Элизабет Гилберт «Законный брак»


НазваниеЭлизабет Гилберт «Законный брак»
страница12/16
Дата публикации01.11.2013
Размер3 Mb.
ТипЗакон
vb2.userdocs.ru > Философия > Закон
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16
^

Глава 6
Замужество и независимость



Брак – прекрасная штука. Но это и постоянная борьба за моральное превосходство.

Мардж Симпсон
К октябрю 2006 года мы с Фелипе путешествовали уже полгода, и наш боевой дух угасал. Из Луангпхабанга мы уехали несколько недель назад, исчерпав все его культурные сокровища, и снова пустились в путь, передвигаясь бессистемно, убивая время, проглатывая дни и часы.

Мы надеялись, что к тому времени окажемся уже дома, но наше дело об иммиграции по-прежнему не двигалось с места. Будущее Фелипе застряло в бездонном вакууме, и у нас уже возникло иррациональное чувство, что это никогда не кончится. Лишенный возможности вести бизнес в Штатах, строить какие-либо планы, зарабатывать деньги, полностью зависимый от Минбезопасности США, которое теперь решало его судьбу (и от меня, добавлю), Фелипе с каждым днем чувствовал себя все более беспомощным. Ситуация была далека от идеала. Потому что если я что и узнала о мужчинах за все эти годы, так это то, что чувство беспомощности обычно выявляет в них не лучшие качества. Фелипе не был исключением. Он с каждым днем становился все более дерганым, несдержанным, раздражительным и напряженным, что не сулило ничего хорошего. Даже в нормальных обстоятельствах ему свойственна дурная привычка нетерпеливо огрызаться на людей, которые, как ему кажется, ведут себя неправильно или каким-то образом мешают ему жить. Это бывает редко, но мне бы хотелось, чтобы не было никогда. Мне приходилось видеть, как в разных странах мира и на разных языках этот человек недовольно рявкает на неуклюжих стюардесс, заблудившихся таксистов, лукавых торговцев, сонных официантов и родителей орущих детей. А иногда при этом он повышает голос и машет руками.

Мне это совсем не нравится.

Дочь невозмутимой жительницы Среднего Запада и молчаливого янки, я генетически и культурно неспособна оценить классический бразильский метод решения конфликтов, что свойственен Фелипе. В моей семье люди не смогли бы так разговаривать даже с человеком, который напал бы на них с оружием. Мало того, когда я вижу, как Фелипе слетает с катушек при людях, это не вяжется с моим идеализированным личным представлением о том, какого нежного и добросердечного парня я себе выбрала, – и, хочу быть честной, это бесит меня больше всего. Если есть хоть одно унижение, которое я никогда не стану спокойно терпеть, так это когда люди портят мои идеализированные личные представления о них.

Что еще хуже, мое стремление, чтобы все на свете были лучшими друзьями, и почти патологическое сочувствие к обиженным часто вынуждают меня защищать жертв Фелипе, а это лишь усиливает напряженность. В то время как Фелипе совершенно не терпит идиотизм и некомпетентность, я считаю, что внутри каждого некомпетентного идиота скрывается очень милый человечек, у которого просто день не задался. Все это приводит к спорам между Фелипе и мной, и все наши редкие стычки случаются именно по этой причине. Он до конца жизни готов припоминать, как однажды в Индонезии я заставила его вернуться в обувной магазин и извиниться перед молоденькой продавщицей, с которой, как мне показалось, он обошелся грубо. И он вернулся! Прошагал прямиком в лавчонку, где нас пытались ободрать, и любезно извинился перед остолбеневшей продавщицей за то, что вышел из себя. Но сделал это лишь потому, что его умилило, как я ее защищала. Меня, однако, ничего в этой ситуации не умилило. И не умиляет никогда.

К счастью, в нормальной жизни взрывы у Фелипе случаются редко. Однако ту жизнь, которую мы вели, трудно было назвать нормальной. Полгода постоянных переездов, тесных гостиничных номеров, досадных бюрократических препонов отражались на эмоциональном состоянии Фелипе, и я заметила, что его нетерпение достигло масштабов эпидемии (хотя читателям, пожалуй, не следует воспринимать это преувеличение всерьез, потому что, учитывая мою сверхчувствительность к малейшим проявлениям конфликта между людьми, в том, что касается эмоциональных трений, судья из меня необъективный). И все же свидетельства были неоспоримы: он не просто повышал голос на незнакомых людей, а стал огрызаться и на меня. И это было совершенно беспрецедентное поведение, так как раньше у Фелипе странным образом был ко мне иммунитет: как будто я одна из всех жителей планеты обладала сверхъестественной способностью – точнее, неспособностью – его раздражать. Но теперь безоблачный период неприкосновенности, похоже, подошел к концу. Фелипе злился на меня за то, что я слишком долго сидела в интернет-кафе, тащила его смотреть на «долбаных слонов» в туристическом шоу, брала билеты на очередной неудобный ночной поезд, тратила деньги или не тратила, хотела везде ходить пешком и пыталась найти здоровую пищу, даже когда это было явно невозможно… Он, казалось, все больше погружался в то отвратительное настроение, когда любая досадная мелочь, любое препятствие становятся невыносимыми почти физически. И это было очень некстати, потому что путешествия – особенно бюджетная, копеечная разновидность путешествий, что практиковали мы, – целиком состоят из сплошных досадных мелочей и препятствий, время от времени прерываемых потрясающими закатами, которыми мой спутник был уже совершенно не способен наслаждаться. И по мере того, как я таскала Фелипе, которому ничего уже было не нужно, от одной южноазиатской достопримечательности к другой (экзотические рынки! храмы! водопады!), он становился все менее способным расслабиться, все менее уступчивым, все менее спокойным. Я в свою очередь реагировала на его дурное расположение духа так, как меня всегда учила мама: становилась все веселее, все оптимистичнее, щебетала все беззаботнее, раздражая всех вокруг. Я скрывала собственное недовольство и тоску по дому под маской неустанного оптимизма, маршируя напролом с агрессивно сияющим видом, словно одной лишь силой своей заразительной, неутомимой способности веселиться могла вызвать у Фелипе состояние блаженного счастья.

Но, как ни удивительно, это не сработало.

Со временем и он начал меня раздражать – его нетерпение, ворчливость, апатия. Мало того, я стала раздражаться на себя – меня бесили фальшивые нотки в голосе, когда я пыталась в очередной раз увлечь Фелипе какой-нибудь интересностью. («О, смотри, дорогой! Они едят крыс! О, смотри! Мама-слон купает слоненка! О, дорогой, смотри – из окна нашего номера открывается такой прекрасный вид на бойню!») Тем временем Фелипе шел в ванную и злобно шипел, в какую грязную и вонючую дыру мы попали (это повторялось во всех гостиницах), одновременно жалуясь, что от выхлопных газов у него болит горло, а от уличного шума – голова.

Его напряжение передавалось и мне, отчего я стала рассеянной – ушибла палец ноги в Ханое, порезалась его бритвой в Чиангмае, когда копалась в несессере в поисках зубной пасты, а одним кошмарным вечером закапала в глаза средство от комаров вместо капель, перепутав маленькие пузырьки. О последнем мне больше всего запомнилось то, как я выла от боли и осознания собственной глупости, в то время как Фелипе держал мою голову над раковиной, промывая глаза теплой водой из нескольких бутылок, стараясь помочь мне и одновременно читая занудную яростную тираду об абсурдности того факта, что мы вообще оказались в этой богом забытой стране. То, что я даже не помню, в какой именно богом забытой стране мы в тот момент находились, особенно показательно свидетельствует, какими ужасными были те несколько недель.

Напряжение достигло пика (или зенита) в тот день, когда я потащила Фелипе в Центральный Лаос, где, как я думала, находилось место исключительного археологического значения. Ради этого надо было проехать двенадцать часов на автобусе. Вместе с нами в автобусе ехало довольно крупное поголовье скота, а сиденья были жестче скамей в молельном доме квакеров. Разумеется, там не было никакого кондиционера, а окна были замурованы. Не могу сказать, что жара стояла невыносимая, потому что как-то же мы ее вынесли, но скажу одно – было очень, очень жарко. Я не могла вызвать у Фелипе интереса к археологической достопримечательности, которую нам скоро предстояло увидеть, но и он никак не реагировал на условия нашей поездки – вот это казалось вдвойне странным, учитывая, что более опасного путешествия на общественном транспорте на моей памяти не было. Водитель рулил своей древней таратайкой с агрессией маньяка, пару раз чуть не спустив нас с довольно живописных утесов. Но Фелипе этого как будто не замечал; он даже не отреагировал, когда мы несколько раз чуть не столкнулись с другими машинами, потому что ехали по встречной. Он просто впал в ступор. Устало прикрыл глаза и перестал разговаривать. Казалось, мой суженый смирился с тем, что смерть неизбежна. Даже больше: он хотел умереть.

Спустя еще несколько часов потенциальной угрозы для жизни автобус вдруг завернул за угол, и мы очутились на месте крупной аварии: два автобуса, точно таких же как наш, только что столкнулись лоб в лоб. Жертв вроде бы не было, но вот сами автобусы превратились в дымящуюся груду покореженного металла.

Когда мы замедлили ход, проезжая место происшествия, я схватила Фелипе за руку и воскликнула:

– Смотри, дорогой! Два автобуса столкнулись! Даже не открыв глаз, он с сарказмом процедил:

– И как это могло случиться? Меня вдруг захлестнула злоба.

– Ты этого хочешь? – спросила я.

Он не ответил, отчего я завелась еще сильнее и затараторила:

– Я просто пытаюсь сделать ситуацию как можно более сносной, ясно? Если у тебя есть идеи или план получше – пожалуйста, я слушаю. И очень надеюсь, что ты придумаешь, как улучшить себе настроение, потому что, ну правда, сил уже нет выносить твой страдальческий вид!

Тут наконец Фелипе открыл глаза.

– Я просто хочу кофейник, – проговорил он с неожиданной горячностью.

– Какой еще кофейник?

– Хочу быть дома, жить с тобой спокойно на одном месте. Чтоб каждый день был похож на другой. Чтобы у нас был свой кофейник. И можно было бы просыпаться каждое утро и готовить завтрак в нашем собственном доме, варить кофе в нашем собственном кофейнике.

В других обстоятельствах это признание, может, и показалось бы мне трогательным – а может, оно должно было показаться трогательным в любых обстоятельствах, – но тогда я разозлилась лишь сильнее: зачем мечтать о том, что сейчас явно неосуществимо?

– Сейчас это невозможно! – так и сказала я.

– Господи, Лиз, думаешь, я не понимаю?

– По-твоему, мне все это не нужно? – выпалила я. Он повысил голос:

– Лиз, думаешь, я не догадываюсь, что тебе это нужно? Думаешь, я не замечаю, что ты смотришь объявления на сайтах агентств недвижимости? Не вижу, как ты скучаешь по дому? Ты хоть представляешь, как я себя чувствую из-за того, что не могу дать тебе все это прямо сейчас, из-за того, что ты вынуждена мотаться по облезлым гостиницам на другом конце света? Ты хоть представляешь, как это унизительно – что я не могу предложить тебе лучшую жизнь? Знаешь, насколько беспомощным я себя чувствую? Как мужчина?

Иногда я забываю…

Я должна сказать об этом, потому что в браке это очень важный момент: иногда я забываю, какое значение мужчины – некоторые мужчины – придают возможности беспрерывно обеспечивать своих любимых материальными благами и заботой. Забываю о том, какую опасность таит в себе то чувство неполноценности, что они испытывают, будучи лишенными этой важной возможности, о том, как много она значит для мужчин и что символизирует.

До сих пор помню страдальческое выражение лица моего старого друга, когда пару лет назад тот сообщил, что он него уходит жена. Она жаловалась на глубокое одиночество, на то, что его «никогда нет рядом», – а он не понимал, что это вообще означает. Ему-то казалось, что он надрывается, заботясь о жене годами. «Нуда, – признавался он, – возможно, эмоционально я не всегда ее поддерживал, но, ради всего святого, я же ее обеспечивал! Работал на двух работах ради нее! Неужели одно это не доказывает, как сильно я ее люблю? Она должна была понять, что я готов сделать что угодно, чтобы поддержать ее, защитить! Случись ядерная война, я бы схватил ее, перебросил через плечо и отнес в укрытие по горящей земле – и она это знала). Ну как после такого можно говорить, что меня „никогда нет рядом"?»

А я никак не могла сообщить расстроенному другу одну новость – что, к сожалению, ядерная война случается не каждый день. Каждый день, к сожалению, женам нужно всего лишь чуть больше внимания.

Вот и мне в тот момент от Фелипе больше всего было нужно, чтобы он успокоился, стал чуть повежливее, проявил чуть больше терпимости, чуть больше эмоционального великодушия по отношению ко мне и окружающим. Мне не нужны были материальные блага и защита. И его мужская гордость была мне ни к чему – в данный момент она ничем помочь не могла. Мне просто хотелось, чтобы он принял сложившуюся ситуацию со смирением и перестал мотать всем нервы. Да, безусловно, было бы куда приятнее сейчас оказаться дома, рядом с моими родными, в собственном доме – но наша оторванность от корней в данный момент беспокоила меня гораздо меньше, чем его гнусное настроение.

Пытаясь разрядить напряжение, я положила руку ему на колено и сказала:

– Я понимаю, почему это тебя расстраивает.

Этому фокусу я научилась из книги под названием «Десять уроков, которые преобразят ваш брак: американские эксперты любовного фронта делятся стратегиями укрепления отношений». Ее авторы, Джон М. Готтман и Джули Шварц-Готтман, сотрудники Института исследования брака в Сиэтле (и счастливые супруги), в последнее время обрели довольно большую известность благодаря своему заявлению, что могут предсказать с девяностопроцентной вероятностью, будут ли супруги по-прежнему вместе через пять лет, изучив запись типичного диалога между мужем и женой длительностью в пятнадцать минут. (Думаю, именно по этой причине Джон М. Готтман и Джули Шварц-Готтман украсят любой званый обед.) Но даже если вы сомневаетесь в силе их способностей, супруги Готтман предлагают довольно практичные стратегии разрешения супружеских споров, пытаясь уберечь пары от т. н. «четырех всадников Апокалипсиса»: неумения слушать, обидчивости, стремления критиковать и неуважения. Прием, который я только что использовала (повторила Фелипе его собственную жалобу, тем самым показывая, что слушала его и мне не все равно), у Готтманов называется «повернуться к партнеру». Якобы спор на этом должен прекратиться. Однако срабатывает не всегда.

– Ты не можешь знать, как я себя чувствую, Лиз! – взорвался Фелипе. – Меня арестовали. Надели наручники и провели по всему аэропорту на глазах у сотен людей – ты не знала? У меня сняли отпечатки пальцев, отобрали бумажник, кольцо, которое ты мне подарила. Забрали все. Посадили в тюрьму и вышвырнули из страны. Я тридцать лет путешествовал, и никогда еще мне не отказывали во въезде, а теперь я не могу попасть в Штаты – и ладно бы куда еще, а именно в Штаты! Пару лет назад я бы просто сказал «ну и к черту» и стал бы жить дальше, но теперь не могу – потому что ты хочешь жить в Америке, а я хочу быть с тобой. Вот почему у меня нет выбора. Я вынужден терпеть все это дерьмо и вывернуть всю свою личную жизнь перед бюрократами, вашими полицейскими, – это так унизительно! И мы даже не знаем, когда всё это кончится, потому что никому до нас нет дела. Мы всего лишь цифры на столе очередного чиновника. А тем временем мой бизнес умирает, и скоро я останусь без гроша. Так стоит ли удивляться, что у меня страдальческий вид! А ты еще таскаешь меня по этой долбанной Азии на долбаных автобусах…

– Я просто пытаюсь тебе угодить, – пробурчала я, отдергивая руку. Мне было обидно и больно. Если бы в том автобусе был шнурок, дернув за который можно было бы подать сигнал водителю о том, что пассажир хочет сойти, – клянусь Богом, я бы за него дернула. Или вообще выпрыгнула бы из автобуса, оставив Фелипе, и одна двинулась через джунгли.

Он сделал резкий вдох, точно хотел сказать что-то важное, но осекся. Я чуть ли не физически ощутила, как жилки на его шее напряглись, и это лишь сильнее меня разозлило. Окружающая обстановка тоже не способствовала. Наш душный, дребезжащий, смертоубийственный автобус скакал по ухабам, обламывая низкорастущие ветки, распугивая кур, детей и поросят на дороге и оставляя за собой вонючие клубы черного дыма. С каждым ухабом у меня смещался очередной шейный позвонок. А ехать было еще семь часов.

Мы долго молчали. Мне хотелось плакать, но я держалась, понимая, что этим делу не поможешь.

И всё же я по-прежнему злилась на него. Мне, конечно, было жаль его, но от этого я не переставала сердиться. Но на что сердиться? На отсутствие боевого духа? На слабость? На то, что он сорвался первым? Да, наша ситуация была ужасной, но ведь могла быть намного ужаснее. Мы хотя бы были вместе. И я могла находиться рядом в период ссылки. Ведь тысячи других пар в схожих условиях были бы готовы убить, лишь бы провести хоть одну ночь вместе за долгий период вынужденной разлуки. А у нас было хотя бы это преимущество. И образование, чтобы разобрать жутко путаный текст иммиграционных документов, и деньги, чтобы нанять хороших адвокатов, которые помогли бы довести дело до конца. И даже если случилось бы худшее и американский берег оказался бы закрыт для Фелипе навек, у нас все равно оставались варианты. Всегда можно было бы переехать в Австралию. Только представьте себе, Австралия! Замечательная страна! Австралийцы рассудительны и богаты, как канадцы! Нас же не в Северный Афганистан в ссылку отправляют, в самом деле. Ну кто в подобной ситуации мог похвастаться такими же преимуществами? И почему только я воспринимаю данность так оптимистично, в то время как Фелипе в последние несколько недель, если честно, вообще ничего не делает, только дуется из-за обстоятельств, которые нам неподвластны? Ну почему нельзя более достойно вести себя в неблагоприятных обстоятельствах? И неужели так сложно проявить хоть каплю энтузиазма по поводу того, что я везу его в очень красивое историческое место?

Я чуть не высказала всё это вслух – всё до единого слова, всю мою гневную тираду, – но сдержалась. Ведь подобный наплыв эмоций является признаком того, что Джон М. Готтман и Джули Шварц-Готтман называют «затоплением», – моментом, когда вы настолько устаете или переполняетесь злобой, что ваш мозг затопляется гневом и перестает нормально функционировать. Верным сигналом, что «затопление» неизбежно, является тот момент, когда вы начинаете использовать в споре слова «всегда» и «никогда». Готтманы называют это «переходом к глобальным обобщениям». («Ты всегда меня подводишь!» Или: «На тебя никогда нельзя положиться!») Такой язык просто убивает любую возможность справедливого, осмысленного общения.

Как только вас «затопило» и вы перешли к глобальным обобщениям, пиши пропало. Поэтому лучше этого не допускать. Как сказала моя старая подруга, определить, счастливы ли супруги в браке, можно по количеству шрамов на языках – они означают, сколько раз вам приходилось прикусывать язык, чтобы с него не сорвалось злое слово.

И вот я молчала, и Фелипе молчал, и это сердитое молчание продолжалось очень долго, пока он наконец не взял меня за руку и не произнес устало:

– Давай поосторожнее, ладно?

И я поумерила пыл, прекрасно понимая, что он имеет в виду. Ведь это была наша старая кодовая фраза. Она возникла, когда мы только начали встречаться и отправились в дорожное путешествие из Теннесси в Аризону. Я тогда вела классы литературного мастерства в Университете Теннесси, мы жили в дурацком гостиничном номере в Ноксвилле, и Фелипе, узнав о выставке драгоценных камней в Тусоне, решил туда поехать. Вот мы и сорвались с места спонтанно, пытаясь преодолеть большое расстояние в один прием. Поездка выдалась по большей части веселой. Мы пели, разговаривали, смеялись. Но наступает момент, когда петь, разговаривать и смеяться надоедает, и примерно через тридцать часов после начала путешествия мы почувствовали себя совершенно измученными. Горючее у нас было на исходе – в прямом и переносном смысле. В округе не было ни одной гостиницы, мы проголодались и устали. Прекрасно помню, как мы начали спорить о том, где и когда сделать следующую остановку. Мы по-прежнему не повышали голоса, но напряжение уже сгущалось в салоне, как легкий туман. И тогда Фелипе вдруг сказал:

– Давай поосторожнее, ладно?

– А что? – спросила я.

– Давай поосторожнее выбирать слова следующие пару часов, – ответил он. – Иногда, когда люди так сильно устают, может вспыхнуть ссора. Давай думать, что говорим, пока не найдем, где отдохнуть.

Ничего еще не случилось, но Фелипе знал, что бывают моменты, когда двоим необходимо предупредить конфликт и не допустить ссоры еще до ее возникновения. Так и появилась эта наша кодовая фраза, своего рода вывеска вроде «Смотрите под ноги» или «Берегите голову». Волшебная палочка, которую мы вытаскивали в особо напряженные моменты. В прошлом она всегда срабатывала. Однако в прошлом у нас никогда не возникало ситуаций столь напряженных, как этот неопределенный период ссылки в Юго-Восточной Азии. С другой стороны, нервотрепка, связанная с путешествиями, возможно, и означала, что белый флаг нам сейчас нужен больше, чем когда-либо.

Я часто вспоминаю рассказ о том, как мои друзья Джули и Деннис поссорились во время путешествия по Африке вскоре после свадьбы. Из-за чего разразилась ссора, они не могут вспомнить даже сейчас, зато помнят, чем она кончилась. Итак, в один прекрасный день в Найроби Джули и Деннис так разозлились друг на друга, что им пришлось идти по разным сторонам улицы, потому что находиться рядом было просто физически невозможно. Прошагав таким идиотским образом некоторое время, Деннис наконец остановился. Их разделяли четыре полосы кенийского автотранспорта. Деннис раскинул руки и позвал Джули, чтобы та перешла на его сторону. Ей показалось, что этот жест означает примирение, поэтому она и пошла навстречу мужу, уже по пути его простив и надеясь, что сейчас он перед ней извинится. Но стоило ей подойти совсем близко, как Деннис наклонился и тихо произнес: «Знаешь что, Джулз? Иди в задницу!»

В ответ Джули тут же поехала в аэропорт и попыталась продать обратный билет мужа какому-то незнакомому парню.

Правда, закончилось все хорошо. И спустя несколько десятилетий эта история стала просто веселым случаем из тех, что рассказывают на вечеринках. Но она также несет в себе предупреждение: не стоит доводить дело до таких крайностей. Поэтому в ответ я сжала руку Фелипе и сказала:

– ^ Quando casar passa.

Это такая милая бразильская поговорка – «До свадьбы заживет». Мама Фелипе говорила так ему в детстве, когда он падал и обдирал коленки. Маленькая, глупая материнская присказка в утешение. В последнее время мы с Фелипе часто так друг друга утешаем. Ведь в нашем случае это чистая правда: когда мы наконец поженимся, очень многие из наших проблем действительно «заживут».

Фелипе обнял меня и притянул к себе. Я обмякла, прижавшись к его груди. (Точнее, обмякла настолько, насколько это было возможно в скачущем по рытвинам автобусе.)

Ведь в конце концов, Фелипе – хороший человек.

По сути, он хороший.

Был таким и остается.

– И что мы теперь будем делать? – спросил он.

До нашего сегодняшнего разговора инстинкт гнал меня с одного места на другое. Я надеялась, что свежие впечатления отвлекут нас от юридических проблем. В прошлом эта стратегия всегда оказывалась эффективной. Темп путешествия обычно успокаивал меня, как капризного младенца, который засыпает только в движущемся автомобиле. И мне почему-то всегда казалось, что и Фелипе устроен по тому же образцу, поскольку я не встречала более опытного путешественника, чем он. Однако роль перекати-поле его, похоже, не устраивала. И причиной тому было прежде всего то, о чем я часто забываю, – что он на семнадцать лет старше меня. Неудивительно, что перспектива путешествий с маленьким рюкзачком за спиной, в котором только одна смена одежды, и ночевок в гостиницах за восемнадцать долларов возбуждала его куда меньше, чем меня. Было совершенно очевидно, что мой суженый устал от всего этого. К тому же он уже успел повидать мир. Он побывал везде, где только можно, и колесил по Азии в поездах третьего класса, еще когда я училась в начальной школе. Так с какой стати я заставляю его делать это снова?

Мало того, последние несколько месяцев заставили меня обратить внимание на очень важное несоответствие между нами, которого я раньше не замечала. Хотя мы оба всю жизнь путешествуем, делаем это совершенно по-разному. Я постепенно пришла к выводу, что Фелипе – одновременно лучший и худший путешественник на свете. Он терпеть не может чужие ванные, грязные забегаловки, неудобные поезда, гостиничные кровати – а ведь всё это, как-никак, сопряжено с самим определением путешествия. Если бы у него был выбор, он нашел бы успокоение в знакомой и скучной повседневной рутине. Все это наводит на мысль, что он вообще не годится для путешествий. Но это не так, потому что вдобавок ко всему Фелипе обладает одним даром (суперспособностью, секретным оружием), который ставит его совершенно вне конкуренции: он способен создать знакомую среду и найти успокоение в скучной повседневной рутине в любом месте, если только позволить ему там задержаться. Примерно за три дня он может «осесть» в любой точке земного шара – и остаться в этой точке хоть на десять лет, ни разу не пожаловавшись. Вот почему Фелипе жил по всему миру. Не просто ездил, а жил. За годы он стал своим во многих странах – от ЮАР до Европы, от Ближнего Востока до Южно-Тихоокеанского региона. Он приезжает в новое место, решает, что ему там нравится, переезжает туда, учит язык и моментально становится одним из местных. К примеру, в Ноксвилле у Фелипе меньше чем за неделю пребывания появилось свое любимое кафе для завтраков, любимый бармен и любимый ресторанчик, куда он ходил обедать. («Дорогая! – сказал он мне как-то, вернувшись в диком восторге после прогулки по центру Ноксвилла в одиночестве. – Ты знала, что у вас тут есть совершенно замечательный и совсем недорогой рыбный ресторанчик, „Джон Лонг Слайверс"?») Он бы с радостью остался в Ноксвилле навсегда, если бы я захотела. Идея поселиться в том гостиничном номере на долгие годы совсем его не пугала. Главное, чтобы не надо было переезжать в другое место.

Тут я не могу не вспомнить историю из детства Фелипе, которую он мне как-то рассказал. Когда он был маленьким и жил в Бразилии, то иногда, испугавшись кошмара или воображаемого чудовища, просыпался ночью, бежал по комнате и забирался в кровать к своей чудесной сестре Лили. Лили была на десять лет старше его и потому являлась для него воплощением человеческой мудрости и лучшим охранником. Он стучал ей пальчиком по плечу и шептал: «Me da um cantinho» – «Освободи мне уголок». Сонная Лили, ни разу не возмутившись, двигалась и освобождала для Фелипе теплый уголок в кровати. Ведь он просил так мало – всего лишь один маленький теплый уголок. И все годы, что я его знала, он никогда не претендовал на большее, чем этот уголок.

А вот я не такая.

В то время как Фелипе может найти уголок в любой точке Земли и остаться там навсегда, я так не могу. Меня всё время что-то гонит. И эта потребность в движении делает меня куда лучшим путешественником, чем он. Моему любопытству нет конца, и я почти бесконечно готова терпеть всяческие неудобства, неудачи, мелкие катастрофы. Я могу поехать куда угодно – это не проблема. Проблема в том, что жить я не могу почти нигде. Я поняла это всего несколько недель назад, в Северном Лаосе, когда в одно чудесное утро в Луангпхабанге Фелипе проснулся и сказал:

– Дорогая, а давай здесь останемся.

– Конечно, – ответила я. – Останемся еще на пару дней, если хочешь.

– Да нет, я имею в виду – давай переедем! Забудем об этом эмиграционном процессе. Слишком много мороки! А Луангпхабанг – такой замечательный город. Мне нравится его атмосфера. Как в Бразилии тридцать лет назад. Откроем тут маленький отель или магазин, это будет несложно и недорого, снимем квартиру, совьем гнездышко…

В ответ на эти слова я побледнела.

А ведь он говорил серьезно. Он бы так и сделал. Взял и переехал бы в Северный Лаос на неопределенный срок, построил бы там новую жизнь. Но я так не могу. Фелипе предложил мне такой тип путешествий, который я не могла принять безоговорочно, – это уже не путешествия даже, а готовность быть проглоченным незнакомым местом навеки. Мне эта идея не нравилась. И тут я впервые поняла, что все мои прежние путешествия были куда более дилетантскими, чем я представляла. Мне нравилось откусывать от мира по кусочку, но, когда доходило до того, чтобы остаться – остаться всерьез, – я хотела жить только дома, в своей стране, говорить на своем языке, быть рядом с семьей, в компании людей, которые верят во все то же самое, что и я, и думают так же. По сути, я была ограничена одним маленьким регионом планеты Земля – южная часть штата Нью-Йорк плюс сельские районы Нью-Джерси, северо-западный Коннектикут да пара кусочков Восточной Пенсильвании. Довольно узкий ареал для птички, которая зовет себя перелетной. А вот моя «летающая рыба», Фелипе, напротив, не был скован такими «домашними» ограничениями. Дай ему ведро воды – и он был бы счастлив в любой точке мира.

Разобравшись в этих различиях, я стала лучше понимать причины недавней раздражительности Фелипе. Ведь все его неприятности – неопределенность, унижения, связанные с процессом эмиграции в Штаты, – все это было из-за меня. Вместо того чтобы зажить новой и гораздо более беспроблемной жизнью в небольшой съемной квартирке в Луангпхабанге, ему приходилось терпеть вмешательство в свою личную жизнь со стороны государства. Мало того, он еще и мирился с постоянными переездами с места на место – а ведь ему совсем не нравится такой образ жизни – лишь потому, что чувствовал: я этого хочу. Так зачем я подвергаю его этим мучениям? Почему не даю ему отдохнуть – нигде?

И я решила изменить наш план.

– Давай просто поедем куда-нибудь на несколько месяцев и поселимся там, пока тебя не вызовут в Австралию на собеседование в иммиграционный центр, – предложила я. – Просто поехали в Бангкок.

– Нет, – ответил он, – только не в Бангкок. Мы с ума сойдем, если поселимся в Бангкоке.

– Да нет же, – возразила я. – Я не предлагаю поселиться в Бангкоке. Давай просто поедем в том направлении, потому что из Бангкока можно потом улететь куда угодно. Останемся там на недельку, поселимся в хорошем отеле, отдохнем и поищем дешевый билет на Бали. А на Бали попробуем снять маленький домик. И отсидимся в нем, пока все не закончится.

По лицу Фелипе я поняла, что идея ему нравится.

– И ты на это согласна? – спросил он. Мне вдруг пришла еще одна идея:

– Погоди-ка – а что, если нам удастся снять твой старый дом на Бали? Может, новый владелец сдаст его нам? А потом останемся там, пока тебе не сделают новую американскую визу. Ну, как тебе?

Фелипе на минутку задумался, но когда наконец заговорил, честное слово, я думала, он разрыдается от счастья.
Так мы и сделали. Поехали в Бангкок. Нашли гостиницу с бассейном и хорошим выбором крепких напитков в баре. Позвонили новому владельцу дома Фелипе и спросили, не сдается ли дом. И волшебным образом оказалось, что сдается, причем по вполне доступной цене – четыреста долларов в месяц, хоть и странно платить даже скромную сумму за дом, который когда-то был твоим.

Мы забронировали билеты на Бали, вылет через неделю. И Фелипе мгновенно повеселел. Он снова стал довольным, терпеливым, добрым – таким, каким я всегда его знала.

Что до меня…

Что-то во мне свербило.

Что-то не давало мне покоя.

Я видела, как Фелипе, расслабившись, сидит у теплого бассейна с детективом в одной руке и бокалом пива в другой, – но теперь настала моя очередь быть как на иголках. Дело в том, что мне никогда не стать человеком, который хочет сидеть у теплого бассейна с бокалом пива и детективом. Я все время думала о Камбодже, которая так рядом, так рядом… всего лишь через границу от Таиланда… Всегда мечтала побывать в руинах храма Ангкор Ват, но так и не добралась туда в предыдущих поездках. У нас еще неделя времени, лучшего момента и не придумаешь…

Но все же я не могла представить, как потащу сейчас Фелипе с собой в Камбоджу. Думаю, меньше всего на свете ему в тот момент хотелось лететь в Камбоджу и там лазать по крошащимся руинам храма на невыносимой жаре.

А что, если бы я поехала в Камбоджу одна, – всего на пару дней? Оставила бы Фелипе в Бангкоке торчать у бассейна в свое удовольствие. В последние пять месяцев мы почти каждую минуту каждого дня проводили в обществе друг друга, нередко в критических обстоятельствах. Вообще удивительно, что наша недавняя ссора в автобусе до сих пор была единственным серьезным конфликтом. Может, недолгая разлука пойдет нам на пользу?

Вместе с тем деликатность нашей ситуации заставила меня задуматься о том, стоит ли оставлять Фелипе даже на пару дней. Сейчас было совсем неподходящее время для капризов. Что, если в Камбодже со мной что-нибудь случится? Или с ним, пока меня нет? Что, если будет землетрясение, цунами, революция, самолет упадет, или он отравится, или его похитят? Что, если Фелипе пойдет гулять, когда меня не будет, и в Бангкоке его переедет машина, он сильно ударится головой и окажется в неизвестной больнице непонятно где, и никто не будет знать, кто он такой, а я его никогда не найду? Наше существование в этом мире в данный момент было критически неустойчивым, все было таким хрупким. Нас пять месяцев носило по планете в спасательной шлюпке, рассчитанной на одного, и крутило на волнах неопределенности. Наш союз был нашей единственной силой. Так зачем рисковать и расставаться в столь опасный момент?

С другой стороны, может, как раз настало время прекратить эту фанатичную боязнь неопределенности? Все разумные причины указывали на то, что рано или поздно у нас с Фелипе все сложится хорошо. Наверняка ведь наш абсурдный период ссылки когда-нибудь закончится, Фелипе дадут американскую визу, мы поженимся, найдем постоянное жилье в США, и впереди у нас будет много-много лет совместной жизни. И в таком случае мне было бы как раз полезно сейчас съездить ненадолго куда-нибудь – просто чтобы обозначить прецедент на будущее. Потому что кое в чем я была уверена: в то время как некоторым женам время от времени требуется уехать с девчонками на выходные в SPA, чтобы отдохнуть от мужей, я всегда буду женой, которой, чтобы отдохнуть от мужа, время от времени требуется сорваться в Камбоджу.

Всего на пару дней!

И может, ему тоже будет полезно отдохнуть от меня. Наблюдая за тем, как в последние несколько недель мы с Фелипе начали все больше раздражать друг друга, и чувствуя совершенно определенно, что мне необходимо от него отдохнуть, я вспомнила садик моих родителей – прекрасную метафору того, как двоим супругам необходимо научиться приспосабливаться и иногда уходить с дороги, чтобы избежать конфликта.

Первоначально садом в нашей семье занималась мама, но отец с годами тоже заинтересовался огородничеством и, так сказать, проник на мамину территорию. И вышло у них в точности, как у нас с Фелипе, только мы по-разному путешествуем, а папа с мамой по-разному огородничают. Нередко это приводило к конфликтам. Тогда с годами они поделили сад, чтобы и на грядках поддерживать цивилизованные отношения. Причем поделили они его по такой сложной системе, что в данный исторический момент понадобится вмешательство миротворческих сил ООН, чтобы определить сферы огородного влияния, тщательно разграниченные моими родителями. К примеру, салат, брокколи, зелень, свекла и клубника по-прежнему являются маминой территорией, потому что папа еще не придумал, как заполучить контроль над этими культурами. Но морковка, лук-порей и спаржа – полностью в папином владении. Что до голубики, папе приходится выгонять маму со своей грядки, как птицу-вредителя. К голубике маме доступ закрыт: ей запрещено ее подрезать, собирать и даже поливать. Папа застолбил грядку с голубикой и защищает ее.

Но настоящие сложности возникают на грядках с помидорами и кукурузой. Помидоры и кукуруза – они как Западный берег реки Иордан, Тайвань или Кашмир: спорная территория. Мама сажает помидоры, папа подвязывает их, потом мама собирает урожай. И не спрашивайте меня, почему именно так, а не иначе! Таковы правила. (По крайней мере, такими они были прошлым летом. Ситуация с помидорами постоянно меняется.) А ведь есть еще и кукуруза. Папа сажает ее, мама собирает, но почему-то папа настаивает, чтобы после сборки урожая именно он укрывал кукурузу на зиму.

Вот так они и огородничают – вместе, но по отдельности.

И нет этому огороду ни конца, ни края, аминь.

Своеобразный мирный договор, заключенный моими родителями, заставляет вспомнить книгу моей подруги, психолога Деборы Луэпниц, опубликованную несколько лет назад. Она называется «Дикобразы Шопенгауэра». Главной метафорой, которую развивает Дебора, является посыл философа Артура Шопенгауэра, предшественника Фрейда, об основной дилемме современных человеческих отношений. Шопенгауэр считает, что в любовных отношениях люди напоминают дикобразов, оставшихся без укрытия в холодную зимнюю ночь. Чтобы не замерзнуть, они собираются в кучки. Но как только подбираются достаточно близко, чтобы согреть друг друга, иглы начинают колоться. Инстинктивно, чтобы избавиться от боли и раздражения, которые приносит излишняя близость, дикобразы расходятся. Но стоит им разойтись, как они снова замерзают. Холод заставляет их снова стремиться друг к другу, но лишь до того момента, как они не начинают колоть друг друга иголками. И тогда они снова разбегаются. И сбегаются. И так до бесконечности.

«Цикл повторяется, – пишет Дебора, – а они всё пытаются найти комфортную дистанцию, нечто среднее между близостью и замерзанием».

Разделяя и разграничивая влияние в таких важных вопросах, как деньги и дети, – но также и в менее значительных, на первых взгляд (свекла и голубика), – мои родители исполняют собственную версию танца дикобразов: сходятся и расходятся на смежной территории, ведут переговоры, подстраиваются и спустя много лет всё еще пытаются найти правильный баланс между независимостью и сотрудничеством – тонкое, неуловимое равновесие, которое каким-то образом будет способствовать процветанию их семейного сада. В процессе они часто идут на компромиссы, порой жертвуя драгоценными временем и силами, что могли бы потратить на что-то другое – на свои собственные дела, если бы другой человек не путался под ногами. И нам с Фелипе придется делать то же самое, когда дойдет до разграничения сфер влияния. Нам тоже придется научиться танцу дикобразов – в том, что касается путешествий.

И все же, когда речь зашла о том, чтобы поехать в Камбоджу в одиночестве на пару дней, я заговорила об этом с осторожностью, которая удивила даже меня саму. Несколько дней я никак не могла найти верный подход. Не хотелось, чтобы это выглядело так, будто я прошу у Фелипе разрешения, – это выставило бы его в роли хозяина или родителя и было бы несправедливо по отношению ко мне. Но я также не могла просто подойти к этому добрейшему, заботливому человеку и поставить его перед фактом, что еду в Камбоджу одна, хочет он этого или нет. Тогда я стала бы капризным тираном – а это несправедливо по отношению к Фелипе.

Проблема была в том, что я разучилась делать такие вещи. До встречи с Фелипе я жила одна довольно долго и привыкла сама составлять свое расписание, не учитывая чужих желаний. До недавнего момента наших отношений в силу внешних ограничений (а также благодаря тому, что мы жили на разных континентах) довольно много времени мы проводили по одиночке. Но теперь, после свадьбы, нас ждала совсем другая жизнь. Теперь мы все время будем проводить вместе, и с этим совместным существованием появятся новые ограничения – потому что брак по сути своей ограничивающее явление, он создан, чтобы приручать. Брак похож на растение-бонсаи: это дерево, но оно в горшке, корни и ветки у него подрезаны. Бонсаи, между прочим, может жить веками, и его неземная красота находится в прямой зависимости от своевременного подрезания веток. Однако его нельзя спутать со свободно вьющейся лианой.

Прекрасно рассуждал на эту тему польский философ и социолог Зигмунд Бауман. Он считает: когда современным парам внушают мысль о том, что можно получить всё сразу – и близость, и независимость, – им просто морочат голову. Нашей культуре как-то удалось внушить нам ошибочное представление, что, если привести в порядок свои эмоции, каждый из нас сможет наслаждаться в браке незыблемым постоянством и вместе с тем не чувствовать никаких ограничений и пут. Волшебное слово, которое приходит на помощь – и которое в наши дни стало почти фетишем, – «равновесие». Почти все мои знакомые только тем и занимаются, что с отчаянным упорством ищут того самого равновесия. Все мы стремимся к тому, пишет Бауман, чтобы наши отношения «наделяли нас силой, не лишая силы; вдохновляли, не вызывая апатию; дополняли, не обременяя». Но что, если это стремление нереалистично? Ведь любовь почти по определению своему ограничивает. Любовь сдерживает. Огромную свободу, которой наполняется наше сердце, когда мы влюблены, можно сопоставить лишь с огромными ограничениями, которые за этим неизбежно следуют. Трудно представить более свободные отношения, чем у нас с Фелипе, но, пожалуйста, не обманывайте себя: я ни на минуту не забываю о том, что этот мужчина принадлежит мне и только мне; пока остальное стадо гуляет, он надежно привязан в загоне. Его энергия (сексуальная, эмоциональная, творческая) тоже по большей части принадлежит мне, а не кому-либо еще – она даже ему теперь не принадлежит полностью. Он обязан сообщать и разъяснять подробности даже самых неинтересных аспектов своей жизни, обязан хранить верность и быть постоянным. Это вовсе не значит, что я надела на него ошейник с радиомаячком, но не сомневайтесь – теперь он точно принадлежит мне. А я ему – в той же степени.

Но это и не значит, что я не могу поехать одна в Камбоджу. Однако теперь перед отъездом я просто обязана обсуждать свои планы с Фелипе – и он бы сделал то же самое на моем месте. И если он будет против моего желания путешествовать в одиночестве, я могла бы с ним поспорить, но все равно надо хотя бы выслушать его возражения. Если он станет возражать слишком настырно, я могу так же настырно не повиноваться – однако надо понимать, в каком случае можно уступить, а когда нет, и то же самое касается Фелипе. Ведь если он будет слишком часто противиться моим желаниям, нашему браку быстро придет конец. С другой стороны, если и я буду постоянно требовать раздельного времяпровождения, брак долго не протянет. Поэтому это очень тонкий момент – оказание взаимного, незаметного, почти нежного давления. Из уважения мы должны научиться ограничивать друг друга и предоставлять друг другу свободу как можно более осмотрительно, но никогда – ни на секунду – нельзя забывать о том, что мы всё же несвободны.

Поразмыслив хорошенько, я подняла камбоджийскую тему как-то за завтраком в Бангкоке. Я до абсурда тщательно подбирала слова, используя такие туманные выражения, что бедняга Фелипе не сразу понял, о чем речь. Щедро сдобрив свою тираду чопорной вежливостью и обилием вводных слов, я наконец смущенно попыталась объяснить, что, хотя очень люблю Фелипе и сомневаюсь, стоит ли оставлять его в одиночестве в столь неопределенный период нашей жизни, мне… очень хочется увидеть храмы Камбоджи… и раз уж древние развалины так утомляют его, не будет ли лучше, если я поеду одна? Ведь нам не повредит провести несколько дней по отдельности, учитывая, сколько стрессов приносят наши путешествия?

Когда наконец до Фелипе дошло, он положил кусочек тоста на тарелку и воззрился на меня с откровенным изумлением:

– Что с тобой, дорогая? Зачем ты вообще спрашиваешь? Езжай, и всё!
И я поехала.

И мое путешествие в Камбоджу оказалось…

Ну, как бы вам это объяснить?

Камбоджа, знаете ли, это вам не на пляже валяться. Скажу больше: даже если вы действительно валяетесь на пляже в Камбодже, это вам не на пляже валяться. Камбоджа – суровая страна. Там все сурово. Суровы камбоджийские пейзажи – вытоптанная в пыль трава. История страны тоже сурова, недавний геноцид еще у всех свеж в памяти. Лица детей суровы. Морды собак суровы. Суровая нищета – хуже, чем где-либо еще, где мне приходилось бывать. Примерно как в индийских деревнях, но без индийского буйства красок. Примерно как в бразильских городах, но без бразильского бешеного ритма. Просто нищета – пыльная, изможденная нищета.

Но самое ужасное – мне попался очень суровый гид.

Отыскав гостиницу в Сиемреапе, я отправилась на поиски гида, который показал бы мне храмы Ангкор Вата, и наконец нашла человека по имени Нарит. Это был очень сурового вида джентльмен лет сорока с небольшим. Он много знал, хорошо говорил по-английски и вежливо провел меня по великолепным древним руинам, но… моя компания при этом была ему, мягко говоря, неприятна. Увы, мы с Наритом не подружились, хоть мне этого очень хотелось. Я люблю знакомиться с новыми людьми и заводить новых друзей, но нам с Наритом уж точно не светило подружиться. Отчасти проблемой было поведение Нарита, которое меня очень смущало. У каждого из нас есть эмоция, отражающаяся на лице бессознательно, – так вот, у Нарита это было молчаливое неодобрение, которое он излучал с каждым взглядом. Спустя два дня это до такой степени выбило меня из колеи, что я едва отваживалась раскрыть рот. Рядом с ним я чувствовала себя глупым ребенком, что неудивительно – ведь он был не только гидом, а еще и директором школы. Готова поспорить, со своей второй работой он справлялся на «отлично». Нарит признался, что порой скучает по старым добрым довоенным временам, когда камбоджийские семьи были крепче и дети, благодаря регулярному воспитанию палкой, слушались родителей беспрекословно.

Однако не одна лишь суровость Нарита препятствовала теплым человеческим отношениям между нами; была в том и моя вина. Я честно не понимала, как разговаривать с этим человеком. Все время думала о том, что он вырос в эпоху самого жестокого насилия, какую только знавал мир. Геноцид 1970-х не пощадил ни одну камбоджийскую семью. Те камбоджийцы, кто в годы Пол Пота избежал пыток или казни, не избежали голода и мучений. Можно без сомнения заявить, что детство любого сорокалетнего камбоджийца было полным кошмаром. Зная об этом, я с большим трудом находила в себе силы поддерживать разговор с Наритом. Мне трудно было найти темы, не отягощенные политическими отсылками к недалекому прошлому. У меня создалось такое впечатление, что путешествие по Камбодже в компании камбоджийца похоже на экскурсию по дому, где недавно произошла резня, всю семью убили, и показывает вам этот дом единственный выживший родственник. Человеку в моей ситуации только и остается, что удерживаться от вопросов вроде: «Так это и есть та комната, в которой ваш братец прикончил ваших сестер?» Или: «Это и есть тот гараж, где ваш отец пытал ваших двоюродных братьев», и так далее. Самое лучшее в такой ситуации – вежливо шагать за экскурсоводом и, когда он говорит: «А вот эта часть нашего старого дома особенно красива», – кивать и бормотать в ответ: «О да, беседка просто прелесть».

И удивляться.

Пока мы с Наритом бродили по древним руинам, избегая разговоров о современной истории, нам повсюду встречались группки детей без присмотра – целые банды растрепанной малышни, занимавшейся откровенным попрошайничеством. У некоторых из них не было рук или ног. Безногие дети сидели на ступенях заброшенных древних храмов, показывая на отсутствующие конечности, и кричали: «Мина! Мина! Мина!» Мы проходили мимо, но другие дети, у которых были ноги, бежали за нами, пытаясь всучить открытки, браслеты, безделушки. Некоторые из них были наглее, другие пробовали более тонкий подход. «А из какого вы штата? – спросил один мальчик. – Если я назову столицу, дадите мне доллар!» Этот парень преследовал меня по нескольку часов, перечисляя названия американских штатов и их столиц, словно читал странное обрывистое стихотворение: «Иллинойс, мадам! Спрингфилд! Нью-Йорк, мадам! Элбани!» С наступлением вечера он явно приближался к грани отчаяния: «Калифорния, мадам! САКРАМЕНТО! Техас, мадам! ОСТИН!»

Глотая комок в горле, я протягивала детям деньги, но Нарит ругал меня за эти подачки. Я должна игнорировать их, говорил он. Раздавая деньги, я лишь делаю хуже: поощряю попрошайничество, которое в итоге приведет Камбоджу к краху. Детей, которым нужна помощь, слишком много, а моя щедрость лишь привлечет еще больше попрошаек. И действительно, когда дети увидели, как я достаю купюры и монеты, их число сразу умножилось, и даже когда у меня кончились все камбоджийские деньги, они не отставали. Я чувствовала горечь от постоянного повторения слова «нет»: ужасный отказ. Дети стали настойчивее, пока Нариту не надоело и он не разогнал их по развалинам, строго рявкнув.

Однажды вечером, когда мы возвращались к машине после осмотра очередного дворца тринадцатого века и снова говорили о детях-попрошайках, мне захотелось сменить тему, и я наобум спросила Нарита про соседний лес и его историю. Нарит ответил несколько неожиданно:

– Когда моего отца убили красные кхмеры, солдаты забрали наш дом в качестве трофея.

Я не знала, что ответить на такое, поэтому мы некоторое время шли в тишине. Через минуту он продолжил:

– Мою мать прогнали в лес вместе со всеми ее детьми, и там она пыталась выжить.

Я ждала, что он расскажет историю до конца, но продолжения не последовало – или он просто не захотел поделиться.

– Мне очень жаль, – наконец произнесла я. – Должно быть, это был кошмар.

Нарит бросил на меня угрюмый взгляд, полный… даже не знаю. Жалости? Презрения? Но это длилось лишь секунду.

– Продолжим нашу экскурсию, – проговорил он, показывая на вонючее болото по левую руку. – Здесь некогда располагался зеркальный пруд, в котором король Джаяварман VII в двенадцатом веке изучал отражение ночного звездного неба…

Наутро, желая предложить хоть что-то этой измученной стране, я попыталась сдать кровь в местной больнице. По всему городу были развешаны объявления, сообщавшие о дефиците крови и призывавшие туристов помочь. Но даже здесь мне не повезло. Суровая дежурная медсестра, родом из Швейцарии, отказалась принять мою кровь, взглянув на содержание железа. Не взяла даже полпинты.

– Вы слишком слабая! – кричала она мне. – Вы совсем не думаете о себе! Разве можно вам так путешествовать? Сидели бы дома, отдыхали!

В тот вечер – мой последний вечер в Камбодже – я бродила по улицам Сиемреапа, пытаясь прочувствовать это место. Но чувствовала лишь, что одной в этом городе находиться небезопасно. Обычно, когда я в одиночестве впитываю новую обстановку, меня охватывает ни с чем не сравнимое ощущение спокойствия и гармонии (ведь именно за этим я и приехала в Камбоджу). Но в ту поездку это ощущение так и не возникло. Напротив, мне казалось, что я путаюсь у всех под ногами, всех раздражаю. Я чувствовала себя идиоткой и даже мишенью. Жалкой и слабой.

Когда я возвращалась в гостиницу после ужина, меня окружила толпа детей и снова принялась попрошайничать. У одного мальчика не было ступни, и, резво ковыляя, он выставил свой костыль, нарочно поставив мне подножку. Я споткнулась, раскинула руки, как клоун, но все же не упала.

– Деньги, – безапелляционным тоном рявкнул мальчик. – Деньги!

Я попыталась обойти его. Но он проворно выставил костыль, и мне буквально пришлось перепрыгнуть через него, чтобы отделаться от попрошайки, – это выглядело смешно и страшно. Дети рассмеялись, подвалили новые – я и в самом деле превратилась клоуна. Ускорив шаг, я как можно быстрее пошла к гостинице. Вместе со мной бежала толпа нищих детей: они были и сзади, и спереди, и по сторонам. Некоторые смеялись и нарочно загораживали мне путь, но одна совсем маленькая девочка все время дергала меня за рукав и кричала: «Кушать! Кушать! Кушать!» У дверей отеля я уже бежала. Мне было очень стыдно.

Вся невозмутимость, которую мне гордо и упрямо удавалось сохранять последние несколько безумных месяцев, здесь, в Камбодже, исчезла без следа, причем моментально. Я запаниковала, в голову ударил адреналин, я в открытую уносила ноги от маленьких голодных детей, которые хором просили еду, и все мое спокойствие многоопытной путешественницы рассыпалось в прах – вместе с терпением и способностью проявлять банальное человеческое сочувствие.

Добравшись до гостиницы, я нырнула в свой номер, заперла дверь, зарылась лицом в полотенце и остаток вечера просидела, дрожа, как жалкая маленькая трусиха.
Вот как прошло мое грандиозное путешествие в Камбоджу.

Очевидный вывод, который можно сделать из этой истории, – что мне вообще не надо было никуда ехать, по крайней мере тогда. Возможно, мое путешествие было слишком капризным, даже бестолковым поступком, учитывая накопившуюся усталость от многомесячных переездов и стресс неопределенности в нашей с Фелипе ситуации. Возможно, я выбрала неподходящее время, чтобы доказывать свою независимость, устанавливать прецедент на будущее и испытывать предел наших отношений. И лучше было бы мне остаться с Фелипе в Бангкоке у бассейна и просидеть там все это время, потягивая пиво и поджидая следующего совместного приключения.

Вот только я не люблю пиво, и расслабиться мне все равно не удалось бы. Если бы я сдержала свои позывы и осталась в Бангкоке на неделю, пила пиво и наблюдала, как мы с Фелипе действуем друг другу на нервы, я бы отказалась от очень важной частички себя. И тогда в конце концов эта частичка превратилась бы в застоявшееся болото, как пруд короля Джаявармана, и в будущем аукнулась бы нам серьезными осложнениями. Поэтому скажу одно: я поехала в Камбоджу, потому что не могла не поехать. И пусть мое путешествие оказалось местами неудачным и попортило мне крови, это не значит, что не нужно было ехать. Да, иногда в жизни случаются неудачные и неприятные ситуации. Но мы стараемся их преодолеть. Просто мы не всегда знаем, как правильно поступить. А я знаю только одно: на следующий день после своего столкновения с маленькими попрошайками я улетела в Бангкок и воссоединилась с Фелипе, который встретил меня в спокойном, расслабленном расположении духа. Ему явно понравилось от меня отдыхать. В мое отсутствие он в свое удовольствие коротал дни на курсах изготовления зверушек из воздушных шариков. Поэтому по моему возвращению мне были вручены жираф, такса и гремучая змея. Он был очень горд собой. Я же, напротив, была в полном раздрае и ничуть не гордилась своим поведением в Камбодже. Зато как же я была рада его видеть! И еще я была бесконечно благодарна Фелипе за то, что он вдохновляет меня на поступки, которые, может быть, не всегда безопасны и не поддаются разумному объяснению, а также не всегда заканчиваются так идеально, как мне хотелось бы. Невозможно даже выразить, как я благодарна ему за это – потому что, если честно, я уверена, что непременно сделаю нечто подобное снова.

Итак, я похвалила чудесных зверей Фелипе, а он внимательно выслушал мои грустные рассказы о Камбодже, и когда мы наговорились и устали, то легли спать, снова толкнув нашу лодку от берега и перелистнув еще одну страницу в истории нашей жизни.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Похожие:

Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Гилберт «Самая лучшая жена»
Книга американской писательницы Элизабет Гилберт «Есть, молиться и любить» в одно мгновение покорила российских читателей. Она значится...
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Гилберт Происхождение всех вещей Элизабет Гилберт Происхождение всех вещей Что есть
И тут же – почти немедленно – вокруг нее стали формироваться самые разные мнения
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Гилберт Последний романтик «Гилберт «Последний романтик»,...
Он называл свой дом Черепашьим островом – в честь индейской легенды о Сотворении мира, согласно которой большая черепаха носит на...
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Гилберт Происхождение всех вещей Чтоестьжизнь, мы не знаем....
И тут же — почти немедленно — вокруг нее стали формироваться самые разные мнения
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconПредисловие Что это за книга, или Загадка сто девятой бусины
К тридцати годам у Элизабет Гилберт было все, чего может желать современная, образованная, амбициозная женщина – муж, загородный...
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Костелло «Дж. М. Кутзее. Элизабет Костелло: Роман»
Но, как это всегда бывает, только наедине с собой, Элизабет Костелло может быть абсолютно откровенной. Именно в такие моменты, обозревая...
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Франкенштейн «Воспоминания Элизабет Франкенштейн»
Впервые на русском – новый роман автора знаменитого конспирологического триллера «Киномания»!
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭлизабет Франкенштейн «Воспоминания Элизабет Франкенштейн»
Впервые на русском – новый роман автора знаменитого конспирологического триллера «Киномания»!
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconГилберт Кийт Честертон Человек, который был четвергом Гилберт Кийт...
Так и только так можно было смотреть на занимающее нас предместье – не столько мастерскую, сколько хрупкое, но совершенное творение....
Элизабет Гилберт «Законный брак» iconЭмоции «дети» театра виктор евграфов, фото Анастасии богдашовой «Непорочный брак»
«Непорочный брак», спектакль Орловского театра «Свободное пространство» по пьесе польского классика Тадеуша Ружевича в постановке...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница