшейся Везерби бесконечной паузы, до него донесся слабенький хлопок выстрела. Джон подошел. Байрон с улыбкой смотрел на зверя — на лице его светилось выражение подлинного триумфа. Он сделал лишь один выстрел — когда зверь предостерегающе зарычал, — и пуля, пробив небо, впилась в ужасную пасть и пронзила головной мозг. Наружу она не вышла, так что на шкуре трофея не оказалось никаких повреждений. — Отличный выстрел, — проговорил Везерби. — Ну, с такого расстояния трудно промахнуться. Да я и не мог себе такого позволить. — Это с такой-то фитюлькой? — скептически заметил Везерби. — Как видишь, им вполне можно завалить и медведя, если, конечно, знать, куда целиться. — Да уж, вижу. Байрон удивленно поднял брови. — Зачем прибегать к более тяжелому оружию, нежели требуется, ведь охотнику труднее с ним обращаться. Вот у тебя, например, ружье четыреста второго калибра, и ты завалил бы медведя, даже если бы выстрел оказался не вполне удачным. Ну, попал бы ему в ногу, в плечо, а уж после этого, вдосталь позабавившись, прикончил бы. Но это, Джон не охота. И не жизнь. Не так следует жить, и не так даруют смерть. Ты прекрасный охотник, Джон, и отличный стрелок, но у тебя неверные исходные посылки. — Возможно, — согласился Везерби со смесью невольного восхищения и раздражения в голосе. Он не вполне понимал смысл слов Байрона. Его это явно раздосадовало. — Не возможно, а точно. Это неоспоримый факт, непреложная истина. — А вдруг бы ты промахнулся? Если бы в момент выстрела медведь чуть сдвинулся с места — как бы ты со своей берданкой смог остановить раненого зверя? Прежде чем ты успел бы совершить повторный выстрел, он разорвал бы тебя на части. Байрон снова улыбнулся, но уже другой улыбкой. — Нет, Джон, — спокойно сказал он. — Впрочем это довольно спорный вопрос. Байрон бросил ему свое ружье — Везерби поймал его на лету. Лишь тогда Джон понял истинный смысл слов Байрона. Он надавил на рычаг, и на землю упала пустая гильза. В магазине был только один патрон. — Ты с ума сошел… — только и смог выговорить Везерби. А Байрон тем временем содрогался от радостного безумного смеха. * * * Позднее, когда они уже сидели у костра в их небольшом лагере, на Байрона нашло задумчивое, даже философское настроение. Первый восторг улетучился, уступив место желанию поделиться своими взглядами. Они были одни — проводник возился с убитым медведем, сдирая с него шкуру, поскольку дотащить такую махину до лагеря было невозможно. Везерби все не мог успокоиться вспоминая, какому риску подвергал себя Байрон, такой поступок, как ему казалось, выходил за грань разумного. — Ну как ты не можешь понять, Джон, — с сожалением проговорил Байрон. Он чуть ли не умолял друга постичь ход его мыслей. — Не знаю… — покачал головой Везерби. — Я, конечно, готов допустить, что эмоции, стремление достичь поставленной цели… Но ведь это же самоубийство, Байрон. Как-нибудь однажды… Тот жестом остановил Джона, в глазах его заиграли отблески костра. — Опасность, Джон. Лишь ощущая опасность, ты продолжаешь жить. Только подвергая риску свою жизнь мы можем по достоинству оценить ее. Ты только представь, насколько богаче наши с тобой жизни по сравнению с существованием горожанина, кастрированного цивилизацией, обескровленного обществом и приносимыми им благами. Там нет жизни, нет опасности, там нечем рисковать, а, следовательно — нет и удовольствия. Мы с тобой, Джон, жертвуем жизнью с такой же легкостью, как и пользуемся ею. И медведь никогда не испытывал такой сладости от бурлящей внутри него жизни, как в тот самый момент, когда пуля пронзила его мозг. Ведь если мы, охотники, переживаем в подобные минуты необыкновенный прилив энергии, то же самое должны чувствовать и наши жертвы. Знаешь, Джон, я действительно люблю тех, кого убиваю. Да-да, их самых, которые убьют меня, если я промедлю, что-то проморгаю, промахнусь. Повторяю, я люблю их. Из меня, наверное, вышел бы самый выдающийся на земле дрессировщик. Я чувствую незримую связь между собой и дикими животными, я способен воспринимать их мысли, эмоции, поддерживать с ними контакт на их же уровне. Не существует такого зверя, которого я не смог бы укротить, или, если хочешь, столь низкого животного уровня, до которого я не был бы способен опуститься, чтобы найти с ними общий язык. Если мне когда-нибудь придет в голову идея подружиться с хищником вместо того, чтобы убивать его… — голос Байрона смягчился, он посмотрел куда-то вдаль, поверх вершин холмов, темнеющих на фоне уже сгустившихся сумерек. Заговорив снова, он отвел от Везерби взгляд и, возможно, обращался теперь уже совсем не к нему, а к кому-то другому. — Просто я люблю убивать, — сказал Байрон. — Как знать, может, мне понравилось бы, если бы убили меня самого — соответствующим образом, конечно… Вернулся проводник, волоча за собой самодельную повозку с медвежьей шкурой, и они больше не касались этой темы. Это была их последняя совместная экспедиция. * * * Везерби испытал смутное беспокойство, вспомнив эти донесшиеся из давнего прошлого странные слова. Байрон довольно часто вселял в него тревогу, причем весьма необычного свойства — она была сродни напряжению, которое охватывает человека при неожиданном поведении животного, когда невозможно предсказать, бросится оно на него или убежит прочь. В Байроне вообще оказалось много от зверя. В общем, странный человек… Везерби не терпелось узнать, изменился ли Байрон за эти годы, и потому с волнением думал о предстоящей встрече. Внезапно Джон спохватился: было уже поздно, а завтра ему рано вставать. Они договорились с Беллом увидеться в восемь утра — не хватало еще проспать! Везерби редко прибегал к помощи будильника или телефона, всегда полагаясь на себя при необходимости вставать в назначенный час. Не будучи уверенным, что на сей раз ему это удастся, он все же решил улечься спать. Везерби встал и принялся стелить постель, изредка поглядывая на догоравший камин, как вдруг ночную тишину разорвал дверной звонок. Везерби нахмурился и посмотрел на часы. Поздновато для гостей, тем более, что непрошеных посетителей он не особенно жаловал даже днем. Пожав плечами, Везерби прошел в холл и спустился к входной двери. На пороге стоял Белл, вид у него был явно встревоженный. — Извини, что побеспокоил. — Ничего, проходи. Белл переступил порог, сжимая в руках шляпу; в его позе чувствовалась нерешительность, странная озабоченность — и вообще вел он себя не так, как сегодня в клубе. — Забыл что-то сказать? Белл покачал головой. — Проходи в гостиную, там камин. Выпьешь? — Нет, Джон. Я прямо сейчас отправляюсь в Дартмур и хочу, чтобы ты поехал со мной. — Прямо сейчас? — Идея эта пришлась не по душе Везерби. — А до утра нельзя подождать? Встретились бы прямо на месте. — Мне бы хотелось, чтобы ты осмотрел следы, пока они свежие. Везерби поднял брови. — Что? Казалось, Белл стряхнул с себя остатки оцепенения. Вид у него был несколько глуповатый. — Извини, Джон, я просто не подумал… Я ведь так и не сказал, что… — Что не сказал? — Убийца, кем бы он ни был, нашел очередную жертву. 5 Водитель мастерски вел полицейскую машину, и она быстро неслась по опустевшей дороге. Везерби и Белл сидели сзади. Джон прихватил одну из своих спортивных винтовок и облачился в полевую куртку. Сейчас он испытывал знакомое возбуждение от предвкушения предстоящей охоты, хотя трагические обстоятельства во многом наложили свой отпечаток на это чувство. Он понимал, что придется не столько выслеживать дикое животное, сколько идти по следу тигра-людоеда, а это далеко не одно и то же. Разговор не клеился. Белл выглядел усталым, его грубоватое красное лицо осунулось и напряглось. Он беспрестанно курил. Ночь выдалась темная. За спиной остались огни Лондона, а на Солсберийской равнине они угодили в грозу, разразившуюся над Западной Англией. Мокрая дорога не была помехой для водителя, и они мчались сквозь пелену дождя, почти не сбавляя скорости. Рассвет едва начал брезжить у них за спиной, когда они подкатили к «Бридж-отелю». Водитель проворно сверился с картой — чувствовался многолетний опыт дальних поездок, — снова вырулил на проезжую часть и, свернув на грунтовую дорогу, поехал в северном направлении. Правда, теперь он уже не мог развить приличную скорость — со всех сторон их окружали деревья и кусты, и свет фар скользил по ним, пока машина не оказалась на ярко освещенной площадке. * * * Кругом стояли полицейские заграждения, а сама площадка освещалась специально расставленными фонарями, однако даже их довольно мощного света не хватало, чтобы как следует разглядеть между часто растущими деревьями узенькую тропинку. Повсюду виднелись полицейские в форме. Неподалеку стояли служебные машины — все со включенными фарами, на фоне которых проблесковый маячок Хэммонда смотрелся совсем тускло. Сержант полиции Турлоу подошел к машине и открыл дверцу. Лицо у него было невеселым. В руке он сжимал электрический фонарь, а высокие ботинки были основательно заляпаны грязью. — Тело мы оставили там, где обнаружили, — проговорил он. — Опознали? — спросил Белл, просовывая ногу наружу. Везерби вылез с другой стороны. — Да, — ответил Турлоу. — В «бардачке» нашлось водительское удостоверение и кредитные карточки. Это Хэммонд. Коммивояжер из Лондона. Скорее всего, у него кончился бензин, и он вышел из машины установить сигнальный фонарь, — сержант кивнул в сторону маячка — жалкого конкурента мощным полицейским фонарям. — Да выключите вы его, ради Бога, — раздраженно произнес Белл. Кто-то щелкнул выключателем, и мигание прекратилось. — Убийца вышел вон из-под тех деревьев, а Хэммонд успел пробежать с полсотни метров, прежде чем тот догнал его, — продолжал Турлоу. Белл посмотрел вдоль дороги. — Он что, пробежал мимо своей же машины? Турлоу кивнул. — Замки на всех дверях в полной исправности. Я сам проверил. Наверное, у него попросту не было времени открыть дверь, а может, со страху не додумался до этого. Везерби обошел спереди полицейскую машину. В руке он сжимал винтовку. Турлоу поднял на него взгляд, и Белл представил их друг другу. Они обменялись рукопожатием. Ладонь Турлоу была влажной. — Что-нибудь еще? — спросил Белл. — Все то же самое. Полно следов, и все, похоже, одного происхождения. Как и в деле Рэндела. — Кто обнаружил тело? — Один паренек, он ждет в машине, — возвращался на велосипеде от своей подружки буквально через несколько минут после того, как все это случилось. Когда я приехал, тело было еще теплым. Сам парень, конечно, основательно струхнул. — Ему еще повезло, что подружка не отпустила его чуть раньше, — заметил Белл. — Ладно, потом поговорю с ним. Давайте осмотрим тело. Они прошли мимо машины Хэммонда, Везерби так и не расставался с винтовкой. Тело было накрыто резиновыми простынями, но кровь уже успела просочиться по бокам и образовать густые подтеки вдоль дороги. Рядом стоял молоденький констебль с белым как мел лицом. — Откройте, — приказал Белл. Полицейский наклонился и сдернул простыню на себя. Везерби передернуло, как от резкой боли. Труп был страшно изуродован, живот распорот, и внутренности бесформенными грудами валялись рядом с трупом. Везерби раньше уже приходилось видеть смерть, и первое, что ему пришло на ум, была мысль о разъяренном леопарде. Молодой полицейский выпрямился и быстро прошел к краю дороги, откуда вскоре послышались характерные звуки. — Голову не нашли? — спросил Белл. — Исчезла, — ответил Турлоу. «Нет, — подумал Везерби, — леопард так не поступает.» * * * — Итак, Джон? — спросил Белл. Везерби опустился на колени и, стоя на мокрой земле, принялся рассматривать следы. Чуть дальше в лесу один из полицейских занимался изготовлением гипсовых слепков, тогда как другой их фотографировал. Группа экспертов обследовала автомашину Хэммонда и снимала с нее отпечатки пальцев, делала всевозможные замеры и расчеты. Все действовали с профессиональной ловкостью, ничего не упуская и не забывая. Везерби поднял нахмуренный взгляд. Яркая фотовспышка внезапно выхватила из темноты лицо Белла. — Даже и не знаю… У меня такое впечатление, что где-то я уже видел эти следы, но, черт побери, не могу вспомнить, где именно. Вот здесь они очень похожи на гигантского горностая, но ты обратил внимание, как глубоки вмятины от когтей? А дальше их очертания почему-то меняются. — Меняются? — резко спросил Белл. Везерби кивнул. — Ты хочешь сказать, что это два животных? Два разных зверя? — Возможно. Но я заметил, что следы изменились, когда животное бросилось бежать. Видишь, шаги совсем другие. Белл кивнул. Джон встал и стал отряхивать колени. — Вот до этого места существо двигалось шагом, — Везерби указал в сторону дороги, — а потом перешло на бег — очевидно, погнавшись за своей жертвой. И следы изменились. Но все дело в том, Джастин, что шагом оно передвигалось на двух ногах. Некоторое время оба стояли молча. * * * — А ты не мог бы пройти по следу? — спросил Белл. Они вернулись к машине. Дождь не переставал ни на мгновение, темные тучи на светлеющем фоне теперь особенно выделялись. Рядом стоял Турлоу, нервно поглядывая из стороны в сторону. — Пожалуй. Но только чуть позже, мне нужен дневной свет. Белл кивнул. — Ну, значит, здесь нам больше делать нечего. Можем вернуться в «Бридж-отель» и подождать там, пока не рассветет. — Да, если бы мы только знали, какого именно черта будем искать, — ворчливо проговорил Турлоу. — Человека или животное? — Кого-то, кто ходит на двух ногах, а бегает на четырех, — отозвался Белл. — Человека или животное. — Или смесь того и другого, — добавил сержант. Белл взглянул на него, и Турлоу неловко потупился. — А вы что, не верите в подобное? — спросил Белл. — Нет, конечно. Но взгляд у него при этом был очень странный. Он чувствовал грядущий темный страх. 6 Везерби и Белл вернулись в отель. Дождь наконец перестал, но его сменил густой туман. Они прошли в гостиную и уселись у окна. Их башмаки были перепачканы в грязи, а лица покрыла темная щетина. Оба порядком устали. Ночь показалась им очень длинной и, увы, не принесла результата. Везерби попытался было пройти по следам — он без особого труда различал их сбоку от дороги на протяжении примерно сотни метров, — но затем отпечатки неожиданно исчезли. Словно кто-то стер их, уничтожил напрочь, причем было непохоже, чтобы они исчезли постепенно — следы просто вдруг оборвались. Белл молча и сосредоточенно шарил повсюду взглядом, тогда как Везерби прошел чуть дальше и там возобновил поиски. Они сделали довольно большой крюк от того места, где следы заканчивались, но так ничего и не нашли. Потом снова отправились по кругу на случай, если убийца двигался задом наперед, оставив первый след где-то на касательной к нему; затем по широкой дуге прошагали в противоположном от цепочки следов направлении — вдруг преступник перемещался спиной вперед, по-звериному чуя, что за ним обязательно организуют погоню. Новых следов нигде не было. Он явно ходил, как человек, а бегал, как животное, и Везерби вряд ли удивился бы, узнав, что их противник может летать, как птица. В конце концов они снова вернулись на тропинку. Шофер безмятежно покуривал в машине, поджидая их. Тело Хэммонда уже увезли, но темное пятно крови на траве осталось. Белл остановился у машины, а Везерби внезапно захотел проверить еще кое-что. Он двинулся по протоптанной тропе и, пользуясь авторучкой вместо линейки, несколько раз замерил глубину оставленных следов — сначала животного, потом Хэммонда и, наконец, своих собственных. Белл задумчиво почесал в затылке. Затем Везерби сошел с тропы и сделал четвертый замер — в том месте, где убийца шел шагом. Наконец, выпрямившись, задумчиво посмотрел на авторучку, наморщив лоб, явно обдумывая полученные результаты, после чего медленно побрел к машине, и они вернулись в гостиницу. * * * — Извини, Джастин, — проговорил он, глядя в окно. Туман длинными полосами полз над болотами, мимо по шоссе проехало несколько машин. — Ты сделал все, что мог, Джон. Кто, кроме тебя, вообще мог хоть что-то разглядеть в этих следах? Везерби пожал плечами — он не стал спорить с Беллом. — Ну и что теперь? — Не знаю. Но меня все это очень тревожит, Джон. Я распорядился, чтобы прислали собак, хотя особых надежд на них не возлагаю. А ты так и не пришел ни к какому предположению, хотя бы самому предварительному? — Мне кажется, теперь я понимаю во всем этом еще меньше, чем в начале. Факты никак не складываются вместе. Взять хотя бы следы на теле — если учесть распоротый живот, можно предположить, что они принадлежат кому-то из семейства кошачьих. Разумеется, это не столь сильный зверь, как, скажем, тигр или лев — те просто переломали бы жертве все кости, тогда как мы имеем дело с относительно поверхностными ранами… Ребра тоже целы, хотя живот, повторяю, вывернут наизнанку. Скорее похоже на леопарда — он ведь сравнительно легок, но крайне свиреп и не столько сминает добычу, сколько раздирает ее своими острыми когтями. Но и такой силы мало, чтобы чисто отделить голову от туловища. Тут действительно нужна невообразимая мощь. Белл кивнул и скрестил ноги. С башмака на ковер свалился кусочек подсохшей грязи, и он задумчиво поглядел на него. — А что насчет следов? — Мне они показались очень знакомыми, но я до сих пор не могу припомнить, где видел их раньше. — Не так-то много на свете зверей, которые способны ходить на двух, а бегать на четырех лапах, — заметил Белл. — Может, какая-то разновидность человекообразной обезьяны… или медведь, хотя мне лично это представляется маловероятным. Но есть в этих следах и другие непонятные детали. Я имею в виду то, как они меняются, когда животное переходит на бег. Они заметно уплощаются. Разумеется, если вес зверя распределяется между всеми четырьмя лапами, следы оказывается не столь глубокими, как если бы он шел на двух, и все же я полагаю, что разница не может быть столь уж значительной. Я замерил глубину следов, для сравнения оставив собственный отпечаток — мне хотелось определить вязкость почвы, — и все это в свою очередь, сопоставил со следами Хэммонда. Результаты оказались довольно неожиданными. Белл ждал продолжения, упершись локтем в кресло. В комнату заглянула и тут же исчезла голова гостиничного служащего. — Когда это существо шло шагом, — продолжал Везерби, — оно было явно тяжелее меня. Я предполагаю, что оно передвигалось на задних конечностях, — оставленные им следы занимают примерно ту же площадь, что и мои собственные, разве что они более глубокие. По моим оценкам, оно весило килограммов восемьдесят — девяносто… да, вроде леопарда, не больше. Но как только оно перешло на бег, следы стали слишком уж плоскими — даже с учетом двукратного увеличения площади опоры. Их мог бы оставить детеныш того же леопарда, но никак не взрослый зверь. И весил он килограммов восемнадцать-двадцать. Белл бесстрастно слушал его. — И на кого это похоже? — наконец спросил он. — Создается впечатление, что это существо попросту скользит над землей… наподобие большой птицы вроде страуса — то есть если и не летит, то во всяком случае использует крылья для того, чтобы отчасти облегчить свой вес, как бы приподнять свое тело над землей. Если же оно к тому же способно летать, тогда ясно, почему так внезапно обрывается цепочка следов. — Гигантская птица-людоед? — произнес Белл несколько громче, чем сам, похоже, рассчитывал. Везерби устало улыбнулся. — Нет, это, конечно же, невозможно. Я просто попробовал соединить несколько противоречащих друг другу фактов. Ни одна птица не бегает на четырех лапах, каждая из которых имеет по пять пальцев с когтями. — И что тогда? — Единственная вероятность состоит в том, что… что это существо почти касается земли, а достичь этого можно за счет громадной скорости. Да, это должна быть поистине немыслимая скорость, и набирает оно ее с молниеносной быстротой практически из состояния полного покоя. Глаза Белла чуть блеснули — он явно добавил крупицу знания к своему представлению об убийце. — Иными словами, мы определили, что оно способно передвигаться чрезвычайно быстро, — проговорил он. — Но тут возникает еще один парадокс. — Какой же? — Жертва… Хэммонд пробежал почти пятьдесят метров. — Пятьдесят три и несколько сантиметров, — уточнил Белл. — Разве человек успел бы покрыть такое расстояние, когда его с подобной скоростью преследует зверь? Существо ни разу не предприняло попытки напасть сзади — лишь преследовало его, однако смогло догнать лишь через пятьдесят метров. А это примерно шесть-семь секунд. Да, страшными они должны были показаться Хэммонду. — Значит, какое-то время оно позволило ему пробежать без погони… словно забавлялось с ним, как кошка с мышкой, так получается? — Возможно, и так. Впрочем, не знаю, что и думать. Иногда мне действительно начинает казаться, что здесь действовали два разных зверя: большой — на двух ногах, а тот, что поменьше, — на четырех. Но у вас ведь только одна цепочка следов — мы не видели вторую, хотя следы и менялись. Воцарилась долгая пауза, хотя мозг Белла ни на секунду не прекращал напряженной работы. — Животное… существо… создание, способное произвольно менять свой облик? — вопросительно проговорил он, словно обращаясь к окну. Или, может, он действительно спрашивал плававший за стеклом туман? Сейчас ему вспомнилось то, на что намекнул тогда Турлоу, и Везерби догадывался, что у старшего инспектора на уме. Но все это представлялось слишком чудовищным, чтобы оказаться правдой. Чересчур нелепо, чтобы можно было поверить. Но в таком случае… — Должно быть какое-то объяснение, — проговорил Везерби. — Какой-то факт ускользает от нас, самая что ни на есть незначительная деталь, которую мы не в состоянии заметить или понять. — Это уж точно, — вздохнул Белл. Он не отводил взгляда от тумана за окном. * * * В комнату заглянул коридорный. Это был маленький, нервного вида человек, которого явно угнетало присутствие в отеле представителя власти, и он заметно страдал от того подсознательного чувства вины, которое знакомо совершенно невинным людям, столкнувшимся с грозным чином исполнительного аппарата — закона такие люди страшатся больше, чем самого преступления. Белл сделал ему знак, и человечек медленно выступил вперед. — Сэр? — Кофе, — Сказал Белл. — Слушаюсь, сэр. — И еще бумагу. — Бумагу, сэр? — Да, бумагу, ради Бога. Что-нибудь, на чем можно писать. — Слушаюсь, сэр. Он вышел бочком, опустив плечи. — Сразу видно: человек ни разу в жизни не нарушал закон, — произнес Белл. Он едва заметно улыбнулся уголками губ, как человек, который, не задумываясь, применит карающую десницу правосудия во имя торжества справедливости. — Мы так мало знаем, — сказал он. — Масса фактов, а общая картина никак не прорисовывается. Единственный способ поймать убийцу в нашем случае — ждать, пока рисунок не проступит сам собой, но нас он едва ли может удовлетворить. Сколько человек должно погибнуть прежде, чем мы нащупаем след? Кстати, Джон, как ты считаешь, этот зверюга тоже придерживается определенной линии поведения? — Именно так, причем не исключено, что даже в большей степени, нежели человек. По-своему, конечно. — И убийца действительно поступает в соответствии с какой-то логикой? — Да, по крайней мере, на той территории, где совершает убийства. Мы знаем, что это существо не пожирает свои жертвы, так что едва ли стоит предполагать здесь наличие ярко выраженного временного цикла, связанного с чувством голода. Скорее это цикл, который я бы назвал «жаждой крови», а потому — желая создать на этой основе упомянутый тобой рисунок или картину — мы должны знать, что собой представляет убийца, либо… либо ждать, пока он сам не очертит контуры этого рисунка. Белл поморщился. Вернулся служитель с подносом, на котором стоял кофейник, чашки и лежала пачка писчей бумаги. Опустив поднос на стол, он выпрямился и застыл в ожидании. Белл махнул рукой, и тот удалился. Инспектор взял бумагу и положил перед собой. — Оба убийства произошли на расстоянии примерно одной мили друг от друга, — сказал он. — Возможно, это сужает круг наших поисков, а может, и нет. — Он принялся расчерчивать ручкой лист бумаги. — Если это животное, значит поблизости, где-то неподалеку должно быть его логово… в общем, любое место, которое он считает своим домом. Пещера, берлога, дерево, не знаю что. У всех зверей, насколько мне известно, сильна тяга именно к собственной территории. — Везерби кивнул, но Белл, не обращая на него внимания, продолжал разговаривать сам с собой, быстро водя ручкой по бумаге. Он делал набросок карты. Везерби видел, как линии приобретают определенные очертания, и успел подметить, что Белл весьма неплохо представляет себе особенности этой местности. На одной из вертикальных линий он нарисовал крест — кончик ручки чуть задержался, а затем двинулся в сторону, после чего вычертил еще один крестик. Какое-то мгновение Белл внимательно смотрел на него, потом кивнул и написал на схеме несколько слов, еще раз кивнул и повернул листок вверх ногами. Везерби взглянул на зарисовку, и его натренированный взгляд сразу же заметил, что Белл нанес на карту-схему все наиболее важные точки. Шоссе пересекало лист из правого верхнего угла к левому нижнему, чуть изгибаясь дугой посередине: примерно по центру дорогу пересекал ручей — проходящая под ней горизонтальная извилистая полоска. Скрещивание обеих линий обозначалось квадратиком — «Бридж-отель», который получил свое название из-за близости к мосту над ручьем. Сам отель располагался южнее шоссе, а напротив него была проведена еще одна линия — грунтовая дорога, под прямым углом уходившая на север. Рядом с ручьем, чуть западнее отеля, крестиком было помечено место, где погиб Рэндел, а на грунтовке к северу от отеля стоял второй крестик — Хэммонд. Отель и два мрачных креста образовывали почти правильный треугольник. Белл соединил крестики линией. Видишь, если пойти по прямой, то между ними получается совсем небольшое расстояние. — Мили две? — Да, около того. — А где дом Байрона? — Байрона? — Да, мне хотелось поговорить с ним. Белл передвинул к себе листок, добавил еще одну полоску, в результате чего получился квадрат. Линия обозначала тропу, уходившую на запад от грунтовой дороги, а дом Байрона находился в самом ее конце. — Тропа отходит от грунтовки совсем рядом от того места, где был убит Хэммонд, — сказал Белл. — Потом она примерно на милю тянется среди кустов и наконец упирается прямо в дом Байрона. Когда-то его жилище служило помещичьей усадьбой, правда, это было еще до того, как проложили шоссе, так что тропа довольно широкая и вполне подходит для машин. Везерби на глаз прикинул расстояние. Ему показалось, что он вполне мог бы дойти до дома Байрона пешком. Его внимание привлек тот факт, что после дополнительного штриха Белла треугольник превращался в квадрат, однако это фактически ничего не значило. Белл между тем снова принялся размечать схему, внося в нее незначительные дополнения; в частности, горный кряж с каменными валунами вдоль ручья и тропинки. «В Англии вообще не бывает длинных расстояний», — подумал Везерби, а эта узко очерченная территория навела его на одну мысль. Он выглянул в окно и поднял брови. — Что-то надумал? — спросил Белл. — Возможно. Как ты считаешь, не подойти ли к этой загадке так же, как когда-то подходили к охоте на тигра-людоеда? Мне довелось участвовать в ней. Вместо того чтобы караулить, выслеживать, мы просто нападаем. — Что, ловушки будем расставлять? Везерби кивнул. — Как именно? — Ну, привяжем козла или еще кого-нибудь. Впрочем, этот зверь, похоже, предпочитает человеческое мясо… — Едва ли мы сможем предложить ему такую приманку. — Да, вот если бы мы смогли привязать к дереву труп… — Джон, это не Индия. Ты сам знаешь, что я не могу согласиться на твое предложение. Понимаешь, чем это может обернуться? — Ну да, конечно. А что если я сам буду его подстерегать? Естественно, не буду сидеть на одном месте — стану бродить ночами по холмам и болотам. Шанс велик, однако так ли уж все нереально? Народу по ночам на болотах бывает немного, а поскольку территория ограничена, то и возможностей у убийцы тоже негусто. Если же мне удастся сделать так, чтобы он меня обнаружил, то… Белл бросил на него сердитый взгляд. — Значит, используем тебя вместо приманки? Я что, за этим тебя сюда привез? — Но такое и раньше делалось… Белл снова покачал головой, хотя теперь это больше походило на раздумье, чем на отказ. Везерби же, проникшись этой идеей, явно загорелся. Давненько такого не было… — Я не могу отпустить тебя одного, — сказал Белл. — Джастин, такие вещи не делаются компанией. Толпа попросту насторожит его. И потом, вопрос о твоем разрешении даже не стоит. Имею я право ночью бродить по болотам или нет? Все совершенно неофициально, так что тебе нечего опасаться. — Что ж, видно, мне тебя не остановить. — Джастин, мой план и вправду может сработать. Ну что бы нам не попробовать? Белл продолжал хмуриться, потом отхлебнул кофе. — Ну скажи, что мы теряем? — настаивал Везерби. — Только твою голову. Кофе они допивали в полном молчании. — Я попрошу Байрона помочь в наших поисках, — сказал Везерби и снова посмотрел на карту. — Мы вместе ходили на тигров — людоедов. Кстати, сегодня я хотел сходить к нему. Но меня в любом случае подмывает попробовать — с помощью Байрона или без нее. — Ты слышал, что я не в силах запретить тебе это. Во всяком случае, официально. У тебя есть охотничья лицензия? — Есть. Но ты только не подумай, что я подвергаю себя настоящей опасности, — просто в деле слишком много неясного. Риска здесь не больше, чем в охоте на любого крупного зверя. Ведь это же не призрак, не привидение какое-то, а лишь дикая тварь, которую следует пристрелить, а именно этим я довольно долго занимался, причем исключительно ради собственного удовольствия. Да, мы в Англии, но именно это и возбуждает повышенные эмоции, избыточное воображение. Но если я отделюсь от камней и деревьев, окажусь на открытом месте, где ему уже не застать меня врасплох, чем я рискую? Обе жертвы не ожидали нападения и к тому же были безоружны; более того, они даже не имели возможности отбежать на достаточное расстояние прежде, чем зверь настигнет их. Хотя, если даже допустить, что он бегает столь быстро, как можно предположить по его следам, я вполне смогу подготовиться к встрече с ним. В конце концов, я просто не побегу. — Тебе, похоже, по вкусу твоя затея. — Ага, ностальгия по прошлому, ну и все такое… — Любая помощь, которая тебе понадобится… — Неофициально? — Границ я не устанавливаю, — заметил Белл. — Хорошо, я дам тебе знать. — Еще кофе? Белл заметил в щели дверного проема глаз коридорного. Глаз тут же исчез, и из коридора послышался возбужденный шепот. — Нет, пожалуй, — ответил Везерби. — Пойду, приведу себя в порядок, а потом наведаюсь к Байрону. — Я оставлю тебе машину с шофером, — сказал Белл. — Поедешь со мной? Инспектор покачал головой. Ему не улыбалось снова встречаться с Байроном — с прошлого визита Белла не покидало ощущение, что Байрон посмеивался над ним. Ему снова захотелось кофе, и он бросил свирепый взгляд на дверь. Тут же появился человек, но не прежний служитель, и Везерби машинально встал и приблизился к двери. Посетитель был едва ли крупнее коридорного гостиницы — почти такой же маленький, рано полысевший, с мягким взглядом и к тому же в довольно потертом и помятом пиджаке. — О, Боже, газетчик, — простонал Белл. Репортер же протянул Везерби руку. — Старший инспектор Белл? — спросил он. — Разве я похож на инспектора? — с удивлением спросил Джон. — Арон Роуз, — представился человечек и назвал свою газету — один из самых скандальных газетных листков. Обойдя Везерби, он наклонился над столом и протянул руку — теперь уже Беллу. Тот поднял на него мрачный взгляд. — Старший инспектор Белл? — спросил Роуз. — Я что, похож на инспектора? — рявкнул Белл явно инспекторским тоном. Везерби с улыбкой на лице направился к двери, тогда как Арон Роуз отчаянно почесывал лысину, размышляя об обманчивости человеческой внешности. 7 Водитель знал, где жил Байрон. Везерби сидел спереди и набивал трубку, пока они выезжали с гостиничной стоянки и разворачивались на шоссе. В день прибытия они подъехали как раз с этой стороны и прямо отправились на место происшествия; позже, когда немного рассвело, Везерби неподалеку отсюда бродил в поисках новых следов. Сейчас же они не поехали дальше по грунтовой дороге, а у пересечения ее с тропой свернули налево. Везерби вспомнил, что раньше заметил поворот. Машина мягко перемещалась по поросшей густой травой довольно широкой тропе, мимо мелькали кусты, между которыми изредка проглядывали участки открытого пространства. Был небольшой туман, белыми дымчатыми клубами он накрывал ровные прогалины, и Везерби задумчиво скользил по ним взглядом. ОН представил, как выглядят болота ночью и вопреки тому, что недавно заявил Беллу, поймал себя на мысли о том, что в одиночку бродить по этим местам не менее опасно, чем в джунглях. Видимо, дело было в неожиданном контрасте между опасностью и мирной, повседневной жизнью в провинциальной глуши. Однако сознание этого лишь усиливало его решимость и он, как и прежде, с нетерпением ждал начала охоты. Примерно через полмили они проехали мимо покрытой соломенной крышей пивной; водитель бросил на нее весьма выразительный взгляд. Видимо, в соответствии с причудливыми местными традициями она называлась «Королевский торс», и из-за недавно происшедших поблизости отсюда событий такое название показалось Джону весьма зловещим. — Я побуду у Байрона, а вы можете меня не ждать, — сказал Везерби. Молодому водителю явно пришлось по душе его предложение. Еще через полмили они подкатили к дому Байрона. Везерби вышел, и водитель, круто заложив руль, развернулся и помчался по тропе в обратном направлении — туда, где его поджидал «Королевский торс» Везерби несколько секунд простоял на месте, сжимая в зубах трубку и рассматривая старинное строение. Дом казался массивным. Он стоял чуть в стороне от тропы и представлял собой причудливую смесь времен и архитектурных стилей, с фронтонами, башенками и каменными дымоходами, довольно мрачно смотревшимися на фоне обдуваемых ветрами болот. Откуда-то сзади дома доносились размеренные приглушенные удары, словно кто-то рубил дрова. Когда Везерби зашагал по дорожке, звуки прекратились, и из-за угла дома неожиданно появился Байрон с топором на плече. Улыбнувшись, он двинулся навстречу Везерби. — Я чувствовал, что ты где-то поблизости, — проговорил Байрон. Его рукопожатие оставалось по-прежнему крепким. Да и сам он почти не изменился и выглядел под стать дому, таким же нестареющим. Он был высоким, стройным мужчиной и притом очень сильным, но скорее жилистым, чем покрытым буграми мускулов. Кожа на лице задубела от долгого пребывания на свежем воздухе, глаза горели. Он был коротко подстрижен и носил одежду довольно старомодного покроя. Опустив топор на землю, Байрон положил руки на топорище. — Значит, Белл уговорил тебя подключиться к охоте на ведьм? Везерби пожал плечами и улыбнулся. — А что, ты мог бы. Во всяком случае, я рад, что ты не потерял вкуса к жизни. Глаза Байрона скользили по фигуре Везерби, и Джон с некоторым смущением почувствовал, что тот его критически оценивает. Попыхивая трубкой, он встретился с Байроном взглядом, а тот, неожиданно рассмеявшись, положил свою широкую ладонь на плечо Везерби, и они направились в сторону дома. — А вот меня удивило, что ты отклонил его предложение, — заметил Джон. — О, у меня сейчас совсем другие интересы. Дело в том, Джон, что я пока не разочаровался в жизни и собираюсь в начале следующего года отправиться в Южную Америку. Ты не хотел бы присоединиться? — Нет, я уже отошел от таких развлечений. Байрон покачал головой. Они зашли в дом и очутились в холодном, каком-то безликом холле, чем-то напоминавшем своим убранством вестибюль городского банка, после чего проследовали в громадную комнату, сплошь увешанную охотничьими трофеями. В камине ярко полыхал огонь, они уселись подле него в удобные кожаные кресла. Везерби сразу заметил чучело того самого медведя, которого Байрон уложил одним выстрелом из слабенького ружья их проводника. Зверь стоял в углу комнаты — на задних лапах, гигантская голова почти на три метра возвышалась над полом. Везерби снова испытал тот благоговейный трепет, который ощущает человек, стоя лицом к лицу с подобным чудовищем и имея в стволе ружья одну — единственную пулю. — Выпьешь? — спросил Байрон. — Да, только кофе. — Грант! — позвал хозяин дома. В дверях возник мужчина. Его одеяние показалось Везерби еще более древним, чем одежда Байрона. У него были крупные ладони с узловатыми пальцами, а лицо вдоль и поперек иссекали глубокие морщины. Одна нога слуги была странно вывернута. — Принеси кофе, — сказал Байрон. Грант молча кивнул и удалился, чуть волоча ногу. — Мой слуга, — пояснил Байрон. — Мне всегда казалось, что ты предпочитаешь обходиться без слуг. Байрон покачал головой. — Не люблю лакеев. Как слуга, Грант никуда не годится, но он не лакей. Когда-то работал на корнуоллских оловянных копях и хлебнул там лиха по самую завязку. Стал инвалидом. А нанял я его потому, что он едва не побил меня. — Что? — Ты забыл нашу игру? Байрон поставил локоть на стол, развернул ладонь, расправил пальцы и сделал колебательное движение слева направо. Везерби кивнул. — Ну да, конечно, помню. — Мы как-то потягались с тобой. — Да, и ты победил. — Но не сразу. Мне понадобилось семь минут, чтобы уложить тебя, и я тогда проникся к тебе, Джон, настоящим уважением. Кстати, Гранта я доканал через пять минут. А ты как сейчас, в форме? Байрон снова поставил локоть на стол; вид у него был выжидающий, полный надежды. Однако Везерби лишь рассмеялся и покачал головой. Байрон вздохнул. — На вид ты довольно крепок. — Со мной все в порядке. — Вот только жаль, что ты перестал жить. — Я просто переселился в другую жизнь. — Ну, это одно и то же. — Не всем же разделять твои идеи. — Ладно, не будем об этом. Так что там насчет убийцы? Ты что-нибудь надумал? — Даже и не знаю. Ты слышал, прошлой ночью он опять убил человека. — Слышал. — Мы с Белом приехали сразу же, как получили известие об этом. — Ты видел следы? — Да, и они показались мне очень знакомыми. Байрон откинулся на спинку кресла. — И ты определил, кому они принадлежат? — Пока нет. Мне сдается, что я их уже где-то видел, но не могу вспомнить где именно. — А надо бы, Джон. Десять лет назад тебе это не составило бы труда. Везерби не понравился его тон. — Белл сказал мне, что ты тоже не опознал их по слепкам. Байрон улыбнулся, хотел было что-то сказать, но лишь пожал плечами. — А что, разве не так? — Ты же знаешь, Джон, что слепки — совсем другое дело. Сами следы я бы опознал. — Но решил не утруждать себя. — Именно. Везерби тоже хотел сказать что-то еще, но вместо этого стал набивать трубку. Он никак не мог решить, в какой степени может быть откровенным с Байроном. Вернулся Грант с кофейником на серебряном подносе. Везерби удивило, что он ловко переступал с увечной ноги на здоровую. Грант с шумом опустил поднос на стол; да так неумело, что кофе из чашек выплеснулся на блюдца. Очевидно, его руки, привыкшие ворочать глыбы земли, плохо годились для работы слуги. Затем Грант повернулся и заковылял из комнаты. — И все же я уверен, Джон, что тебе удастся выследить зверя. Не мог ты растерять все свои навыки. — Сегодня утром мне этого не удалось. — Ну, будут и другие возможности. Везерби пристально посмотрел на него. — Коль скоро животное уже убило двоих, можно предположить, что оно не остановится и перед третьим убийством. Мне представляется это вполне логичным. — Ты все-таки считаешь, что это зверь? — Несомненно. — Я тоже склоняюсь к такой мысли. Но какое животное способно оторвать человеку голову? — Интересно было бы выяснить это. — Интересно? Бог мой, Байрон, что ты говоришь? Ведь уже два человека погибли. Разве это увеселительная прогулка? Байрон невозмутимо отхлебнул кофе. — Охота, Джон, всегда должна приносить удовольствие, и ты знаешь это не хуже меня. А если она к тому же превращается в необходимость, то человек получает от нее вдвое больше радости. Ну, а от опасной охоты — тем более. — Да, пожалуй, меня это дело действительно задело за живое, — признал Везерби. — Но оно может быть весьма опасным. — Как бы то ни было, этот зверь способен убить человека. — Какое у тебя оружие? — Мой старый винчестер. — Не много ли? — усомнился Байрон. Он вздохнул и снова пригубил кофе. — Ты же видел следы — они принадлежат не слишком крупному зверю. Впрочем, тебе всегда нравилось ходить с настоящими пушками. А от этого человек просто хуже целится, вот и все. — Но им можно остановить зверя, — заметил Везерби. — Да, тебе трудно возразить. Если это — главная твоя цель, то конечно. Но сначала надо попасть в него. — Попаду. Меткость я пока еще не потерял. — Ну что ж, хорошо. И как ты намерен отыскать его? Казалось, Байрон действительно заинтересовался, и Везерби всем телом подался вперед, надеясь увлечь старого приятеля, заставить его переменить решение и присоединиться к охоте. — Пожалуй, здесь не обойтись без наших старых приемов. Как на настоящей охоте. Попытаюсь пройти по свежему следу — в том случае, конечно, если он снова кого-нибудь убьет. Или выманить его на себя… дождаться, когда он сам меня отыщет. — Ночью? На болоте? — глаза Байрона заблестели. — И правда, совсем как в старое доброе время. Помнишь того людоеда в Сунде? Байрон кивнул в сторону стены. Везерби обернулся: на них смотрела оскалившаяся морда тигра. Да, Везерби хорошо помнил ту охоту. Они тогда оставили полуобглоданный труп крестьянина — индуса и стали поджидать, когда тигр вернется к своей добыче. Вдова несчастного выплакала все слезы от столь неподобающего обращения с телом ее покойного супруга, тогда как деревенский староста проявил больше благоразумия — или меньше эмоциональности, что, впрочем, в данном случае было одно и то же. — Ты, Джон, тогда сидел на дереве, — заметил Байрон. — А ты спрятался на земле рядом с телом. Я помню. Ты был совсем близко от него. — А знаешь, Джон, ты никогда не ощущал подобной прелести… Мне, чтобы пойти на риск, надо всегда быть уверенным, что в нем имеется какой-то заряд позитивных эмоций. В конце концов, тот тигр должен был иметь одинаковые шансы спастись или умереть — в равной степени, как и я. Везерби снова покосился на тигра. Он вспомнил неожиданно метнувшееся перед глазами оранжево-черное пятно, то молниеносное приближение смерти, которое олицетворял собой прыжок громадной кошки на своего палача. Байрон выстрелил с колена и тут же откинулся в сторону, тогда как тигр, уже смертельно раненый, продолжал лететь вперед и рухнул у корней дерева, на котором прятался Везерби. Джон тогда не успел даже прицелиться. — К тому времени зверь убил уже более двухсот человек, Байрон. И там не шла, попросту не могла идти речь о каком-то возбуждении. Все, чего мы добивались, это убить его, а уж как, значения не имело. Байрон тоже взглянул на трофей. — Ты в самом деле считаешь, что жизни двух сотен невежественных и безмозглых созданий, настоящих варваров, могут сравниться с жизнью этого великолепного убийцы? Что ж, пожалуй, так. Но разве ты не понимаешь, что жизнь убийцы ярче жизни жертвы? Везерби смотрел на него и никак не мог понять, шутит Байрон или нет. Даже в те давно прошедшие времена их молодости он в своих парадоксах не заходил столь далеко. — Джон, ты обладал всеми теми качествами, о которых только может мечтать мужчина. Но тебе всегда недоставало философского взгляда на окружающую действительность. Ты бы мог добиться не меньше результатов, чем я. Ты не уступал мне в скорости, так же метко стрелял, да и реакция твоя была ничуть не хуже. Но ты сидел на дереве, Джон… — В этой фразе слышалось едва скрываемое презрение. Возможно, сделано это было без особого умысла, просто Байрон не смог скрыть интонаций своего голоса. — Я же попросту не мог дожидаться его в полной безопасности, не мог и сжимать в руках слишком мощное ружье, даже самый никудышный выстрел из которого наверняка свалил бы его наповал. В этом, Джон, суть наших с тобой расхождений во взглядах, и именно здесь гнездится причина твоего поражения. Везерби больно укололи его слова, он напряженно застыл, сидя на краешке кресла. — Я что, так уж сильно уступал тебе в чем-то? — спросил он. — Почему же? Отнюдь. По-своему ты был вполне на уровне. Но говорю я сейчас не об этом. Не о способностях, не о достижениях. Я говорю о понимании. О стиле жизни. Я не говорил тебе, что пишу книгу? — Он встал и прошел через комнату. В углу на столе стояла старомодная пишущая машинка, заваленная ворохом бумаг. Байрон взял несколько листов, просмотрел их, потом положил обратно. — Это будет книга о моей философии, и я бы хотел, чтобы ты когда-нибудь ее прочитал. Возможно, тогда все поймешь. Сейчас она не вполне готова. Он повернулся и посмотрел в окно. Земля как бы волнами убегала от дома, туман вдали, казалось, сливался с облаками. — Или там, на болотах, — произнес Байрон. — Что? — Ночью на болотах. Может, там поймешь. — Но ты со мной не пойдешь? — спросил Везерби. — Видишь ли… Видишь ли, Джон, в принципе я не против. Как только ты почувствуешь перед собой добычу, то сразу начнешь совершать правильные поступки. Мне это нравится. Если бы я знал, что ты и сейчас тот же самый человек, которого я когда-то знал, я бы пошел с тобой — я добыл бы для тебя этого зверя. Но ты размяк, Джон. Теперь ты мне не пара. — Я не размяк, — возразил Везерби. — Правда? Возможно, это так. Допускаю, что недооценил тебя, хотя вообще-то я редко ошибаюсь в людях. И в зверях. Везерби посмотрел на часы. — Ну ладно, мне пора. — Можешь заночевать у меня. — Я уже снял номер в гостинице. Пожав плечами, Байрон вернулся к своему креслу. — Ты рассердился, Джон? Везерби покачал головой. — Возможно, я действительно ошибся. Если так, я пойду с тобой на охоту. Ну, докажи мне, что я неправ. — Я ничего не могу тебе доказать. — Можешь, и сам знаешь, что это так. Байрон снова уселся в кресло, уперся локтем в край стола и улыбнулся. — Когда-то ты продержался семь минут. А сколько выдержишь сейчас? Пять? Если выстоишь хотя бы одну минуту, я пойду с тобой. — Несерьезно все это. — Несерьезно? Что ж, возможно, ты прав. Но как же еще нам выбирать себе напарников? Ну, давай. На сей раз Везерби не столько обиделся, сколько действительно рассердился. Он уселся напротив Байрона и, немного помассировав ладонь, поставил свой локоть на одной линии с локтем Байрона. Оба сцепили ладони. Везерби очень хотелось выиграть у Байрона. Сейчас это уже не казалось ему несерьезным, он весь напрягся от охватившего его неистового желания. Улыбка не сходила с лица его противника. Ладонь Байрона была сухой и жесткой, хотя сам он выглядел вполне расслабленным. Они посмотрели в глаза друг друга. — Готов, Джон? Везерби кивнул. Байрон положил левую руку на стол и посмотрел на часы. — Ну, поехали. Везерби глубоко вздохнул и резко напрягся, изо всех сил стараясь добиться первоначального преимущества. И тут же понял, что пытается завалить бетонный столб. Рука Байрона не двинулась с места, она даже не шевельнулась. Казалось, что его длинный бицепс даже не напрягся, тогда как предплечье походило на несгибаемую стальную палку. На губах играла все та же улыбка. — Десять секунд. Я жду, Джон. Везерби жал как только мог. Его рука чуть подпрыгивала от натуги, грудь выгнулась вперед от вздымавших ее мышц. Он почувствовал, что лицо налилось кровью, а рука между тем стала слабеть. Байрон же, казалось, вообще не замечал воздействия противостоявшей ему силы. Он снова взглянул на часы и лишь после этого решил перейти в контрнаступление. Рука Везерби медленно поплыла до дуге в сторону от незримой вертикали. У него практически не оставалось сил для сопротивления. Предплечье приблизилось к поверхности стола, запястье изогнулось наружу — ему казалось, так гнутся сами кости, но дальше выгибаться руке уже не дал стол. — Пятьдесят секунд, — сказал Байрон. Везерби помахал рукой. Она показалась ему вялой, совершенно безжизненной. Вся его энергия словно куда-то улетучилась, даже гнев прошел без следа. — Ну вот видишь, я редко ошибаюсь в людях. Но тем не менее, Джон, я желаю тебе успеха в поисках. Возвращался Джон по поросшей травой тропе. Рука болела. Неподалеку от «Королевского торса» стояла знакомая полицейская машина, но он прошел мимо, почти не обратив на нее внимания. Его угнетал стыд поражения, сомнения в самом себе, но вместе с тем где-то в уголке сознания блуждала мысль о том, что Байрон оказался прав. 8 Ветер колыхался над неровной поверхностью болот, каждым новым порывом пробивая бреши в пелене тумана. Везерби шагал, рассекая сероватые мглистые полосы, резко выделявшиеся на фоне чернеющей ночи. Он даже не пытался прятаться. Трубка едва попыхивала под носом, оставляя за собой нежную и более легкую, нежели окружавший Везерби туман, дымку — то был единственный его теплый спутник в холодном мраке. Везерби был одет в тяжелый плащ, к поясу плаща крепилась фляжка с бренди и электрический фонарь, который он, однако, пока ни разу не зажигал. Рука сжимала ружье — палец словно застыл на спусковом крючке. Путь его пролегал вдоль ручья, в западном направлении от шоссе и чуть южнее горного кряжа. Черные скалы казались еще темнее окружавшего их неба, а журчание воды создавало постоянный шумовой фон, дополняемый поквакиванием лягушек. Резиновые сапоги хлюпали по жидкой грязи, изредка цепляясь за мягкую растительность. Везерби наслаждался этой прогулкой в одиночестве; он даже не подозревал, насколько истосковался по щекочущему чувству опасности, острому ощущению риска. Что же, по крайней мере тут Байрон оказался прав. Из отеля Везерби вышел затемно. В баре еще горел свет, по шоссе сновали грузовики, к стоянке то и дело подъезжали машины. Однако, едва сойдя с дороги, он словно выпал из мира. И дело было отнюдь не в расстоянии — он прошел вдоль ручья не больше мили — но эта изолированность от мира подавляла его. С таким же успехом он мог бы оказаться в гуще леса. И все же именно этого чувства он и ждал, настойчиво искал. Везерби собирался пройти вдоль ручья до того места, где был убит Рэндел, а затем на обратном пути пересечь кряж, простиравшуюся позади него болотистую равнину, и, миновав тропу, которая вела к дому Байрона, выйти на грунтовку неподалеку от того места, где погиб Хэммонд. Потом Везерби снова подойдет по грунтовке к шоссе и уже по нему вернется в отель. В принципе расстояние было небольшим, тем более что впереди у него была целая ночь. Как ему казалось, это был лучший способ отыскать убийцу. С учетом того, что он как бы предлагал в качестве приманки себя и за ним, возможно, охотились так же, как и он сам, неподвижно сидеть в засаде представлялось ему лишенной смысла затеей. Укрытие лишило бы его возможности достичь своей цели, и он едва ли увидел бы кого-то, разве что зверь сам вышел бы на него. Везерби передвигался осторожным шагом, обходя крупные валуны и редкие деревья, которые могли служить укрытием для обеих сторон — и его самого подставить, и помешать противнику внезапно напасть. Он шел зигзагами, то поднимаясь по склонам кряжа, то затем вновь спускаясь к протоке. Выкурив трубку до основания чубука, Везерби несколько секунд постоял, беззаботно посвистывая себе под нос, что свойственно человеку, не подозревающему ни о какой опасности. Наконец он принялся снова набивать трубку, после чего тотчас же прикурил ее, тщательно заслоняя ладонью пламя спички, чтобы оно не слепило глаза. Он почти приблизился к тому месту, где было обнаружено тело Рэндела, остановился и отхлебнул бренди из фляжки. Место показалось ему вполне мирным, рядом журчал ручей, луна над головой пыталась пробиться сквозь заслон облаков. Трудно было представить, что именно здесь произошла трагедия. Однако Везерби не мог позволить себе предаваться опасным иллюзиям. Сворачивая к горному кряжу, Везерби снова вспомнил истерзанное тело. Поднимаясь по склону, он все чаще натыкался на валуны, самые крупные из которых по-прежнему обходил стороной — какая бы тварь ни пряталась за ними, она намеревалась убить его, а потому, если ему удастся вовремя заметить ее, он спасет себе жизнь. Все, что ему требовалось, это лишь несколько метров дистанции, чтобы успеть вскинуть ружье. Везерби поднялся на грань кряжа и остановился, отчетливо вырисовываясь со всех сторон на фоне почти темного неба. Ему были видны огоньки фар проносившихся по шоссе машин, простиравшееся впереди пространство болот. Где-то на этой безбрежной равнине оно ждало его — во всяком случае Везерби искренне надеялся на это. Он пошел дальше. Но так и не нашел его. Или, может, оно не нашло его. * * * «Королевский торс» принадлежал отставному моряку, которого звали Брюс Ньютон. Это был всегда с иголочки одетый человек с подстриженными усами, и его не особенно интересовало количество посещавших заведение клиентов. Именно поэтому он и обосновался в этой маленькой пивной на малолюдной тропе, которая связывала дом Байрона с грунтовой дорогой. Одним из редких посетителей «Королевского торса» был молодой человек по имени Рональд Лейк, живший со своей женой в довольно милом коттедже, который располагался к северу от тропы. Лейк всегда ходил пешком. Машины у него не было, а кроме того к его дому вообще не вела никакая дорога, так что у Лейка не было выбора — хотелось ему совершать подобные прогулки или нет. Между тем ходить пешком Лейк любил. После нескольких лет жизни в Лондоне он возненавидел стесненные удобства современного мира и, к своему счастью, нашел жену, которая полностью разделила с ним его привычки. Одним словом, он был вполне доволен своей лишенной изысканности жизнью. Оба супруга проявляли неподдельную склонность к ленивому времяпрепровождению. У Лейка оставался небольшой доход от частного бизнеса, позволявший им вести скромный, но достаточно благополучный образ жизни, обеспечивавший — что было гораздо важнее — массу свободного времени. Сам Лейк увлекался живописью. Рисовать по-настоящему он, впрочем, не умел, знал об этом, однако относился к такому положению вещей с полнейшим спокойствием. Разумеется, при определенных обстоятельствах, если бы таковые сложились, он не возражал бы против того, чтобы рисовать лучше, однако даже не подумывал предпринять хоть какие-то усилия в этом направлении. В общем, ему просто нравилось рисовать, и он не обременял себя мечтами о славе или высотах искусства. Супруга проводила часы за чтением журнала «Вокруг света». В общем, это были довольно приятные люди, как говорится, без претензий. Лейк нравился Брюсу. Именно такой тип клиента всегда был у него перед глазами — еще тогда, когда он только открывал свое заведение, — а Лейк имел обыкновение четыре или пять раз в неделю заглянуть к нему выпить пару кружек пива. По первому кругу он всегда угощал Брюса, а тот отвечал ему взаимностью на следующем. Когда Лейк оставался на третью кружку, но вопрос о том, кому платить, решал жребий. Довольно часто Лейк оказывался единственным посетителем «Королевского торса» что доставляло обоим немалую радость. Лейк встал и потянулся. Последние несколько дней он работал над натюрмортом «Цветы с баклажаном» и его блуза была вся в ярко — красных и желтых пятнах. Откинув со лба прядь волос, Лейк оставил и на брови след краски. Впрочем, подобные пустяки обычно его не волновали. Жена сидела у камина и читала — это была вполне миловидная молодая женщина, в которой уже сейчас угадывалась явная склонность к полноте. — Ну ладно, на сегодня хватит, — проговорил Лейк. — Гм-м-м… — Пойдешь со мной? — Э… Нет, пожалуй. Почитаю еще немножко, дорогой. Я подожду тебя, — она улыбнулась и снова уткнулась в журнал. Лейк в очередной раз с восхищением посмотрел на безукоризненную линию ее шеи. Он очень любил жену и считал себя по-настоящему счастливым человеком; ему всегда хотелось как-то по особому выразить свою любовь, но он понимал, что острой необходимости в этом нет. Так что он лишь наклонился, поцеловал супругу в столь любимую им шею, на что она, не повернувшись, улыбнулась. — Я скоро, — проговорил Лейк. Он надел вельветовый пиджак, повязал шею шерстяным шарфом и вышел наружу. Притворив за собой дверь, он услышал, как щелкнула задвижка. Замка как такового не существовало — к чему иметь его при такой-то мирной жизни? В конце концов, врагов у них не было, да и красть в доме особо нечего, так что зачем обременять себя замками? Шаг у Лейка был довольно проворным для человека столь вяловато-мечтательной натуры, к тому же он энергично размахивал руками. Невдалеке перед собой Лейк увидел огни пивной, вдали справа мелькнули освещенные окна большого дома Байрона, и ему почему-то подумалось — впрочем, без всякой зависти, — что неплохо было бы жить в таком великолепном доме. Затем он выбрался на тропу и зашагал в сторону пивной. Посетителей в заведении Брюса не было. Сам хозяин, облокотившись о стойку, лениво ковырял в зубах; за его спиной слабо мерцал огонь камина. — Вот уж не ждал тебя сегодня, — сказал Брюс. — Правда? Брюс тем временем наполнил ему кружку. — Подумал, что ты не осмелишься выйти на ночь глядя, когда где-то рядом бродит этот убийца. — Убийца? — переспросил Лейк, почесывая затылок. — Ты что, газет не читал? — Я вообще не читаю газет. Отойдя от светской жизни, я потерял всякий интерес к мировой политике. — Да при чем здесь мировые проблемы? Все это приключилось под боком у нас. За последние дни погибли два человека. Ты знавал старого Рэндела? — Рэндела? Это такой чудаковатый старик? Да, пару раз он попадался мне на глаза. — Ну вот, он и оказался первой жертвой. — Боже праведный… — А прошлой ночью убили одного коммивояжера. Совсем рядом с дорогой. — Маньяк какой-нибудь? Брюс пожал плечами. — Поговаривают, что их загрыз какой-то зверь. Наверное, из зоопарка сбежал. Сегодня ко мне заходил полицейский, от него я все и узнал. Сказал еще, что привез к нам какого-то маститого охотника, которого специально вызвали из Лондона. Так что похоже, это действительно какой-то зверюга. Лейк посмотрел в окно. — Я бы на твоем месте не стал бы с наступлением темноты расхаживать по лесу, — заметил Брюс. — Все будет в порядке. Оба выпили. — А вот Хейзел действительно не стоило бы оставлять дома одну. Она ничего не слышала об этих событиях, и если снаружи раздастся какой-нибудь звук или там шум, обязательно выглянет и посмотрит, что к чему. — Да, этого бы делать не стоило, — согласился Брюс. — А ты не знаешь, что это за зверь? — Тот полицейский, что был здесь, ничего толком не сказал. Вроде и сам не знает. Но я думаю, все-то они знают, просто привыкли наводить тень на плетень. Сдается мне, что раз уж они привезли из Лондона этого стрелка, то не могут не знать, на кого ему придется охотиться. Разве не так, а? Лейк неуверенно кивнул. Он явно встревожился, причем не столько в связи с возможностью самой смерти, сколько от мысли о том, что столь грустное событие может потревожить его покой. Он допил свою кружку. — Давай еще по одной, — предложил Брюс. — За мой счет. — Э… знаешь, я лучше домой пойду. Так, на всякий случай. Не хочу, чтобы Хэйзел испугалась. — Ну да. Только поосторожнее там… На твоем месте я бы постарался побыстрее пройти через болота. Говорят, старину Рэндела разорвали на куски, — Брюс кивнул в подтверждение своих слов, потом словно вспомнил что-то еще, но не столь важное. — Да и коммивояжера этого тоже. Лейк поднял на него встревоженный взгляд. — Ну, спасибо за предупреждение, — сказал он и двинулся к двери, но на пороге неожиданно заколебался. Ночь была темной, а перспектива выпить еще кружку пива — весьма соблазнительной. Однако нельзя было и оставлять Хэйзел одну. Наконец он макнул рукой Брюсу, вышел из пивной и, чуть сгорбившись, зашагал по тропе, неожиданно для себя убыстряя шаг. Холодило основательно, и Лейк с тоской подумал, что ошибся, не надев плащ. Сойдя через знакомую прогалину в кустах с тропы, он вышел на узкую дорожку, которая вела прямо к дому, ориентируясь при этом не столько по его границам, сколько по общим очертаниям местности. Прищурившись, Лейк взглянул на наручные часы. Вся прогулка заняла не больше получаса. Потом подумал, что беспокоиться не о чем, и даже улыбнулся, бросив косой взгляд через плечо. Ему подумалось, что Брюс вздумал разыграть его. Сама мысль о том, что в этих местах бродит пожирающий людей зверь, показалась ему нелепой… вроде того дурацкого чувства, будто и сейчас его кто-то незримо преследует. Между тем он прибавил шаг и, завидев огни родного дома, внезапно почувствовал, как сильно запыхался. Напряжение немного спало, он сбавил шаг, но потом нахмурился. Перед ним сиял квадрат освещенного окна, но рядом с ним Лейк заметил еще один прямоугольный луч — узкий сноп света, который мог вырваться только из дверей… Дверь действительно была незаперта. Он оглянулся и, весь похолодев, бросился вперед. Зазор в двери был не больше, чем на десять сантиметров, но Лейк, дрожа, ступил на ярко освещенный прямоугольник перед дверью. Толкнув створку двери, он вошел внутрь дома и улыбнулся. Страхи его оказались напрасными — просто сказалась темная ночь. Все оставалось точно таким же, как и перед его уходом. Он даже разглядел руку жены на подлокотнике кресла. — Я пришел, дорогая! — позвал он. Ответа не было. Лейк двинулся в сторону мольберта: в глаза бросилась смесь красных и желтых красок. Слишком уж много пурпура, подумалось ему. Лейк заметил, что небрежнее обычного обошелся с красками, поскольку повсюду, даже на ковре, виднелись алые потеки, а кое-где брызги достигли книжных полок. Лицо его нахмурилось. Могло создаться впечатление, будто он нарочно надавил на тюбик и размахивал им из стороны в сторону. Даже на спинке кресла, в котором сидела Хэйзел, остался длинный, широкий мазок. Наверное, он случайно коснулся кресла, когда наклонялся, чтобы поцеловать ее в шею. Лейк помнил, что стоял на этом самом месте, глядя на изящный изгиб шеи жены, и думая о том, какой он счастливый человек. Вот и сейчас он смотрел на нее, но шеи не видел… Только красный мазок… Только бы она не откинулась назад, подумал Лейк, а то волосы испачкает. — Ты не спишь, дорогая? Ответа не было. — Брюс рассказал мне такую страшную историю… Жена хранила молчание. Заснула наверное, подумал Лейк и двинулся к креслу. Ему хотелось вытереть краску, пока жена не проснулась и не испачкала волосы. Внезапно он заметил, что алый цвет был не совсем тот — темнее, чем краска, которой он пользовался. Лейк повернулся, бросил взгляд на холст и наклонился, намереваясь прикоснуться к плечу супруги. Наконец опустил ладонь на ее левое плечо, не отрывая взгляда от мольберта. Действительно, краска там была заметно светлее. Его рука сдвинулась в сторону, чтобы погладить волосы Хэйзел, но вдруг оказалась на ее правом плече. И как много кругом налипло этой вязкой жидкости! Лейк повернулся и очень медленно опустил взгляд на кресло… * * * Везерби обладал инстинктом настоящего охотника. Не успел еще его мозг как следует отреагировать на посторонний звук, как он мгновенно присел и выставил перед собой ружье. Палец нежно прикоснулся к спусковому крючку, нервы вибрировали под воздействием адреналина, в груди надрывно, словно песня, зазвенел призыв к действию. Столь же неожиданно эта магия готовности улетучилась в небытие, и он тихонько выругался. — Везерби! — позвал Турлоу. Над его плечом мелькнул луч фонарика. Везерби поставил ружье на предохранитель и вышел из своего укрытия. Турлоу чуть не подпрыгнул на месте, уставился на Джона, и тот увидел, как полицейский сжимает в дрожащей руке револьвер. — Все в порядке, — отозвался он и приблизился к сержанту. Турлоу молча ждал. — Никак не ожидал встретить вас здесь, — сказал Турлоу, отводя дуло револьвера в сторону. — Черт побери! Если убийца был где-то поблизости, вы его наверняка спугнули. Я же сказал Беллу, что мне не нужны помощники. — Белл прислал меня за вами, сэр. — А кричать зачем? — Извините, что напугал вас, — проговорил Турлоу, хотя тон у него был отнюдь не виноватый. — Не говоря уже о том, что я мог подстрелить вас, вы начисто лишили меня возможности выследить зверя. — Сегодня его уже поздно выслеживать. Везерби хотел было что-то ответить, но тут же осекся. Взглянув в глаза Турлоу, он увидел в них отблеск затаенной истины. — Новое убийство… — почти утвердительно проговорил Везерби, и Турлоу молча кивнул. — Да, там, по ту сторону от тропы. Возвращались они вместе. * * * Все пространство небольшой комнаты было залито ярким светом, лучи которого обесцветили и без того бледные лица экспертов, занятых отпечатками пальцев, и придали особую контрастность тонам кровавых брызг. Лейк сидел в углу и широко раскрытыми от ужаса глазами взирал на свои окровавленные руки. Представшая перед ним реальность не успела еще окончательно сокрушить защитные барьеры его рассудка. Белл хранил молчание. Он указал на кресло, и Везерби пошел к нему, медленно опуская взгляд. Его лицо исказила гримаса отвращения. Он никак не ожидал, что жертвой может стать женщина. На ее коленях лежал иллюстрированный журнал с наполовину оторванной страницей, безжизненная рука сжимала подлокотник кресла, ноги вытянулись в сторону угасающего камина. Плечи были сплошь покрыты следами багряных потоков. Само кресло было изодрано в клочья, везде остались следы окровавленных когтей. — Ну? — буркнул Белл. Везерби показалось, что голосовые связки отказываются подчиниться ему. Он закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Животное? — спросил Белл. — Похоже на то. Или же посланец из самого ада. — Но как оно проникло внутрь? Лейк застонал. — Я же закрыл дверь… — пробормотал он. — Уведите его отсюда, — распорядился Белл. Турлоу подошел к Лейку — тот не пошевельнулся. Он был весь напряжен и, казалось, даже оцепенел. — Дверь была закрыта, — повторил он. Везерби посмотрел на Белла — тот поморщился. Они встали позади кресла, но продолжали видеть на подлокотнике ладонь, тяжелую каплю крови на среднем пальце, на какое-то мгновение зависшую в воздухе, перед тем, как с характерным хлюпающим звуком упасть на уже залитый кровью ковер. Турлоу и еще один полицейский попытались поднять Лейка с кресла. — Что бы это ни было, оно смогло открыть дверь, — проговорил Белл. — Запертую? — Да нет, замка как такового не было. Только защелка, которую можно поднять снаружи. — Они прошли к двери. Один из экспертов принялся внимательно осматривать запор, и они терпеливо ждали, пока он не закончит. Фотограф щелкнул вспышкой. На самой двери следов крови не было. Везерби прищурился, оценивая расстояние между полом и защелкой. — Какое животное, оставившее подобные следы, способно отпереть дверь? — спросил Белл. Вопрос прозвучал явно риторически. Они отступили в сторону, пропуская Турлоу, который вел под руку Лейка. Тот не отрывал взгляда от своих ладоней. — Я думал, это краска, — пробормотал он. И внезапно рассмеялся, прямо-таки зашелся в приступе хохота, перешедшего потом в истерическое хихиканье и сдавленные рыдания. Турлоу проводил его к полицейскому автобусу, притулившемуся у края болот, — Лейк сам забрался внутрь и, присев, застыл в напряженной позе. Рядом с ним уселся констебль, и Турлоу вернулся назад. — Кое-что в этом деле нам до сих пор непонятно, — проговорил он. — Вот уж поистине прозорливое замечание, — пробурчал Белл. — Нет, я не об этом. — Турлоу посмотрел на Белла, и тот отвел взгляд. — Как знать, может, мы никогда этого не узнаем. Не исключено, что это вообще выше человеческого понимания… Лично я, сэр, такого не исключаю. Что-то из старинных легенд и высмеянных суеверий бродит ночами на болотах. Если окажется, что… что это нечто такое… я, пожалуй, не удивлюсь. — Ну хватит, Турлоу! Сержант покачал головой. — Извините, сэр, но я говорю то, что чувствую. И вы не вправе здесь приказывать мне. — Вы просто устали, и потому вам всюду мерещится всякая чертовщина. Турлоу пожал плечами. Он больше не вступал в разговор и лишь грустно посмотрел на кресло, после чего перевел взгляд на дверную защелку. 9 Тело унесли. Полиция тщательно обследовала помещение, но так и не смогла обнаружить ничего заслуживающего внимания. Везерби и Белл остались в коттедже. Джон не надеялся найти что-нибудь такое, что могло бы ускользнуть от скрупулезных и наметанных взглядов экспертов; ему просто подумалось, что он может попытаться несколько иначе взглянуть на очевидные факты, дать свою собственную интерпретацию вскрывшихся обстоятельств, мимо которых почему-то прошли профессионалы. Однако и он ничего такого не нашел. Ни малейшего волоска со шкуры животного, что само по себе было весьма странно, если учитывать жестокость столь внезапной атаки. Действительно, осталось множество следов окровавленных когтей, однако все они ограничивались самим креслом и непосредственно примыкавшим к нему пространством. У самой двери кровавых следов не было. Оставалось лишь предположить, что убийца тщательно вытер ноги и лишь после этого покинул помещение. — Тебе и эти следы не знакомы? — без особой надежды спросил Белл. — Нет. Здесь еще труднее разобраться, чем на мягкой почве. Ясно одно — когти у него длинные и острые, но это, пожалуй, и все. Впрочем, снаружи тоже могли остаться следы. Но ты проверил — у двери их нет. Таким образом, если исключить возможность, что этот зверь в силах с места совершать прыжки или тем более летать, следует допустить то, что он способен умело заметать свои следы. — Может, еще раз осмотрим снаружи? — Можно, конечно, только я думаю, что лучше отложить до утра. Они пошли к двери. Навстречу им метнулись огни фар подъезжающего автомобиля, прыгающего на ухабах неровной почвы. Везерби присел и при свете ручного фонаря принялся осматривать землю у двери, но ничего примечательного так и не обнаружил. Грунт здесь был довольно жесткий, но, как он предполагал, какие-то следы все же должны были остаться. Машина подъехала ближе, сдвоенные лучи фар уткнулись в стену коттеджа. Дверь домика захлопнулась, издав скрежещущий звук. Фары погасли — вместо них узкой полоской света вспыхнул карманный фонарь. Показался Турлоу. — Собаки прибыли, — доложил он. — Слышу, — отозвался Белл. — Здесь ничего нет, — сказал Везерби, вставая. Собаки рвались вперед, и проводнику стоило немалых усилий сдерживать их. Белл торопливо отдал ему указания. Вообще-то он не любил использовать в ходе расследования собак, они нарушали привычную последовательность его действий, вносили в расследование оттенок анахронизма, и он прибегал к ним только тогда, когда современные криминалистические методы давали осечку. И все же это было ему не по душе. — Не уходи пока, — бросил Везерби. — Если эти чертовы псы что-то почуют, мне бы хотелось, чтобы ты оказался рядом. — Ну конечно. — Если след есть, они найдут его, — категорично проговорил проводник, слегка уязвленный упоминанием «чертовых псов». — Ладно, действуйте. Проводник подвел собак к коттеджу. Везерби и Белл стояли невдалеке. Над землей метался холодный ветер, создавая пронзительному лаю собак угрюмый фон. Обоих мужчин охватило ощущение некоего сдвига во времени, словно вся эта сцена происходила в далеком прошлом, а сами они взирали на нее как бы со стороны, не принимая никакого участия. У Турлоу же все мысли были написаны на лице, однако и он предпочитал помалкивать. Собачья свора, натягивая поводки и сбиваясь в кучу, протискивалась в двери коттеджа. — Есть след, — воскликнул проводник, — точно есть, я сам его чую. Везерби кивнул. — Ты что, тоже унюхал? — спросил Белл. — Смутно. Поначалу пахло сильнее, но потом примешался сигаретный дым, запах разгоряченных тел. Но я все-же чувствовал его. Вроде тех отпечатков — что-то знакомое, а что именно, не понять. — Но это запах животного? — Определенно не человека. — Значит, убийца — какой-то зверь, — проговорил Белл. — Весьма смекалистый зверь, раз умеет открывать двери и заметать за собой следы… настолько умный, что может заставить нас заподозрить, что ко всему случившемуся причастен человек. Но зачем, черт побери, ему убивать? Те двое… допускаю, они могли как-то побеспокоить его, он испугался, бросился на них, когда они проходили мимо… но здесь… Он же сам проник в коттедж. Открыл дверь и вошел с явным намерением убить. Если это животное, а по всей видимости дело обстоит действительно так, нам следует отбросить мысль о каком-то почерке преступника. Но мотив все же может обнаружиться — даже животные действуют, имея какую-то причину, потребность. Но почему? Голод следует исключить — они не пожирают своих жертв… — Белл сделал паузу, его лицо исказилось гримасой отвращения. — Да, если только не допустить, что оно пожирает исключительно их головы, — добавил он и против его воли смысл придал его словам какой-то зловещий оттенок. * * * Собаки бросились вперед, словно видя перед собой противника, с которым следовало расправиться не более чем за десять минут. Однако через несколько минут и они встали, обескураженные не меньше, чем проводник. Собакам было невдомек, что от них требуется, куда идти дальше; они бросались из стороны в сторону, в отчаянии задирая друг друга. Везерби внимательно следил за ними. Ему и раньше приходилось работать с собаками, так что сейчас он понимал их поведение. Он почувствовал провал их затеи раньше, чем сами животные. Везерби помнил — еще когда шел по ним в первый раз — как изменились отпечатки в стороне от дороги, и поймал себя на мысли, что именно оттого собаки не могут взять след. Ему это показалось странным, гораздо более нелепым, чем само изменение следов. Действительно, можно допустить, что зверь ходит на двух лапах, а бегает на четырех, но то, что он при этом также меняет запах… И все же факт оставался фактом — на открытом пространстве собаки след потеряли. Воды поблизости не было, высоких деревьев тоже, однако запах странным образом обрывался в сотне метров от коттеджа. Проводник водил их по кругу в надежде найти вторую цепочку следов, допуская, что убийца шел задом наперед, но Везерби уже все понял и потому задумчиво поднял взгляд к небу. В самом деле, каким бы невероятным все это ни казалось, получалось, что животное было способно летать. Везерби смотрел, уже не надеясь что-то увидеть, и только машинально и бездумно разглядывая облака над головой. — Мне ясно одно, — сказал проводник, — оно каким-то образом уничтожило свой запах. — Он раздраженно огляделся кругом. — Дальше этого места собаки его не чуют. — Ну так уберите отсюда эту воющую свору, — пробурчал Белл. Действительно, в собачьем вое не чувствовалось и намека на прежнее возбуждение — наоборот, все в поведении собак свидетельствовало о полной растерянности: хвосты их были низко поджаты, глаза мрачно поглядывали по сторонам. Вся свора покорно и с явным облегчением последовала за проводником обратно в грузовик, изредка жалобно повизгивая. Наконец за последней собакой захлопнулась дверь. — Может, утром посмотреть? — спросил Белл. — Попробую, хотя, Джастин, надежды мало. Раз ему удалось сбить со следа собак… — Собак! — снова пробурчал Белл. — Не надо их недооценивать, — заметил Везерби. — Я лично считаю, что они вполне могли бы пойти по следу. Не особенно далеко, возможно, ну, до воды или до дерева, одним словом, до того места, где след оборвался бы. — Сказать по правде, не знаю даже, что сейчас и делать, — проговорил Белл, разведя руки в стороны. — Может, здесь полиции вообще делать нечего, не знаю. И стоит ли подключать тебя к делу, коль скоро наши собственные методы оказались неэффективными? Но я просто не представляю, как подходить к ситуации, когда преступник убивает жертву без всякого мотива. Ведь мы совершенно не в состоянии найти между всеми этими жертвами что-то общее. Даже если убийца спятил, мы смогли бы установить какую-то взаимосвязь фактов. Окажись сейчас среди нас Джек-Потрошитель, мы выследили бы его — ведь он убивал только проституток. А этот… он не убивает шлюх, он не убивает именно браконьеров, коммивояжеров или домохозяек. Он просто убивает. После него на месте преступления остается ворох улик, но мы не имеем ни малейшего представления, как ими воспользоваться. Черт побери, что мне делать, Джон? Везерби не знал, как ответить Беллу. Вернулись они под утро, подсознательно чувствуя тщетность своих усилий. Водитель остановил машину у края тропы сразу за «Королевским торсом». Коттедж Лейка оттуда не было видно — его скрывал чуть холмистый профиль почвы. Белл приказал водителю оставаться в машине, и они вылезли наружу. Шофер закурил и приготовился к длительному ожиданию. По тропе прыгающей походкой прошел человек в плаще с поясом и фетровой шляпе. Остановившись у дверей пивной, он явно стал поджидать их. Белл пробурчал что-то себе под нос. Это был репортер Арон Роуз. За ним следовал еще один человек с фотоаппаратом через плечо. — Есть какие-нибудь сообщения для прессы? — спросил Арон Роуз. — Никаких. — Вы можете хотя бы приблизительно сказать, когда арестуете подозреваемого? — Откуда, черт возьми, мне это знать? Я до сих пор не представляю, кого нам следует подозревать, не говоря уже о том, когда мы сможем его арестовать. — Я могу привести ваши слова в газете? — Нет, ради Бога, не стоит. — Вы не делали никаких заявлений журналистам в гостинице? — спросил Роуз, неожиданно почувствовав испуг от того, что прибыл сюда раньше полиции. Белл ничего не ответил. Он двинулся в сторону прогалины в густых ветвях кустарника. Везерби шел следом. — Мне можно присоединиться к вам? — поинтересовался Роуз. — Нельзя, — ответил Белл, однако без гнева или сарказма в голосе. — Э… почему бы мне не сделать несколько снимков внутри коттеджа? Констебль отказался пропустить нас туда. — И правильно поступил. Особенно если учесть, какой бульварный листок вы представляете. Роуз поморщился, услышав столь нелестный отзыв о своей газете. — Знаете что, — продолжал Белл, — лучше подождите здесь. Возможно, на обратном пути я захочу сделать заявление для прессы. Договорились? — Ну конечно. Роуз смотрел, как удалялись Белл и Везерби. Фотограф между тем проворно щелкал затвором камеры. Ему удалось сфотографировать коттедж лишь снаружи, и сейчас он чувствовал себя явно обделенным. Роуз неожиданно ухмыльнулся, выражение его лица резко изменилось. Его только сейчас осенило, в каком ключе лучше выдержать репортаж. Убийства происходят сплошь и рядом, звери-людоеды встречаются гораздо реже, но это тоже не такая уж диковинка. От него требовался совершенно иной подход к проблеме, упор на потрясении, ужасе, который испытывает жертва. Это было его первое серьезное задание, и он выполнит его блестяще, придав своим материалам должный налет сенсационности. — Кажется, я кое-что понял, — проговорил он. — Э? — Особый ракурс. Думаю, мне пришла в голову неплохая идея. Фотограф что-то пробурчал себе под нос. Идеи его явно не интересовали, на пленку их не отснимешь. Роуз медленно двинулся в сторону пивной, мозг его лихорадочно работал. Он ни на миг не верил в то, что сам же хотел написать, однако сейчас это не имело никакого значения. Вполне возможно, читатели также не поверят написанному, но, едва увидев броские заголовки, тут же купят газету, и это станет звездным часом Арона Роуза. Ему не терпелось поскорее начать свой репортаж, но вместе с тем мучила досада оттого, что он располагал лишь обрывками информации. Ему очень хотелось очутиться в Лондоне, отправиться в библиотеку и почитать подборку статей о ликантропии[1] — это прибавило бы хлесткости описаниям жутких убийств. На какое-то мгновение ему даже показалось, что он видит перед глазами эти заголовки… как они кричат с первых полос газет! Неужели на болотах поселился оборотень? 10 К своему удивлению Везерби обнаружил следы. Почва вокруг была довольно жесткой, и Джон никак не надеялся разглядеть на ней какие-либо отпечатки, но они, тем не менее, были, причем глубокие, ровные и вполне четкие. Вели они от коттеджа, хотя начинались на некотором удалении от него. Странно, но почва здесь оказалась такой же плотной, как у крыльца домика, однако у коттеджа их точно не было — они начинались в стороне от него и вели почти точно на север, после чего столь же резко обрывались. Следы шли в том же направлении, которое указали собаки, однако они брали начало как раз в том месте, где животные остановились. По всему выходило, что их или специально оставили лишь на небольшом участке местности, либо впоследствии умышленно вытравили с обеих сторон тропинки… Любой из этих вариантов явно сбивал с толку. Если неведомое существо способно передвигаться, не оставляя следов, почему же в отдельных местах оно изменяет этому правилу, словно нарочно совершает ошибку? Оставалось лишь предположить, что оно вполне сознательно шло на это, стремясь сбить с толку преследователей. Но даже и в этом случае они бы вели от самого крыльца дома, а не начинались где-то в стороне от него. — Вот здесь оно проходило, — сказал Везерби. — На двух ногах? Джон кивнул. Белл оглянулся на коттедж, в дверях которого стоял полицейский в форме. — Ни одно животное не способно делать таких прыжков. — Да, из тех, которые нам известны. — А не могло получиться так, что до этого места оно пробежало, а уже потом, перейдя на шаг, оставило первые следы? Везерби пожал плечами. — Мне начинает казаться, что оно способно выкинуть все, что угодно. — Собаки… Везерби угрюмо кивнул. Собаки шли по запаху до того пятачка, где появились следы, после чего принялись топтаться на месте. Получалось так, что они потеряли запах именно там, где следы отчетливо отпечатались на земле и где он попросту не мог отсутствовать, если, конечно, вообще существовал в природе. Даже Белл понимал, что это явная неувязка, причем столь серьезная, что отталкиваясь от нее, можно было прийти к самым фантастическим и невероятным выводам. — Но ведь зверь или человек попросту не могут не оставлять запахи, — проговорил он. — Тем более там, где сохранились четкие следы. — Согласен. И если собаки шли по запаху вплоть до этого места — по тому самому запаху, который вел их от самого коттеджа, сильному и хорошо различимому запаху, — а потом он внезапно изменился… Везерби запнулся, словно подбирая нужные слова, хотя на самом деле он прекрасно знал, что именно хотел сказать, однако никак не решался произнести это вслух. — Когда это существо встало на две ноги… Белл внимательно смотрел на него. — …Если наступила какая-то перемена, после которой это стало в некотором смысле уже не тем, прежним существом, которое бегает на четырех лапах… — Я знаю, — сказал Везерби. Таким образом, им оставались следы, появившиеся именно там, где исчезал запах, где собаки остановились и где существо, совершившее убийство в коттедже, поднялось на задние лапы, чтобы передвигаться как человек… Других следов Везерби больше нигде не обнаружил. Он принялся обследовать окрестности коттеджа, а Белл молча сопровождал его. Первая попытка не принесла результата, после чего Джон увеличил радиус поисков. Оба смутно чувствовали, что их усилия напрасны, однако ничего другого им не оставалось. Они удалились примерно на полмили от коттеджа — дальше идти попросту не было смысла, — и медленно двинулись по воображаемому кругу, который, по предварительным расчетам, составлял примерно три мили. Время от времени Везерби наклонялся и осматривал почву под ногами, раздвигал пальцами траву и мелкий кустарник, проверял жесткость земли. Сами они не оставили никаких следов, но и чужих не обнаружили. Их маршрут пролегал в нескольких сотнях метров от дома Байрона, после чего загибался на восток, некоторое время шел вдоль тропы, по тылам «Королевского торса», простирался до деревьев на обочине грунтовой дороги и возвращался к исходной точке. На всем пути они не заметили ничего, что могло бы привлечь их внимание. Небо потемнело, в воздухе запахло дождем. Они постояли, беспомощно глядя друг на друга, после чего так же молча вернулись к тропе. И снова уткнулись в знакомую цепочку следов. — Думаю, надо будет прислать сюда своих парней, — сказал Белл. — Пусть сделают гипсовые слепки. — Ну, для проформы можно, конечно, — согласился Везерби. — Ведь это те же самые следы, так что новые слепки ничего не дадут. Белл посмотрел в сторону коттеджа. — Знаешь, Джон, я подумал над твоими словами. Но если… повторяю — если такое действительно возможно, как же получилось, что такие четкие следы вдруг оборвались? Везерби тоже задумался. Ему явно не нравились собственные мысли, хотя выводы вроде бы и соответствовали фактам, они напрочь отметали все то, во что он всегда верил… и в довершение всего подтверждали то, во что он никогда бы не смог поверить. Чуть помедлив, Везерби проговорил: — Если допустить подобную метаморфозу, хотя само собой, я ее отвергаю, то все становится на свои места. Существо — зверь, бегущий на четырех лапах, внезапно претерпевает перемену и приобретает способность перемещаться на двух. Подобная трансформация не может не сопровождаться сильнейшими побочными эффектами, возможно, даже потерей сознания. А потом, спустя некоторое время, то же существо, теперь уже изменившись до неузнаваемости, продолжает свой путь, чуть пошатываясь от недавнего оцепенения, может, даже не помня, как оно вообще оказалось в этих местах, а то и жестоко страдая от непередаваемого ужаса и раскаяний. В полубессознательном состоянии оно проходит какое-то расстояние, но наконец осознает, какими последствиями могут обернуться для него предыдущие его подвиги — в том, прежнем состоянии. Это может побудить его — отчасти из простейшего инстинкта самосохранения — тщательно замести следы. Такого попросту не может быть… — Вот только в раскаяние его я что-то не особенно верю, — заметил Белл. — Если бы оно действительно чувствовало раскаяние, то постаралось бы как можно дальше убраться от этих мест и забыть обо всем, разве не так? Везерби кивнул. — И не стало бы прихватывать с собой голову убитой жертвы как некий сувенир на память. — Да, пожалуй, так, — согласился Везерби. Они вышли из кустов рядом с полицейской машиной. Водитель мирно похрапывал, надвинув головной убор на глаза. — Надо выпить, — проговорил Белл. Везерби снова кивнул. Они миновали машину и направились в сторону «Королевского торса». Обоим хотелось промочить горло, хотя жажды ни один из них не чувствовал. * * * Арон Роуз переживал внутренний конфликт между совестью и честолюбием. Он сидел в «Королевском торсе», рядом с кружкой пива лежал раскрытый блокнот. Тут же примостился и фоторепортер, хотя тот никаких укоров совести, по всей видимости, не ощущал. Он большими глотками поглощал пиво, тогда как Роуз явно предпочитал смаковать напиток — он обдумывал ситуацию, в которой, сам того не ожидая, оказался. Впрочем, едва ли было бы справедливо утверждать, что он имел какой-то выбор и мог самостоятельно принять решение, могущее существенным образом повлиять на события. Дело скорее было в том, что Роуз принадлежал к числу людей, которые привыкли беспокоиться едва ли не по любому поводу, но сейчас его страхи получили некоторое основание именно потому, что поставленная им перед собой цель вдруг раздвоилась. Сама по себе проблема была довольно проста, если, конечно, допустить, что могут существовать простые проблемы для совестливого человека. Как добропорядочный и вполне благонамеренный гражданин, Роуз искренне надеялся на то, что убийцу в конце концов поймают или уничтожат, не дав ему возможности совершить очередное преступление. Последнее убийство укрепило его в этой надежде, поскольку ему сопутствовали особенно отвратительные подробности — было что-то неприкрыто трагическое в том, что ни в чем не повинная женщина столь кощунственным образом погибла в собственном же доме. Однако, будучи только младшим репортером, получившим первое в своей жизни серьезное задание, Роуз все же уповал на то, что убийцу обнаружат только к концу недели и его статья успеет появиться в воскресном выпуске. Сообщение об аресте злодея оказалось бы отнюдь не столь волнующим и захватывающим в сравнении с описанием всех этих нераскрытых убийств, в первую очередь, именно в той статье, которую он только собирался написать. Любой, даже малейший намек на то, что полиция наконец напала на след садиста, неизбежно приглушит шоковый эффект, на который рассчитывал Роуз. Инстинкт никогда не подводил его, а кроме того, он уже успел понять, о чем именно любят писать газеты. И все же Роуза мучила совесть: он знал, что не в силах ничего изменить, и попросту разрывался от мучивших его противоречивых чувств. Он повернул голову на звук открываемой двери. В бар вошли Белл и Везерби, и Брюс кивнул им навстречу. — Вы, наверное, из полиции? — спросил он. — Я из полиции, — сказал Белл. — А я из газеты, — вставил Роуз и назвал свое издание. — Ну и как, есть успехи? — полюбопытствовал Брюс. — Я бы выпил пива, — пробормотал Белл. — Значит, не густо по части успехов. Ничего — ни следов, ни чего-нибудь другого? Но ведь что-то вы должны были сделать. Нельзя же позволить этой твари разгуливать по округе и за здорово живешь убивать людей, разве не так? Почему вы не ищете какие-нибудь улики, почему не предпринимаете хоть что-нибудь? — Всему свое время, — отрезал Белл. — Время? А пока пусть убивает направо-налево людей? — По-вашему, полиция прилагает недостаточно усилий? — спросил Роуз. — Я имею в виду — с точки зрения рядового обывателя. Брюс не обратил на него никакого внимания. — Так вы дадите мне пива? — спросил Белл. Бармен пожал плечами и стал наполнять кружку. Не подумайте, что мне хотелось вас чем-то обидеть, но миссис Лейк была прекрасным человеком. И ее муж регулярно сюда заглядывает. Такое потрясение… — он покачал головой и поставил кружку на стол. — Может, стоит вызвать армию или еще кого-нибудь? Организовать облаву? Они его обязательно найдут. — Я подумаю над вашим советом, — устало проговорил Белл. — Да уж, пожалуйста. — А мне бренди, — попросил Везерби. — Я могу написать об этом? — снова вставил Роуз. — Насчет армии? — Ради Бога, заткнитесь, пожалуйста. — Мои читатели имеют право знать. — Читатели? Вы думаете, люди читают ваш желтый листок? Да они покупают его из-за одних только голых красоток да отчетов о бракоразводных процессах. Роуз, похоже, обиделся. — А знаете, он прав, — заметил Брюс. — Лично я покупаю вашу газету именно из-за этого. «Можно мне процитировать ваши слова?» — хотел было спросить Роуз, но потом нахмурился и спрашивать передумал. Он встал у стойки рядом с Беллом. Брюс поставил перед Везерби бокал с бренди и тот сделал большой глоток, против обычного не смакуя вкус и запах. Выпить — этого ему сейчас как раз и не хватало. Джон тотчас же почувствовал, что напряжение немного спало, факты более рельефно проступили в памяти. Он сделал еще глоток, и в это мгновение дверь распахнулась — в помещение вошел Байрон. — Увидел вашу машину, — сказал он, сжимая в руке массивную прогулочную трость, прошел к бару и встал рядом с Везерби. Белл чуть отвернулся. — Вы что, именно здесь решили заняться своим расследованием? Везерби заметил, как напрягся Белл. — Надеюсь, ты слышал про то, что случилось вчера вечером? — спросил Джон. Байрон кивнул. Белл заглушил вспышку гнева глотком пива. — Нашел какие-нибудь следы? — спросил Байрон. — Есть кое-что. Только маловато… — Вот как? Неважно. А я был лучшего мнения о тебе. — Едва ли кто-то другой смог бы пройти по такому следу, — возразил Везерби. Байрон улыбнулся. Он заказал пиво и поставил трость на пол у стойки. Брюс подал ему кружку. — А почему бы вам самому не попробовать? — предложил Белл. Байрон покачал головой. — Но вы же тот человек, который никогда не ошибается, не так ли? Вот вам и шанс проявить себя. Везерби говорит, что по этому следу невозможно выследить зверя. Попробуйте его опровергнуть. — Не сомневаюсь в том, что он прав, — все так же улыбаясь, кивнул Байрон. — Мистер Байрон, — вступил в разговор Брюс, — но ведь вы же были когда-то известным охотником. — Я и сейчас хожу на охоту, так что вы, мой дорогой, явно не к месту употребили прошедшее время. — Ну так вот и нашли бы убийцу… — Я пока не пробовал. Брюс перевел взгляд с Байрона на Белла. — Так что, получается, полиция попросту хочет забрать все лавры себе?.. — Мистер Байрон отказался помогать нам, — сказал Белл. — Я просил его. Брюс снова посмотрел на Байрона. — Меня все это не касается, — проговорил тот. — НЕ касается? Вы что, с ума сошли? Вас не волнует смерть ни в чем не повинных людей? — Он наклонился над стойкой, его узкое лицо приблизилось к Байрону, который продолжал спокойно пить пиво. — Вчера вечером убили Хэйзел Лейк. Вы знали ее? Да она в жизни и мухи не обидела!.. Я полагаю, она вообще в жизни не сделала ни одного дела. Полнейший ступор. Брюс прищурился. Сейчас он был похож на рассерженного барсука. Кровь ударила ему в лицо. — Не нужны мне ваши деньги. Допивайте свое пиво и убирайтесь отсюда! Байрон застыл, держа кружку в руках. Он словно раздумывал, сердиться ему или удивляться. Столкнувшись с человеком, который не разделял его взглядов, он на какое-то время заколебался между гневом и презрением к нему. Но вместо этого неожиданно рассмеялся. — А, так вы, я вижу, разозлились, — сказал он, опуская кружку. — Это хорошо. Люблю, когда люди выходят из себя, когда осмеливаются говорить, обретают решимость верить… несмотря на то, что вера их может оказаться полнейшей чушью. Но то, по крайней мере, настоящая и живая человеческая эмоция. — Если я сейчас выйду из-за стойки, — проговорил Брюс, — полицейским придется нас растаскивать. — Ростом он был едва ли не вдвое ниже Байрона, и его просто трясло от ярости. А вы, Джастин, — спросил Байрон, — что вы чувствуете? Впрочем, трудно представить, что за внешностью полицейского прячется настоящий вулкан чувств. А может, там только зарождается полицейское самосознание? — Да что, черт побери, нашло на тебя? — не удержался Везерби. — Что? Ничего. Ничего особенного. Наверное, просто слишком разоткровенничался. А ты что, сам не видишь? Если люди что-то чувствуют — гнев, страх, хотя бы сомнение, — они остаются живыми существами. — Несколько секунд он внимательно смотрел на Везерби. — И если ты все еще живой человек, Джон, то обязательно найдешь убийцу. Байрон повернулся и вышел, громко стуча тростью о пол. Он явно не спешил. Брюс, выпучив глаза смотрел ему вслед, словно собираясь выстрелить ими в спину обидчику. — Гнусный мерзавец! — только и выговорил он. Роуз изумленно взирал на происходящее. — Кто это был? — спросил он. Никто ему не ответил. Байрон ушел, оставив за спиной гнетущую тишину, которую могли заполнить лишь их собственные мысли, а мысли эти были малоприятными и подводили их к таким же неутешительным выводам. 11 Страх окутал землю. Это было настоящее покрывало страха, невидимое, но давящее и тяжелое. Оно застилало собой болото, подобно набрякшему тучами небу, но производило более зловещее впечатление, чем даже надвигавшаяся гроза. Страх этот казался еще более сильным оттого, что люди толком не знали, чего именно им следует бояться. В отличие от первого случая сейчас разговоров о случившейся трагедии почти не было, поскольку с каждым убийством страх словно сгущался, а со смертью Хэйзел Лейк, мирно читавшей журнал перед камином в собственном доме, чуть ли не материализовался. Люди привыкли считать дом своей крепостью, несокрушимой твердыней и оплотом безопасности, и теперь их опасения будто приобрели новое измерение. Теперь поручиться за неприступность своего жилья стало невозможно, враг мог проникнуть в него в любую минуту и каждый мог стать его очередной жертвой. Причем этот всепоглощающий ужас был навеян не столько самой смертью, сколько ее непонятной сущностью, неисповедимостью ее и невыносимой тоской, с которой люди ждали от убийцы нового выпада, следующего удара. Но когда он нанесет его?.. Кто окажется его очередной жертвой?.. Суеверия, против которых, в сущности, были бессильны все человеческие цивилизации прошлого и настоящего, словно обручем сдавили сознание людей, парализовали его, ввергнув в объятия гнетущего страха. Пресса на все лады обсуждала ужасные события, особенно напирая на кошмарные подробности, что, естественно, до небывалых высот поднимало тиражи и популярность газет. Что же касается обитателей тех нескольких квадратных миль, на которых орудовало кровожадное чудище, то они также покупали эти издания — и тут ими двигал все тот же неуемный страх, — всякий раз заставляя себя трясущимися руками раскрывать бумажные страницы в томительном предчувствии новых трагедий. Большинство газет явно спекулировало на сомнениях людей, их тревогах и трепете перед неизвестностью, однако лишь один — единственный листок — тот самый, в котором работал Арон Роуз, настаивал на ликантропической версии. Редактор пришел в восторг, выслушав доводы Роуза, и тут же опубликовал серию статей, на все лады расписывавших нравы балканских оборотней и различных духов. Желая одновременно убить двух зайцев, он не раз весьма прозрачно намекал в статьях, что убийцей скорее всего является какой-то иммигрант, поскольку-де англичане никогда не были оборотнями. В редакционной статье впрямую ставилась под сомнение компетентность полиции — вплоть до демагогической риторики о необходимости учесть особенности циклической смены фаз Луны и замерить количество оставшейся в трупах крови — на случай, если убийца окажется вдобавок настоящим вампиром. Никто из работавших в газете людей, естественно, не верил в пущенные ими же небылицы, однако это никак не отражалось на их работоспособности. Как ни странно, Арона Роуза отнюдь не радовал его собственный успех. Возможно, дело заключалось в том, что, в отличие от других сотрудников редакции, он находился ближе к самим убийствам и их жертвам, и потому столь же отчетливо ощущал сгущавшийся вокруг него страх. Его особенно тревожило то, что посланные им в редакцию статьи могли лишь усилить панику, хотя — он все чаще пытался отчасти успокоить себя такими доводами — заставляли людей проявлять больше бдительности. Когда ему удавалось победить в себе пессимиста, он принимался в уме прикидывать содержание новых очерков. В частности, его очень занимала реакция местных кругов на случившееся. Однако, используя ее, Роуз против ожиданий столкнулся с неожиданными трудностями. Люди, которые в другое время чуть ли не подпрыгивали от радости, если их собирался проинтервьюировать журналист, теперь словно в рот воды набрали и сторонились его; они наотрез отказывались каким-то образом комментировать разыгравшиеся рядом с ними трагедии. В конце концов Роуз решил обойтись без не оправдавших себя визитов к местным жителям и вместо этого посетить ближайший рынок, чтобы, смешавшись с толпой, прислушаться к разговорам, или обойти все пивные в округе. Для начала он выбрал небольшую деревушку на болотах, с узенькими булыжными мостовыми, в которых имелось несколько довольно популярных, как ему казалось, заведений, однако стоило ему перешагнуть их порог, как его тотчас окутывала уже знакомая атмосфера мрачной напряженности. Бледные лица на фоне сумрачного интерьера, приглушенные, сдержанные разговоры. Роуз устроился в темном углу и обратился в слух. Один лысый мужчина прямо заявил, что убийца — сущий выродок и заслуживает самых жестоких пыток, однако большинство явно предпочитало шепотом обсуждать одну тему: о том, какое чудище выходит на охоту по ночам на болотах? Когда же Арон Роуз заглянул в их глаза, он понял, что всех их занимает общая мысль: кто следующий? Кому не повезет на этот раз? Роуз и сам вдруг ощутил укол леденящего страха, будто когтями впивающегося в этих людей: ему даже показалось, что эти когти протянулись и к его собственному сердцу… Полиция показала себя совершенно беспомощной, а Джастин Белл мучился в нерешительности и растерянности кого же ему искать, человека или животное, — тогда как в его мозгу один за другим всплывали невысказанные и неодолимые страхи, принесенные человечеством из древних эпох в наши дни. Он пытался убедить себя в том, что все это — чистейшей воды анаморфоз, обычный обман зрения, искажающий изображение, и стоит ему лишь найти правильный ракурс, как оно тут же возникнет перед ним в своих естественных пропорциях и очертаниях. И все же Джастин не мог до конца избавиться от ощущения, будто имеет дело с чем-то таким, что стоит выше человеческого понимания, будучи ярче и в то же время скуднее создаваемых воображением человека образов; с неким чудовищным скрещиванием человеческого и звериного, дошедшим до нас из других измерений и миров. Порой — чаще всего днем — Белл высмеивал себя за подобные мысли, но по ночам они снова подступали к нему: кто же это ходит, как человек, но бегает, как животное, имеет когти, способные разорвать человеческую плоть, но в то же время умеет открывать двери, обладает силой, достаточной для того, чтобы отделить голову от тела, и отличается отвратительной склонностью уносить ее в свое логово? Может изменять свои следы, избавляться от собственного запаха?.. Кто же скрывается за всем этим нагромождением черт и признаков?! С каждым днем Белл возлагал все больше надежд на Везерби — возможно, здесь на уровне подсознания срабатывал механизм психологической защиты, настроенный на то, чтобы переложить на кого-нибудь хотя бы часть своей ужасной ноши, своего бремени беспомощности, сбросить с себя хоть кусочек вины — на случай, если новая смерть придет на болота… Но Везерби пока не оправдывал его надежд. Каждый вечер он выходил на обдуваемые ветрами заболоченные пространства, и всякий раз возвращался под утро выжатым и измотанным, причем не столько от физической усталости, сколько от безысходности и досады. Вылазки эти давно уже утратили для него свою привлекательность. Оставаясь наедине с ночью, он почти физически ощущал, что с него кто-то не сводит глаз. Ему казалось, что неведомое создание выслеживает его, что оно понимает разницу между беззащитной жертвой и многоопытным охотником, а потому лишь ждет, когда Везерби допустит роковую ошибку — потеряв бдительность сделает первый шаг, и мгновенно превратится из преследователя в добычу. Временами Джон ощущал на себе чужой взгляд столь явно, что буквально замирал на месте, потом резко оборачивался, инстинктивно напрягаясь и чувствуя, что противник находится где-то позади него. И всякий раз он ничего и никого не замечал. Бывали минуты, когда он снова останавливался, и превозмогая страх, срывался на громкий крик, словно бросая вызов в темноту, и застывал в таком оцепенении, вслушиваясь в гробовую тишину над болотами… Везерби слыл человеком отнюдь не робкого десятка. В отличие от Байрона он никогда не шел на безрассудный риск, хотя и не уклонялся от неизбежных рискованных решений. Он преследовал в лесных зарослях раненого тигра, отважно встречал несшегося прямо на него разъяренного буйвола, но теперешняя неопределенность словно лишила его мужества; чувствуя себя объектом слежки, он утратил уверенность в себе, испугался, что скоро начнет допускать ошибки. А этого ему как раз и нельзя было делать. Иногда Везерби даже казалось, что в чем-то Байрон оказался прав: он действительно размяк и утерял свои былые навыки. И теперь Везерби ничего не оставалось, как по вечерам покидать теплый уют отеля, чтобы вернуть себе уверенность и хладнокровие. Именно поэтому он продолжал свои поиски, но когда очередное ночное дежурство оставалось позади, признавался себе, что никогда и ничего не хотел так, как сейчас оказаться в своей удобной спальне, растянуться на кровати и погрузиться в сон. И все же ему часто не спалось. Везерби плотно зашторивал окна и ложился, однако, как только сон начинал подкрадываться, его тут же отгоняли… сновидения. Перед глазами плясали дьявольские, искаженные образы, пришедшие из далекого прошлого и смешавшиеся с таким же неопределенным будущим. Он видел во сне себя самого, чувствовал тяжесть своих членов, подсознательно понимая, что не сможет уже действовать с былой ловкостью и сноровкой, снова слышал завывание ветра, содрогался от холодного одиночества. Потом приходил бросок — внезапный, ослепляющий, а он почему-то так медленно реагировал на него — мешала винтовка, тяжким грузом оттягивая непослушные руки. Хищник зависал над ним, Везерби впитывал всем лицом его зловонное дыхание, когти противника впивались в тело, омерзительные лапы замахивались для решающего удара. В какой-то миг Везерби вдруг взглянул прямо в лицо нападающего — и проснулся, весь в поту, скрутив в жгут простыню — слабый, но от этого не менее кошмарный намек на то, что в действительности представляет собой чудовище, и, удержав в памяти лишь обрывки воспоминаний о застывшем перед глазами лице, в чем-то похожем на человеческое. Наконец, наполовину проснувшись, Везерби подумал о том, где бы ему могли отлить на заказ серебряную пулю… * * * Везерби и Арон Роуз сидели в маленькой гостиной, когда неожиданно вошел Байрон. К этому времени Джон уже успел проникнуться к журналисту самыми добрыми чувствами. Он понял, что помимо честолюбия у Роуза имеются также некоторые принципы, а кроме того, журналист проявил себя весьма неплохим собеседником. Впрочем, к честолюбию Везерби и Роуз подходили во многом по-разному — Джон никогда не испытывал потребности в успехе — в том смысле, который вкладывал в это слово репортер, — хотя вполне терпимо относился к его чувствам, и даже более того — питал к ним определенную симпатию. Первым Байрона заметил именно Роуз и сразу же вспомнил тот довольно горячий диалог, который состоялся в «Королевском торсе». Да и внешность Байрона оказалось непросто забыть. Везерби удивился, увидев его здесь, и даже немного растерялся, потому что совсем забыл, успел ли тогда рассердиться на старого приятеля или нет. В этом, пожалуй, заключалась одна из парадоксальных особенностей его отношения к Байрону. — Доброе утро, — произнес вошедший. Он радостно улыбался — как и всегда. На нем был мешковатый твидовый костюм, а через плечо свисал на ремне великолепный полевой бинокль. На лацкане пиджака поблескивал металлический значок. — На скачки вот собрался, — проговорил Байрон. — В Ньютон-Эббот. Подумал, вдруг и ты составишь мне компанию? На какую-то секунду Джон почувствовал искушение принять предложение. Ему хотелось уехать отсюда, навсегда забыть про все эти убийства и свою бесплодную охоту. Но он понимал, что от собственных мыслей ему уже никуда не деться. — Спасибо за приглашение, Байрон, но сейчас что-то не хочется. Тот пододвинул стул и сел. Роуз внимательно, с неподдельным интересом рассматривал Байрона. — Тебя что-то беспокоит, Джон? — Беспокоит — не то слово. — Насколько я понимаю, результатов пока нет? — Никаких. Я ходил туда каждый вечер, но не услышал ни шороха, ни звука. Совсем ничего. Но меня не покидает чувство, что временами я чуть ли не вплотную подходил к нему. Тебе и самому знакомо это ощущение. Зловещее ощущение — будто за тобой наблюдают, следят, ждут от тебя неосторожного шага. Примерно то же самое, когда преследуешь раненого буйвола, прекрасно зная, что он успел кружным путем вернуться назад и сейчас поджидает тебя в засаде. — Пожалуй, знакомо, — кивнул Байрон. Было заметно, что слова Везерби доставили ему какое-то удовольствие, будто дав снова пережить ведомый лишь ему одному восторг. — Если бы я только был уверен… — Уверен? В чем, Джон? — Если бы я точно знал, что он поджидает меня, мне было бы гораздо легче. Спокойнее. А сейчас я никак не могу решить, верить ли собственным инстинктам или просто согласиться с тем, что моя реакция стала сдавать. — Ну что ты, Джон… Возможно, у тебя действительно притупилась реакция, зато интуиция осталась прежней. Если тебе кажется, что зверь ждет тебя в засаде, значит, так оно и есть. Неуверенность всегда была уделом хлюпиков, так что не позволяй ей влиять на твои поступки. Когда ты шел по следу раненого буйвола, сомнения тебя не мучили. Ты не мог сказать, когда именно или откуда он бросится, но знал, что это обязательно произойдет. И оказывался прав! Ты не мог позволить себе ни секунды промедления. Когда буйвол нападает, он наклоняет голову, выставляя перед собой свою главную защиту — мощные костные наросты, так что тебе оставалось лишь сделать один — единственный меткий выстрел. И ты делал его — иначе не сидел бы сейчас тут, целый и невредимый. Но тогда ты был убежден, что он обязательно появится, а сейчас сомневаешься, верить своим ощущениям или нет. — Байрон заглянул в его глаза, и Везерби почувствовал, будто кто-то провел по его спине холодными пальцами. — Все-то ты растерял, Джон, — мягко проговорил Байрон. — Когда эта тварь вознамерится добраться до тебя, она своего добьется. Ты же промедлишь, и тогда тебе конец. Но только ей надо захотеть как следует этого. Везерби и Байрон смотрели друг на друга, а Роуз, открыв рот, следил за ними. Наконец Джон отвел взгляд. В его мозгу промелькнуло какое-то смутное подозрение. — Как знать, может и так… Они еще некоторое время сидели молча, потом Байрон заговорил снова, но уже более обыденным тоном: — Вся беда в том, Джон, что ты рассматриваешь эту проблему как свою личную. Слишком ты переживаешь, слишком много внимания уделяешь тому, что этот зверь натворил, а думать надо бы о том, что тебе самому предстоит. Для тебя это даже не охота, просто ты вбил себе в голову, что зверь должен быть уничтожен до того, как совершит очередное убийство. Но откуда тебе знать, сколь великим злом оказалось заклание всех этих жертв? Он посмотрел в окно. — Я сам видел, как страх оживил их. Видел фермеров, отправлявшихся даже на скотный двор с ружьями через плечо, домохозяек, робко оглядывавшихся на самых оживленных улицах. Все начеку, все живы, потому что над каждым висит дамоклов меч гибели. — А почему бы нет? Разве человек способен испытывать большую жажду жизни, чем в те минуты, когда поднимается на эшафот? Какая сигарета может сравниться по аромату с последней сигаретой в жизни, когда за спиной стоит палач? В конечном счете, смерть может обернуться даже благом, просто на нее нужно взглянуть с подобающего ей расстояния и с должной беспристрастностью. Несколько никчемных жизней долой, а десятки, сотни тысяч других пусть наслаждаются собой, радуются тому, что уцелели. — Но ты же сам не веришь в то, что говоришь, — возразил Везерби, хотя понимал, что это не так — Байрон действительно во все это верил. Тот пожал плечами. — Ну, это твой личный взгляд на вещи. Так ты действительно не хочешь пойти со мной? Гонки с препятствиями — отличная игра и прекрасный спорт. Жокеи «Национальной охотничьей лиги» понимают толк в жизни — в отличие от нашего заплесневелого общества. А что, я и сам был бы не прочь стать таким жокеем и выступать в национальных соревнованиях. Ты только представь себе ощущение наездника, окунувшегося в эту схватку. Со всех сторон несутся лошади… — Байрон явно размечтался, чуть заерзал на стуле, словно в седле коня, но вдруг вспомнил, где находится, вернулся к реальности и даже рассмеялся собственным снам наяву. — Нет не хочу, — повторил Везерби. Байрон пожал плечами. В этот момент в комнату вошел Белл, при виде Байрона на его лице появилась неприязненная гримаса. Байрон встал. — Ну, мне пора. Он прошел мимо Белла, не обменявшись с ним ни словом. — Он что, сумасшедший? — спросил Роуз. — Знаете, я и сам иногда задаю себе этот же вопрос. — Есть что-то в его голосе… его интонациях — особенно, когда он говорит об опасностях, смерти людей… Да, любопытно… Белл подсел к ним. На Роуза он тоже взглянул без особого удовольствия, но все же не столь презрительно, как на Байрона. — Есть новости? — спросил журналист. — Я решил прочесать местность при помощи армейских подразделений, — сказал Белл, обращаясь к Везерби, и Роуз тут же распахнул блокнот. — И кого именно они будут искать? — осведомился Везерби. — Бог их знает. Роуз старательно занес их слова в блокнот. 12 Обычно в своих ночных бдениях Везерби придерживался одного и того же маршрута: сначала следовал вдоль ручья, затем сворачивал к каменной гряде, и наперерез тропе выходил к грунтовке. Он не видел особых причин менять участок поисков, поскольку включал в себя все три места, где произошли убийства. И все же потом решил внести в него некоторые изменения — сместив исходную точку маршрута. При этом Везерби не возлагал больших надежд на то, что нововведение принесет ему успех, и больше рассчитывал таким образом наконец избавиться от досадного ощущения беспомощности. Кроме того, Везерби не исключал, что если хищник действительно следит за ним, он сможет застать его врасплох, подойдя с противоположной стороны. Правда, где-то в глубине души охотник не связывал с этим маневром каких-то упований на удачное завершение поисков, — его не покидало ощущение, что животное всякий раз точно знает, где именно он находится, а потому едва ли по собственной инициативе совершит ошибку. Он сразу согласился с Байроном, когда тот сказал, что зверь сам выберет время и место их встречи, Везерби ненавидел себя за такие мысли: они лишний раз подтверждали правоту Байрона. * * * Из гостиницы Везерби вышел, едва начало смеркаться. Стоял приятный теплый вечер, небо было безоблачным, болота почти ровными полосами уходили в даль, то возвышаясь, то чуть опадая. Сейчас Везерби уже почти жалел, что не поехал с Байроном на скачки, где можно было занять себя выбором подходящего фаворита, наблюдением за лошадьми и наездниками. Он остановился у края шоссе, пропуская проезжавшую машину, и тут же услышал приглушенный топот за спиной. — Не возражаете, если я составлю вам компанию? — спросил Арон Роуз. — Нет, пожалуйста. Они пересекли шоссе и пошли по грунтовке. — Солидное у вас ружье, — заметил Роуз. — Да, под стать задаче — если, конечно, придется из него выстрелить. — Мне кажется, вы чем-то разочарованы? Везерби пожал плечами. — Скажите, а вы не могли бы взять меня с собой сегодня ночью? — спросил журналист. — Ни в коем случае. — Но я же совсем не боюсь. — Я не это имел в виду, — Везерби поймал себя на мысли о том, что едва не ответил журналисту согласием. Ведь с напарником и в самом деле было бы намного легче. Но он знал, что это лишь отдалит его от цели, что зверь вообще не появится, если он будет не один, и что, какой бы ненавистной ни показалась ему такая перспектива, ничего не остается, как пожертвовать обществом вполне безобидного газетчика. — Я хотел бы отвечать лишь за себя самого, а хищник обязательно почует, что я не один. — Да, пожалуй, вы правы. Я восхищаюсь вами — ходить вот так, в одиночку… Для этого нужна не просто смелость, разве не так? Мне бы хотелось написать о вас статью. Потом, конечно, когда со всем этим будет покончено. Везерби чуть улыбнулся. Они добрались до того места, где тропа делала поворот. И двинулись вдоль нее между кустами. Мимо проехал старик на велосипеде, энергично вращая педали — он явно спешил поскорее добраться из пивной домой. Никому не хотелось допоздна оставаться на улице. Шли они молча, пока не оказались у «Королевского торса». — Может, выпьем на дорожку? — предложил Роуз. Везерби посмотрел на небо. У самого горизонта еще брезжила светло-багряная полоска — прекрасный повод для отсрочки очередного похода. — Идет, — согласился он. В баре, пристроившись в углу с кружкой пива, сидел один-единственный посетитель — бывший шахтер Грэнт. Он даже не взглянул на вошедших — мысли его блуждали где-то далеко-далеко. Роуз заказал себе виски, а Везерби — традиционное бренди. Ему понравился вкус напитка, он чуть было не заказал еще, но вовремя одумался. Светящаяся полоска у горизонта погасла, и Везерби нехотя поднялся. — А он парень ничего, — тихо проговорил Роуз, когда Везерби вышел. — Да что-то не очень это помогло Хэйзел Лейк, — буркнул Брюс. — А кто помог? Он, по крайней мере, старался. — Да, конечно. Будь у меня ружье, я бы сам пошел. Кстати, попалась мне на глаза ваша статья в воскресном номере. Чушь собачья, скажу я вам. Роуз не стал спорить. — Оборотни! Да нет никаких оборотней, тем более в Англии. Скорее всего, иммигрант какой-нибудь или животное, которое ввезли нелегально, в обход карантина. Грэнт поднял взгляд. Его глаза глубоко запали в глазницы — как руда, которую он когда-то добывал в шахтах. — Это не животное, — тихо проговорил он. — А что же тогда, по-вашему? — спросил Брюс. — Не стоит искать его на поверхности земли, вот и все, что я вам скажу. — Вы хотите сказать, что оно живет в пещере? — полюбопытствовал Роуз, искоса поглядывая на него. — Не в пещере. В земле. Никто из вас не был в земле, вот вы ничего и не знаете. Никто не знает, если сам не спускается под землю. А там случаются страшные вещи. — Например? — поинтересовался Роуз. Грэнт глянул в свою пустую кружку. — Выпьете со мной? — спросил журналист. Грэнт угрюмо кивнул — от дармового угощения он никогда не отказывался. Он подошел к стойке, и Брюс снова наполнил его кружку. — Так вы сказали… — пробормотал Роуз, добавив стоимость кружки к своему счету. — А? — Об этих подземных существах… — А, да… Страшные они. Слышно, как они ползают по забоям и туннелям. И в камнях тоже. Они умеют перемещаться по жилам породы. Странные скользкие существа, просачивающиеся сквозь землю. А как воняют! Вы чувствуете их запах через несколько дней после того, как они покидают туннель. — А вы сами хоть одного из них видели? — Я — нет, а вот один наш парень, тот видел… Но они уволокли его с собой! Неожиданно Грэнт схватил Роуза за лацканы пиджака, притянул к себе и прошипел: — Если им удастся добраться до человека своими осклизлыми лапами, вам его больше не видать. Они просто засасывают его в камни. Вот так, шлеп! — и человека нет. Они ненавидят людей за то, что те пришли в их дом. Люди беспокоят их своими взрывами, бурениями, прокладывают туннели прямо через их жилища, и им это, конечно, не нравится. О, уж мы-то все про них знаем. — А почему же шахтеры никому об этом не рассказывали? — Мы рассказывали, да только кое-кому выгоднее замять это дело. Владельцам шахт не нужно лишнего шума. Они все в сговоре с политиками. Если люди узнают, что происходит там, внизу, никто не согласится идти в шахтеры. А им начхать на то, что столько людей засосало в камни. Грэнт пристально смотрел Роузу в глаза, пока тот осторожно пытался высвободиться. — Значит, вы полагаете, что эта тварь появляется из-под земли? — А откуда же ей еще взяться, а? Откуда? Разве не так? Мы копаем там, а они вылазят здесь. Их тысячи, может, даже миллионы. — Но ведь должны же существовать хоть какие-то факты. Грэнт криво ухмыльнулся. Для одной кружки пива он и так уже наговорил достаточно. Повернувшись, он молча направился к своему столику. — Не стоит обращать на него внимания, — сказал Брюс. — Сумасшедший. Работает у этого подонка Байрона, а тот, я думаю, тоже двинулся рассудком. Может, он даже заразный. — Да, Байрон, пожалуй, действительно немного не в себе. — Вот именно. Негодяй, одним словом! Роуз медленно отхлебывал свое пиво, чуть поводя плечами и продумывая «подземные ходы» своей будущей статьи. Взгляд его был устремлен в окно. Неожиданно для себя он обнаружил, что совсем стемнело, и даже, как будто, удивился этому. До гостиницы было неблизко, а Роуз вовсе не принадлежал к числу людей, любивших рисковать собственной жизнью. Его всегда интересовали статистические данные о количестве людей, пораженных падающими метеоритами и сбитых на автодорогах. Он даже удивился, что утратил чувство времени. — Думаю, мне пора, — проговорил он, слезая со стула. — Вы пешком? — поинтересовался Брюс. Роуз невесело кивнул. — Ну вы там поосторожнее… — Да уж постараюсь. — Осторожность еще никому не вредила, — неожиданно вставил Грэнт. Роуз нервно посмотрел в его сторону. — Вы даже не заметите, как оно подкрадется к вам. А все потому, что передвигается оно не по земле, понятно вам? Может прямо так выпрыгнуть у вас из-под самых ног. Да-да, вот такие штучки — хлоп! — выпрыгнет. А что, только что стояли один — одинешенек, и вот нет вас! Хлоп — и под землю. Ужасная, скажу я вам, смерть. Выходя из пивной, Роуз невольно передернул плечами. Грэнт подошел к стойке, чтобы снова наполнить свою кружку. — Скажите, а эти существа действительно живут под землей? — спросил Брюс, глядя в сторону погреба с пивными бочками. — Не берите в голову. Пиво есть пиво. * * * Роуз быстро шагал по тропе. Он упрямо вглядывался в темноту перед собой, изо всех сил противясь искушению оглянуться или хотя бы бросить подозрительный взгляд себе под ноги. И без устали повторял про себя, что все это нервы, а потому — сплошная нелепица, и возможность того, что с ним что-нибудь случится (под «чем-нибудь» он подразумевал вполне конкретные вещи, хотя никак не решался назвать их своими именами), представлялась ему весьма отдаленной и почти невероятной. Конечно, сейчас ему было страшновато, но он старался призвать себе на подмогу статистические данные — нечто вроде столь любимых им сводок автомобильных аварий. Ночь показалась ему необычайно темной, хотя над головой сияла полная луна и не было ни облачка, но тревожность окружающей обстановки усугублялась длинными черными тенями, падавшими в лучах лунного света от кустов. Тогда Роуз задумал игру с самим собой: уставившись в какую-то точку перед собой, он, приближаясь, старался не сводить глаз с нее, а потом, миновав точку, находил себе следующую, таким образом, мысленно разбивая всю дорогу на примерно равные участки. Занятие это увлекло его и даже помогло отчасти снять напряжение. Внезапно перед ним возникла громадная тень. Роуз судорожно вздохнул и едва не подпрыгнул — тень дернулась вместе с ним. Он в ужасе обернулся и тут же облегченно вздохнул, почувствовав, что сердце забилось снова. Это была его собственная тень, вдруг выросшая в огнях приближающегося сзади автомобиля. Роуз отступил в сторону, пропуская машину. Сердце чуть ли не выпрыгивало из груди, но репортер успокаивал себя тем, что гораздо больше шансов погибнуть на этой неосвещенной тропе под колесами машины, чем пасть жертвой неведомого убийцы. Поравнявшись с ним, водитель чуть снизил скорость — это был полицейский патруль. Шофер внимательно, даже изучающе посмотрел на Роуза, но тот сейчас чувствовал лишь облегчение оттого, что власти взяли район под особый контроль. Затем водит