Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена»


НазваниеЭлизабет Гилберт «Самая лучшая жена»
страница9/14
Дата публикации31.12.2013
Размер2.12 Mb.
ТипКнига
vb2.userdocs.ru > Астрономия > Книга
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14
^

Названия цветов и имена девушек



В то время, когда в жизни моего деда появилась Бабетта, ему не исполнилось и двадцати лет. Но хотя в наше время, а может, и тогда тоже молодость вовсе не обязательно была замужем за невинностью, в случае с моим дедом все обстояло именно так. Некоторые его ровесники уже отслужили, вернулись с войны, но он не попал в их число по весьма прозаической причине: у него одна нога была на несколько размеров больше другой. Снабдить его подходящей обувью для армии США оказалось настолько затруднительно, что его не призвали на военную службу, и годы войны он, как и все предыдущие годы, провел в обществе своей престарелой двоюродной бабушки.

В тот особенный вечер, в среду, он решил не говорить бабушке, куда пойдет. Не из хитрости, нет – мой дед по натуре вовсе не был врунишкой. Скорее, он посчитал, что бабушка не поймет его, а может быть, даже не услышит, поскольку она пребывала в маразме. Он попросил соседку, вдову с больными коленями, присмотреть за его двоюродной бабкой в этот вечер, и соседка согласилась. Он уже обращался к ней с такой просьбой месяц назад, чтобы посмотреть боксерский матч, а потом отпросился, совсем ненадолго, поздно вечером в субботу. В тот вечер он немного постоял в дверях очень шумного и очень опасного местного бара. Поэтому, можно сказать, ему не впервые предстояло столкнуться с большим скоплением народа. Правда, за время своих первых двух «выходов в свет» мой дед мало что успел понять – кроме того что запах табачного дыма накрепко въедается в волосы и одежду. На этот вечер он возлагал большие надежды.

Оказалось, что в ночном клубе, куда он пришел, намного темнее, чем на улице. Шоу началось рано, как и полагалось в будний день, но в клубе уже было полным-полно курящих и расхаживающих туда-сюда мужчин. Как раз в тот самый момент, когда мой дед вошел в зал, немногочисленные лампы около оркестра погасли, и ему пришлось разыскивать дорогу к свободному месту в полумраке, перешагивать через ноги сидящих людей. Он старался не прикасаться к людям, но все равно то задевал шерстяную ткань чьего-то костюма, то прикасался к чьей-то коже, пока наконец не нашел свободный стул и не сел.

– Время? – кто-то сердито проговорил рядом с ним. Мой дед насторожился, но не отозвался. – Который час? – снова прозвучал голос.

Мой дед тихо спросил:

– Вы со мной говорите?

Но тут на сцене возник луч света, и мой дед забыл о своем вопросе. Бабетта начала петь. Правда, тогда мой дед еще не знал ее имени. Когда его глаза привыкли к слепящему белому свету, не замечая ничего, он видел только цвет ее платья – ярко-зеленый, который в наши дни принято называть лимонно-зеленым или лаймовым. Такого цвета в природе нет, но теперь этого оттенка добиваются искусственно и производят краски такого цвета для ткани и пищевые красители. Теперь этот цвет нас не шокирует, мы к нему успели привыкнуть. А в тысяча девятьсот девятнадцатом году еще невозможно было увидеть ни автомобиля такого цвета, ни маленького домика на окраине, ни ткани для платья.

Как бы то ни было, платье Бабетты, короткое, без рукавов, было именно такого цвета. Мой дед из-за этого ярко-зеленого платья даже не сразу заметил, что она поет. Она не была такой уж талантливой певицей, но об этом не стоило и говорить, поскольку для ее работы музыкальные способности вовсе не так уж требовались. Свою работу она исполняла очень хорошо, то есть покачивалась в такт музыке, переступая с ноги на ногу, а ноги у нее были красивые. Романисты, слагавшие свои творения всего за десять лет до этого вечера, при описании красивой женщины прибегали к таким клише, как «у нее были пухлые, округлые руки». Но к концу Первой мировой мода изменилась настолько, что женщины стали выставлять напоказ другие части тела, и женские руки стали привлекать к себе намного меньше внимания, чем раньше. И очень жаль, потому что руки у Бабетты были очень хороши. Пожалуй, руки даже были самым лучшим в ней. Но мой дед и в молодости был не очень современным человеком, и он красоту рук Бабетты оценил.

Осветился задник сцены, и позади Бабетты появилось несколько танцевальных пар. Это были хорошие, профессиональные танцоры – стройные мужчины в темных костюмах, женщины в коротких развевающихся платьях. Освещение было такое, что наряды их казались коричневыми и серыми, и моему деду не оставалось ничего другого, как заметить появление танцоров и вернуться взглядом к Бабетте.

Он был плохо знаком с шоу-бизнесом, поэтому не догадывался о том, что происходящее на сцене – всего-навсего малозначащая прелюдия к долгому ночному представлению. Этот номер предназначался только для того, чтобы за открытым занавесом оказалась не пустая сцена, чтобы разогрелся маленький оркестр, а зрители настроились и поняли, что шоу началось. В Бабетте не было ничего вызывающего, кроме длины платья, и, возможно, мой дед был единственным человеком в клубе, кого искренне взолновало то, что видит перед собой. Почти наверняка никто из мужчин не вытирал о брюки влажные от волнения ладони, не шевелил беззвучно губами, подыскивая нужные слова для описания платья Бабетты, ее рук, ее удивительных рыжих волос и яркой помады. Большинство зрителей уже слышали эту песню в записи, сделанной другой, более талантливой и красивой певицей, но мой дед очень мало знал о популярной музыке и красивых девушках.

Когда артисты поклонились и свет на сцене еще больше приглушили, мой дед встал и быстро пошел вдоль ряда стульев. Он наступал людям на ноги и шептал слова извинения. Он выбрался в проход и направился к тяжелым дверям. Когда он толкнул створки дверей и они приоткрылись, на пол полутемного зала легли узкие треугольники света. Мой дед выскользнул в фойе, подошел к билетеру и схватил его за руку.

– Мне нужно поговорить с певицей, – сказал он.

Билетер, ровесник моего деда, но при этом ветеран войны, спросил:

– С которой?

– С певицей. С той, у которой волосы такие… красные…

В замешательстве он теребил кончики волос.

– С рыжей, – кивнул билетер.

– Да.

– Она тут на гастролях.

– Да, хорошо, хорошо, – глупо закивал мой дед. – Чудесно!

– Чего вам от нужно от нее?

– Мне нужно с ней поговорить, – повторил мой дед.

Возможно, билетер, увидев, что мой дед трезв и молод, решил, что перед ним посыльный, а возможно, ему просто не захотелось вдаваться в подробности. Как бы то ни было, он провел моего деда к гримерке Бабетты, которая находилась под сценой, в темном коридоре с множеством дверей.

– Тут кое-кто хочет вас видеть, мисс, – проговорил билетер, дважды постучав в дверь, и ушел, не дожидаясь ответа.

Бабетта открыла дверь, проводила взглядом удаляющегося билетера и только потом посмотрела на моего деда. Она была в комбинации, а плечи, словно шалью, прикрывала большим розовым полотенцем.

– Да? – произнесла она, вздернув высокие брови еще выше.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал мой дед.

Она смерила его взглядом. Долговязый, бледный, в недорогом костюме. Свернутый плащ он держал под мышкой, словно футбольный мяч. У него была дурная привычка сутулиться, но сейчас он стоял совершенно прямо, немного запрокинув голову и расправив плечи, отчего они казались шире. Эта поза давала ему возможность выглядеть солиднее. В нем не было ничего такого, что побудило бы Бабетту захлопнуть перед ним дверь, поэтому она осталась. Она стояла перед ним в комбинашке, придерживая на груди полотенце.

– Да? – повторила она.

– Я хочу рисовать вас, – сказал мой дед. Бабетта нахмурилась и шагнула назад.

Мой дед встревожился. Он подумал, что она могла неправильно понять его и решить, что он хочет разрисовать ее тело, как кто-то разрисовывает стену. Он испуганно поторопился объяснить:

– Я хотел сказать, что я хотел бы написать с вас картину, ваш портрет!

– Прямо сейчас? – спросила Бабетта, и он поспешно ответил:

– Нет, нет, не сейчас. Но мне бы очень этого хотелось, понимаете? Очень хотелось бы.

– Вы художник? – осведомилась Бабетта.

– О, очень плохой, – признался мой дед. – Я ужасный художник, отвратительный.

Бабетта рассмеялась.

– Меня уже рисовали несколько художников, – соврала она.

– Конечно, – кивнул мой дед.

– Вы слышали, как я пела? – спросила она, и он ответил, что слышал. – Вы не останетесь до конца представления? – спросила она, и он ответил не сразу. Он только теперь понял, что посмотрел не все представление.

– Нет, – сказал мой дед. – Мне не хотелось упустить вас. Я боялся, что вы сразу уйдете.

Бабетта пожала плечами:

– Я не пускаю мужчин в свою гримерную.

– Конечно! – воскликнул мой дед, надеясь, что он не сказал ничего такого, из-за чего она могла бы подумать, что он напрашивается на приглашение. – У меня и в мыслях этого не было.

– Но торчать в коридоре и болтать с вами я не собираюсь, – добавила Бабетта.

Мой дед сказал:

– Простите, что побеспокоил вас.

Он расправил плащ и хотел было надеть его.

– Я хотела сказать, что, если вы хотите поговорить со мной, вам придется войти, – пояснила Бабетта.

– Я не могу, я не собирался…

Но она уже шагнула назад, в маленькую комнатку с тусклым освещением, и придержала дверь, чтобы он мог войти. Мой дед переступил порог, а когда Бабетта закрыла дверь, он прижался к двери спиной, стараясь занять как можно меньше места. Бабетта придвинула к умывальнику старенький фортепианный стул и посмотрела на себя в серебряное зеркальце на длинной ручке. Она включила воду, дождалась, пока пойдет горячая, намочила два пальца и поправила выбившуюся прядь за ухом. Затем она взглянула на моего деда через плечо:

– Может быть, теперь вы мне скажете, что вам нужно.

– Я хотел нарисовать вас.

– Но вы же говорите, что вы плохой художник.

– Да.

– Вам не следует так говорить, – сказала Бабетта. – Если вы хотите добиться успеха и кем-то стать, вы должны говорить людям, что вы хороший художник.

– Я не могу так говорить, – покачал головой мой дед. – Это не так.

– Но ведь это так просто – говорить, что вы хороший художник. Ну, давайте скажите так… Скажите: «Я хороший художник». Давайте.

– Не могу, – сказал мой дед. – Это неправда.

Бабетта взяла карандаш для подводки бровей с края раковины и бросила ему.

– Нарисуйте что-нибудь, – сказала она.

– Где?

– Где хотите. На этой стене, на той – где угодно. Мне все равно.

Он растерялся.

– Давайте же, – сказала Бабетта. – Эта каморка хуже не станет, так что не переживайте.

Мой дед нашел место рядом с умывальником, где побелка не так сильно облупилась и стена была не так сильно исписана. Он начал медленно рисовать руку, держащую вилку. Бабетта стояла у него за спиной, наклонившись и глядя на стену через его плечо.

– Мне не очень удобно здесь рисовать, – сказал мой дед, но Бабетта промолчала, поэтому он продолжал рисовать. Он пририсовал мужское предплечье и наручные часы. – Получается размазано, потому что карандаш такой мягкий, – проговорил он извиняющимся тоном, а Бабетта сказала:

– Хватит болтать. Заканчивайте свой рисунок.

– Он закончен. – Мой дед сделал шаг назад. – Он уже закончен.

Бабетта посмотрел на него и перевела взгляд на карандашный набросок.

– Но ведь это всего-навсего рука, – сказала она. – Ни лица, ни человека.

– Понимаете, я плохой художник. Я вам сразу сказал, что никуда не гожусь.

– Ну нет, – решительно возразила Бабетта. – Я думаю, что вы очень даже хороший художник. По-моему, просто замечательная рука и вилка. Глядя на этот рисунок, я готова позволить вам нарисовать мой портрет. Просто очень странно рисовать на стене, правда?

– Не знаю, – признался мой дед. – Я никогда прежде не рисовал на стене.

– В общем, это хороший рисунок, – объявила Бабетта. – Я считаю вас отличным художником.

– Благодарю вас.

– А теперь вы должны сказать мне, что я хорошая певица.

– Но это так и есть! – воскликнул мой дед. – Вы просто прекрасны!

– Как это любезно с вашей стороны, – мило улыбнувшись, сказала Бабетта. – Но на самом деле это не так. В таких местах хороших певиц не бывает. Танцовщицы неплохие есть, но я плохая танцовщица и ужасная певица.

Мой дед не знал, что на это сказать, но Бабетта смотрела на него так, словно ждала от него каких-то слов, поэтому он спросил:

– Как вас зовут?

– Бабетта, – ответила она и добавила: – И между прочим, когда девушка себя критикует, вы должны из кожи вон вылезти, чтобы ей возразить.

– Простите, – смущенно проговорил мой дед. – Я не знал.

Бабетта снова посмотрелась в зеркальце.

– Значит, вы хотите нарисовать только мою руку? – спросила она. – Но у меня здесь нет вилки.

– Нет-нет, – возразил мой дед. – Я хочу нарисовать вас целиком, на черном фоне, и чтобы вокруг вас все были в черном. И еще будет белый свет, и вы посередине… – он поднял руки и очертил ими воображаемую раму, – посередине, в зеленом и красном. – Он опустил руки. – Видели бы вы сами этот зеленый и красный цвет.

– Значит, вам нравится только мое платье, – сказала Бабетта. – Только платье и волосы.

«И еще руки », – подумал мой дед, но вслух не сказал. Он только кивнул.

– Но все это на самом деле не я, – сказала Бабетта. – Даже волосы у меня фальшивые.

– Фальшивые?

– Да. Фальшивые. Крашеные. Пожалуйста, не надо так удивляться. Ну правда же, наверняка вы раньше не видели волос такого цвета.

– Нет! – вскричал мой дед. – Никогда не видел. Мне кажется, это просто замечательно, что вы можете сделать, чтобы ваши волосы были такого цвета. Я думал об этом, но, конечно, мне и в голову не пришло, что у вас волосы крашеные. Похоже, на свете так много цветов, которых я никогда не видел… Можно мне потрогать ваши волосы?

– Нет, – отказалась Бабетта. Она взяла с умывальника расческу, вытянула из ее зубьев один рыжий волосок и протянула моему деду. – Вот, возьмите. Я вас слишком мало знаю, чтобы позволить вам хватать меня за голову.

Мой дед поднес волосок к свету, прижал к электрической лампочке и сосредоточенно сдвинул брови.

– Он с одного конца каштановый, – сказал он.

– Значит, волосы отросли, – объяснила Бабетта.

– Ваши настоящие волосы?

– Волосы у меня все настоящие. Просто каштановый – это мой настоящий цвет.

– Совсем как у меня, – удивленно проговорил мой дед. – Но я бы ни за что так не подумал, когда увидел вас на сцене. То есть даже представить невозможно, что у нас с вами волосы одинакового цвета. Разве это не замечательно?

Бабетта пожала плечами:

– Я бы не сказала, что это замечательно. Я к своим волосам привыкла.

– Да, конечно, я понимаю.

– Вы ведь не из Нью-Йорка, да? – спросила Бабетта.

– Из Нью-Йорка, – ответил мой дед. – Я здесь прожил всю жизнь.

– А вот ведете вы себя, будто вы не отсюда. Вы себя ведете, будто маленький мальчик из деревни. Вы только не обижайтесь. Это не так плохо.

– А я думаю, это очень плохо. Это просто ужасно. Это из-за того, что я мало говорю с другими людьми.

– Чем же вы тогда весь день занимаетесь?

– Иногда я работаю в типографии. Я живу с моей двоюродной бабушкой.

– И она очень старая, – заключила Бабетта.

– Да. И выжила из ума. Теперь она ничего не помнит, кроме названий цветов и имен девушек.

– Как это?

– Она помнит только названия цветов и имена девушек. Я не знаю почему. Если я задаю ей вопрос, она очень долго думает, а потом произносит что-нибудь вроде: «Анютины глазки, Маргарита, Эмили, Кэтрин, Виола».

– Не может быть! – воскликнула Бабетта. – Вот это прелесть! Наверное, очень красиво слушать ее.

– Иногда. А иногда просто грустно, потому что я понимаю, как ей тоскливо. Иногда она вдруг начинает говорить и словно плетет венок из имен и названий: «Лилия – Роза – Делия – Азалия». Тогда действительно получается красиво.

– Не сомневаюсь, – кивнула Бабетта. – Порой мы забываем, сколько названий цветов превратились в женские имена.

– Верно, – сказал мой дед. – Я это заметил.

– Она о вас заботилась, да?

– Да, – ответил мой дед. – Когда я был моложе.

– Вы и сейчас молодой, – рассмеялась Бабетта. – Даже я еще молодая, но, думаю, я постарше вас.

– Я не представляю, сколько вам лет. Я об этом даже не задумывался.

– Я понимаю, почему вы не задумывались об этом. – Бабетта снова взяла зеркальце и посмотрела на свое отражение. – Косметика все прячет. Трудно понять, какая же я на самом деле. Я-то, конечно, считаю себя хорошенькой, но я только на этой неделе поняла, что стариться я буду некрасиво. Некоторые мои знакомые женщины всю жизнь выглядят юными девушками, и я думаю, это из-за того, что у них хорошая кожа. Издалека и я выгляжу неплохо, а на сцене я не первый год и потому хорошо смотрюсь, но, если вы подойдете ко мне ближе, вы многое чего заметите.

Она вскочила и в два прыжка оказалась в противоположном углу комнаты.

– Вот видите, отсюда я выгляжу божественно, – сказала она и тут же стремительно подошла вплотную к моему деду – так близко, что они почти соприкасались носами. – Но поглядите на меня теперь. Видите эти маленькие морщинки вот тут и вот тут? – Она указала на уголки глаз.

Мой дед не увидел ничего похожего на морщинки. Он увидел только быстро порхающие ресницы и слой пудры. Он обратил внимание на то, что от Бабетты пахнет сигаретами и апельсинами, и он, затаив дыхание, боялся нечаянно прикоснуться к Бабетте или сделать что-то неправильное. Он сделал шаг назад и выдохнул.

– Но так бывает со всем на свете, если посмотреть ближе, – продолжала Бабетта. Зеленое платье, в котором она выходила на сцену, висело переброшенное через проходящую под низким потолком трубу. Бабетта сняла платье с трубы, прижала его к себе и снова отошла в дальний угол. – Посмотрите на этот чудесный зеленый наряд, – сказала она. – На сцене я в этом платье могу мужчинам голову вскружить, верно? Я в этом платье выгляжу просто обалденно, вы так не думаете?

Мой дед сказал, что именно так и думает. Бабетта снова приблизилась к нему, но на этот раз, к его облегчению, не так близко.

– Но вы посмотрите, какая это на самом деле дешевая тряпка, – сказала Бабетта, вывернув платье наизнанку. – Взгляните на эти швы. Как будто шил ребенок. И везде булавки. И пощупайте ткань, пощупайте, не стесняйтесь.

Мой отец несмело сжал в пальцах край подола платья, но ничего особенного не почувствовал.

– Сразу понятно, что это не натуральный шелк. Нет, ничего замечательного в этом платье нет. Надень я его и явись к кому-нибудь в гости, я бы выглядела как уличная девка. Оно жалкое. – Она отвернулась, потом, обернувшись через плечо, добавила: – А уж понюхать его я вам даже не предлагаю. Не сомневаюсь, вы можете себе представить, как оно пахнет.

На самом деле мой дед вовсе не представлял, как может пахнуть платье Бабетты. Он думал, что от платья пахнет сигаретами и апельсинами, но так ли это – не догадывался. Бабетта бросила на пол розовое полотенце и повернулась к моему деду, оставшись в комбинации и чулках.

– Наверное, вот так я выгляжу очень хорошо, – сказала она. – Правда, у меня нет большого зеркала, поэтому я не очень в этом уверена. Но если бы я сняла комбинацию и вы подошли бы ко мне близко-близко, вы бы увидели, что у меня полным-полно прыщиков, волосков и родимых пятен, – и вы бы, наверное, были очень разочарованы. Вы ведь никогда не видели голую женщину, да?

– Нет, видел, – сказал мой дед, и Бабетта посмотрела на него с нескрываемым удивлением.

– Не видели, – резко проговорила она. – Ни разу не видели.

– Видел. Уже три года моя двоюродная бабушка не может заботиться о себе. Я ее мою и переодеваю.

Бабетта поморщилась:

– Наверно, это противно. – Она подняла полотенце с пола и снова завернулась в него. – Наверно, она совсем ничего не соображает. Небось вся покрыта всякой гадостью.

– Я слежу, чтобы она была чистая, – возразил мой дед. – Я забочусь, чтобы она не…

– Нет-нет, – Бабетта протестующе подняла руки. – Я не могу это слушать, не надо. Меня стошнит, честное слово.

– Простите, – пробормотал мой дед. – Я не хотел…

– А вам не противно? Заниматься всем этим? – прервала его Бабетта.

– Нет, – честно ответил мой дед. – Думаю, это примерно так же, как если бы вы ухаживали за маленьким ребенком, вам так не кажется?

– Нет. Мне вовсе так не кажется. А правда, забавно, что мне показалось таким противным то, о чем вы мне только что сказали? В моей жизни полным-полно всякого такого, что вас бы просто шокировало, но я никак не думала, что вы сможете шокировать меня.

– Я вовсе не собирался вас шокировать, – извинился мой дед. – Я просто ответил на ваш вопрос.

– А вот я вам скажу кое-что шокирующее, – сказала Бабетта. – Когда я была маленькая и мы жили в Эльмире, с нами по соседству жил один старик. Старый-престарый, ветеран Гражданской войны. У него в бою руку раздробило. Руку ампутировали, но он не разрешил хирургу выбросить ее, представляете? Он ее сохранил, высушил на солнце и привез домой. Сувенирчик, так сказать. И хранил ее до самой смерти. Когда его внуки баловались, он гонял их по двору, пугая этой жуткой рукой, да еще и лупил их ей. А как-то раз он меня усадил рядом, взял эту руку и показал маленькую отметину в кости – в детстве он сломал эту руку. Ну как, противно?

– Нет, – признался мой дед. – Интересно. Я никогда не был знаком ни с кем, кто воевал в Гражданскую войну.

– А вот это и вправду забавно, – сказала Бабетта. – Потому что все, кому бы я эту историю ни рассказывала, были в шоке. А мне не было ни страшно, ни противно. Тогда почему же я не могу слушать про то, как вы моете свою старенькую бабусю?

– Не знаю, – пожал плечами мой дед. – Но только ваша история намного интереснее.

– Вот уж не думала, что мне от чего-то еще может стать противно, – призналась Бабетта. – Я вам еще одну историю расскажу. В городке, где я выросла, была церковь, и в этой церкви детям бесплатно раздавали мороженое, так мы этим мороженым так объедались, что нас начинало тошнить. Но как откажешься от такого лакомства? В общем, мы выходили из церкви, нас тошнило, а потом мы бежали, чтобы еще поесть мороженого. Вскоре к церкви сбегались собаки. Нас тошнило мороженым. А собаки его подъедали. Ну как? Противно?

– Нет, – улыбнулся мой дед. – Смешно.

– Я тоже так думаю. Мне и тогда так казалось, и теперь так кажется. – Бабетта немного помолчала. – И все-таки за последние годы я столько всякой дряни навидалась, что вас бы точно стошнило, если бы вы услышали. Я бы могла еще как вас шокировать. Я делала такие ужасные вещи, что не стала бы вам про них рассказывать, даже если бы вы меня умоляли.

– Я не стану вас умолять. Я ни о чем таком не хочу знать, – сказал мой дед, но потом, когда он ушел домой, ему вдруг отчаянно захотелось услышать о чем-нибудь именно таком.

– Да это и не важно. Мы об этом совсем не будем говорить. А вы забавный, честно. С вами я чувствую себя просто старой шлюхой. Знаете, среди певиц столько старых шлюх, и все они смотрят на молодых парней и говорят: «А ты забавный». Но с вами все так и есть. Большинству мужиков только дай принюхаться к прошлому девушки, и потом давай выкладывай все, как было. А вы только смотрите на меня, но я не привыкла, чтобы на меня вот так смотрели.

Мой дед покраснел.

– Извините, если вам показалось, что я на вас пялюсь, – сказал он.

– Если бы только на меня! Вы на всю комнату пялитесь. Готова об заклад побиться: вы запомнили каждую трещинку на этих стенах, столбики на спинке кровати и даже то, что у меня лежит на дне чемоданов.

– Нет.

– Да, запомнили. И меня вы все время запоминали. Даже не сомневаюсь.

Мой дед промолчал, потому что Бабетта, конечно, была совершенно права. Он молчал и нервно переступал с ноги на ногу – и вдруг резко ощутил, что ноги у него разные. Не в первый раз в жизни ему стало из-за этого не по себе, даже голова немного закружилась.

– Ну вот, я вас смутила, – сказала Бабетта. – Думаю, вас очень легко смутить, поэтому мне нечем гордиться. – Немного помедлив, она добавила: – Нет, теперь я точно верю, что вы художник, иначе бы вы так не таращились на меня и на все вокруг. Вы любитель посмотреть, а не послушать. Я права?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – ответил мой дед.

– Напойте мне хоть кусочек мелодии той песни, которую я пела сегодня. Скажите хоть строчку текста. Ну, давайте.

Мой дед поспешно задумался, но на ум ему приходил только голос человека, который спрашивал, который час. Он еще немного помолчал и сказал:

– Вы пели, кажется, про то, что вам грустно из-за того, что кто-то ушел. Мужчина, кажется… – У него сорвался голос. Затем он робко добавил: – Песня была очень красивая. Вы ее хорошо исполняли.

Бабетта расхохоталась:

– Я так и знала, что вы не слушали. Песня очень глупая. Дурацкая песня. А вот скажите: сколько пар танцевали позади меня?

– Четыре, – без малейших раздумий проговорил мой дед.

– А кто из девушек на сцене был самого маленького роста?

– Вы.

– А в оркестре сколько было музыкантов?

– Я никого не видел, кроме дирижера и контрабасиста – конечно, потому что он играл стоя.

– Ну да, ясно.

Бабетта пошла к умывальнику и несколько минут возилась там с туалетными принадлежностями. Потом она повернулась и, подойдя к моему деду, вытянула руку. Она нанесла несколько мазков помады на руку выше запястья. Оттенки помады едва заметно отличались один от другого. Затем Бабетта подкрасила губы помадой из тюбика, который держала в другой руке, и спросила:

– Какой цвет у меня сейчас на губах?

Мой дед опустил глаза и стал разглядывать руку Бабетты. Красные мазки на белой коже его неожиданно встревожили. Он немного помедлил, прежде чем ответить, потому что внимание его привлекло нечто другое – тонкая синеватая вена, тянувшаяся к сгибу локтя Бабетты. Затем он указал на второй мазок от запястья и сказал:

– Вот этот.

В глаза Бабетты он посмотрел только тогда, когда она опустила руку и заинтриговавшая его голубоватая вена скрылась из виду. Бабетта стояла, прижав вторую руку к губам, и смотрела на своего странного гостя такими большими и испуганными глазами, что моему деду показалось, что ее рука принадлежит не ей, а кому-то другому, кто готов ее обидеть, напасть на нее. Мой дед осторожно взял руку Бабетты и медленно опустил. Он посмотрел на ее губы и понял, что цвет определил верно. Не особенно задумываясь над тем, что делает, он приподнял ее подбородок, чтобы на ее лицо лучше падал свет, и стал разглядывать форму ее лба, носа, скул. Бабетта наблюдала за ним.

– Послушайте, – сказала она. – Если вы собираетесь меня поцеловать, просто…

Она умолкла. Мой дед убрал руку от подбородка Бабетты, снова взял ее за руку и стал внимательно изучать мазки помады на коже. Он смотрел на руку Бабетты очень долго, и в конце концов она не выдержала и начала стирать помаду уголком полотенца. Ей словно бы стало стыдно за то, что она сделала. Но мой дед смотрел не на помаду. Он смотрел на тонкую голубоватую вену, лежавшую, словно в колыбели, в сгибе руки Бабетты. Немного погодя он взял другую руку Бабетты и сравнил вены на одной и другой руке. Он очень нежно сжимал запястья Бабетты, но смотрел на ее руки так пристально, что она не выдержала этого взгляда и потянула руки к себе. Мой дед сразу же отпустил их.

Он подошел к переброшенному через трубу платью и еще раз присмотрелся к его слишком яркому зеленому цвету. Потом вернулся к Бабетте, чтобы снова разглядеть цвет ее волос. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ее волосам, но она перехватила его руку.

– Пожалуйста, – сказала она. – Хватит.

Мой дед ошеломленно заморгал, будто его только что разбудили или сообщили какую-то ужасную новость. Он обвел гримерную взглядом, будто хотел отыскать здесь еще кого-то, потом нахмурился и перевел взгляд на Бабетту.

– Вам следует знать, что есть правила поведения, – строго проговорила Бабетта. – Можно сказать какие-то слова, чтобы девушка не чувствовала, что ею пользуются.

Ее лицо было бесстрастным, но, взяв зеркальце на длинной ручке, она сжала его крепко, как теннисную ракетку или оружие.

Мой дед покраснел.

– Простите меня, – пробормотал он. – Я не хотел… Со мной порой такое случается… Бывает. Я вот так начинаю смотреть, приглядываться…

Бабетта прервала его резким, раздраженным взглядом. По ее лицу словно тень пробежала.

– Вы не должны так вести себя с людьми, – сказала она. Мой дед снова принялся извиняться, но она решительно покачала головой и сказала: – У вас получится очень хорошая картина, но мне она совсем не польстит. И это нормально, – добавила она, небрежно пожав плечами, – потому что я ее никогда не увижу.

– Простите, – проговорил мой дед, чувствуя себя совершенно чужим. Он словно бы снова оказался в коридоре за ее дверью, где стены были затянуты паутиной.

Бабетта снова пожала плечами, подняла руку и прикоснулась к рыжему локону, который благополучно лежал, где ему было положено. Мой дед молча смотрел на нее.

– Вы не думаете, что теперь вам лучше уйти? – наконец спросила Бабетта.

Мой дед, смущенный до последней степени, скованно кивнул и вышел. Он прошел по темному коридору и дорогу к выходу нашел сам. Ему не понадобился молодой билетер, который провел его к Бабетте. Билетер сразу же забыл о нем. Дождь прекратился. Плащ моего деда успел высохнуть в гримерной Бабетты, а он и забыл, что плащ был мокрым.

Когда мой дед вернулся домой, вдова с больными коленями была еще там. Она не спросила, где он был. Сказала только, что его двоюродная бабушка заснула в кресле и спит до сих пор.

– Я ей супа дала, – прошептала соседка, когда мой дед отпирал дверь.

– Спасибо, – сказал он. – Вы очень добры.

Мой дед тихо закрыл дверь и снял туфли. Стараясь не разбудить бабушку, он прошел через гостиную. В своей спальне он приступил к работе над самой первой важной картиной в своей жизни. Он покрыл несколько листов бумаги набросками. Он изобразил толпу зрителей в ночном клубе. Он рисовал их схематично, без лиц, и на каждом наброске оставлял посередине пустое место. Через несколько часов мой дед просмотрел плоды своего труда и остался очень недоволен собой. Все рисунки получились почти одинаковыми – темная, неподвижная аудитория и зияющая белизна на том месте, где должна была быть изображена певица. Но как приступить к ее изображению, мой дед не знал.

Он уткнулся лицом в рукав рубашки и закрыл глаза. Он стал вдыхать запах табака, которым пропиталась его рубашка, – сначала непроизвольно, а потом намеренно, словно осознавая, что чем глубже он вдохнет этот неприятный запах, тем сильнее отточит свое мастерство. Через некоторое время он открыл небольшой ящичек с масляными красками и начал смешивать их, пытаясь воспроизвести цвет платья Бабетты.

Хотя позже мой дед стал непревзойденным мастером цвета, в ту ночь он, молодой человек со скудным набором красок, был просто сражен стоящей перед ним задачей – вспомнить оттенок зеленого платья Бабетты. Он работал очень старательно, и несколько раз ему показалось, что он близок к успеху, но когда краска высыхала, эффект терялся, цвет тускнел. Мой дед был потрясен невозможностью быть выразительным.

Его стол был усеян обрывками бумаги, покрыт липкими пятнами неправильного зеленого цвета. Он снова просмотрел свои наброски и подумал о том, что говорила ему Бабетта. Она была права, сказав, что картина получится хорошей, но ошибалась, решив, что в ней не будет ничего лестного для нее. Мой дед прекрасно представлял себе фигуру, которая окажется на пустом пространстве, он был уверен в том, что героиня его картины будет выглядеть очень привлекательно. И все же он считал, что картина обречена остаться всего лишь слабым отражением зыбкого, фантастического момента. Эта работа не могла польстить ему. Каким несчастьем для него было осознавать это в его молодом возрасте.

Вдруг он услышал звук и положил на пол блокнот с набросками. Его двоюродная бабушка что-то говорила. «Давно ли она проснулась?» – подумал мой дед. Он пошел в гостиную и включил маленькую настольную лампу. Старушка медленно покачивалась в кресле, и он немого послушал, как она бормочет:

– Гортензия, Грейс, Анна, Флора, Сара… Состарившись, двоюродная бабушка моего деда как бы усохла. Но при свете настольной лампы, укутанная в темные пледы, обложенная вышитыми подушками, она выглядела если не крепкой, то довольно статной старухой. Мой дед сел у ее ног, будто ребенок, ожидающий, что ему расскажут сказку.

– Шиповник, Фейт, Цинния, Колокольчик, – проговорила старушка.

Мой дед опустил голову ей на колени, и она умолкла. Она положила руку ему на голову. Ее рука старчески подрагивала. Мой дед вскоре задремал – и очнулся от голоса старушки.

– Беби, – проговорила она.

Мой дед полуоткрыл глаза, не поднимая головы. Он не был уверен, точно ли услышал это слово или ему почудилось.

Но старушка стала повторять это слово вновь и вновь. Тихим, шелестящим голосом.

– Беби, беби, беби, – произносила она, а мой дед так устал, и ему, полусонному, казалось, что она без конца повторяет: «Бабетта». Он думал, что из всех девичьих имен и названий цветов его двоюродная бабушка в конце концов выбрала это одно, звонкое и мучительное, имя и теперь повторяет его снова и снова.

Он зажмурился. Но даже закрытые, его глаза болели. Словно кто-то заставил глаза моего деда увидеть себя шестидесятилетним, старым и умирающим, зовущим к себе дочерей и внучек. Он звал их и всех называл Бабеттами.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Гилберт «Законный брак»
Бали Элизабет Гилберт встретила разведенного бразильца Фелипе (Жозе Нуньеса). Целый год Фелипе и Гилберт поддерживали «междугородную...
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Гилберт Происхождение всех вещей Элизабет Гилберт Происхождение всех вещей Что есть
И тут же – почти немедленно – вокруг нее стали формироваться самые разные мнения
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Гилберт Последний романтик «Гилберт «Последний романтик»,...
Он называл свой дом Черепашьим островом – в честь индейской легенды о Сотворении мира, согласно которой большая черепаха носит на...
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Гилберт Происхождение всех вещей Чтоестьжизнь, мы не знаем....
И тут же — почти немедленно — вокруг нее стали формироваться самые разные мнения
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЛюдмила Григорьевна Бояджиева
Самая тонкая, самая нежная, самая ранимая и самая жесткая женщина во всей мировой истории — это Марина Цветаева. Гениальный ребенок...
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconПредисловие Что это за книга, или Загадка сто девятой бусины
К тридцати годам у Элизабет Гилберт было все, чего может желать современная, образованная, амбициозная женщина – муж, загородный...
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Костелло «Дж. М. Кутзее. Элизабет Костелло: Роман»
Но, как это всегда бывает, только наедине с собой, Элизабет Костелло может быть абсолютно откровенной. Именно в такие моменты, обозревая...
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconНайт Э. Лесси
Конечно же Лесси. Самая знаменитая, самая верная, самая добрая собака возвращается! Книга1, телесериал и только что вышедший фильм2...
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Франкенштейн «Воспоминания Элизабет Франкенштейн»
Впервые на русском – новый роман автора знаменитого конспирологического триллера «Киномания»!
Элизабет Гилберт «Самая лучшая жена» iconЭлизабет Франкенштейн «Воспоминания Элизабет Франкенштейн»
Впервые на русском – новый роман автора знаменитого конспирологического триллера «Киномания»!
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница