Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше


НазваниеAnnotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше
Дата публикации12.08.2013
Размер2.8 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Астрономия > Документы
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма — и, похоже, знает о тебе больше, чем близкая подруга или возлюбленный? Ты будешь подозревать всех. Ты не сможешь доверять ни одному мужчине, ведь кто-то из них — убийца! Но ты готова сражаться за свою жизнь! * * * Никки Френч Часть 1Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Часть 2Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Часть 3Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 Глава 17 Глава 18 Глава 19 Глава 20 Глава 21 Глава 22 Глава 23 Глава 24 notes1 2 * * * Никки Френч На грани Посвящается Кэти и Крису «Beneath the Skin» 2000, перевод У. Сапциной Летом их тела ловят зной. Жара просачивается сквозь поры обнаженной плоти, слепящий свет проникает во тьму, и я представляю, как он кругами расходится внутри, будоражит их. Темная сияющая влага под кожей. Они снимают одежду, плотные, глухие слои ткани, которые носили зимой, и позволяют солнцу касаться их рук и затылка. Лучи стекают между грудей, и они запрокидывают головы, подставляя солнцу лица. Они жмурятся и открывают накрашенные и ненакрашенные рты. Зной пульсирует на тротуарах, по которым они шагают, показывая голые ноги; легкие юбки трепещут в такт шагам. Женщины. Летом я наблюдаю за ними, вдыхаю их запах и запоминаю их. Они поглядывают на свои отражения в витринах, втягивают животы, распрямляют плечи, а я смотрю на них. Я наблюдаю, как они разглядывают себя. Вижу их, когда они уверены, что их никто не видит. Рыжая в апельсиновом сарафане. Лямка на плече перекручена. Мелкие веснушки на носу, крупная — на ключице. Лифчик отсутствует. При ходьбе помахивает бледными нежными руками, соски проступают под туго натянутым ситцем сарафана. Грудь мелковата. Острые косточки бедер. Носит сандалии на плоской подошве. Второй палец на ноге длиннее большого. Грязновато-зеленые глаза, оттенка ила на дне реки. Блеклые ресницы, слишком часто моргает. Тонкие губы, в углах остались следы помады. Разморенная, она сутулится, поднимает руку, чтобы вытереть пот со лба. Во впадине подмышки рыжая щетина, скорее всего недельной давности. Ноги тоже колючие, наверное, на ощупь — как влажный наждак. Кожа покрыта красными пятнами, волосы липнут ко лбу. Эта ненавидит победительницу-жару. Еще одна — грудастая, с рыхлым животиком и шапкой темных волос Можно подумать, что она сильнее страдает от жары, с ее-то весом, этакая гора плоти. Но она преспокойно впускает в себя солнце, не сопротивляясь ему. Я вижу, как она подставляет ему свое крупное мягкое тело. Под мышками на зеленой тенниске круглые пятна пота, струйки текут по шее, вдоль густых прямых прядей волос. Темные волоски на руках блестят от испарины, сильные ноги обуты в закрытые туфли. Волосы под мышками тоже густые — мне известно, какое у нее тело под одеждой. На верхней губе темные усики, рот алый, мясистый, как перезрелая слива. Жует булочку, завернутую в темный пергамент с сальными пятнами, запускает белые зубы в сочную хлебную мякоть. К верхней губе прилипло помидорное семечко, жир стекает по подбородку, но она и не думает вытирать его. Юбка застряла между ягодиц и слегка задралась. В жару женщины отвратительны. Одни высыхают, как насекомые в пустыне. Сухие морщины на лицах, на губах, веером вокруг уголков глаз. Солнце высасывает из них весь сок. Особенно из старух, которые пытаются спрятать морщинистые руки под длинными рукавами, а лица — под полями шляп. Другие тухнут и гниют, кожа едва сдерживает разлагающуюся плоть. Когда они проходят мимо, я слышу, как они смердят. Сквозь запахи дезодорантов, мыла и духов, которые они наносят на запястья и мочки ушей, я различаю вонь перезрелости и распада. Зато третьи распускаются, как цветы под солнцем: чистые, свежие, гладкокожие, с шелковистыми, зачесанными назад волосами или длинными прядями, спадающими вдоль щек. Я сижу на скамье в парке и смотрю, как они проходят мимо, по одиночке и стайками, как их разгоряченные ступни утопают в пожухлой траве. На их телах играет солнечный свет. На черноволосой желтое платье, кожа лоснится на солнце, волосы густые и жирные. Проходя мимо, она смеется; этот рокочущий звук исходит откуда-то из потайного уголка в глубине сильного тела. Я замечаю тенистые места: подмышечную впадину, ямочку под коленом, ложбинку между грудей. Все подробности, которые принято скрывать. Они думают, что их никто не замечает. Порой мне удается разглядеть их белье. У женщины в белой рубашке без рукавов бретелька лифчика то и дело сползает с плеча. Бретелька сероватая, застиранная. Рубашку она надела чистую, а про лифчик и не вспомнила. Решила, что никто ничего не заметит. Но я замечаю такие детали. Край комбинации под подолом юбки. Облупившийся лак на ногтях. Припудренный прыщ. Пуговицу другого оттенка. Пятно, грязь на воротнике. Слишком тесное кольцо, врезавшееся в палец. Они проходят мимо. Я слежу за ними в окно, когда они думают, что вокруг никого нет. Ту, что сейчас дремлет, я видел в кухне ее квартиры на тихой улочке, где я иногда бываю. Ее голова неловко запрокинута, еще минута — и она вздрогнет и проснется, не понимая, где это она, губы обмякли, рот приоткрылся. На щеке блестит тонкая ниточка слюны, будто слюдяной след улитки. Садится в машину, платье взбил ветер, промелькнуло белье. Бедра в мелких ямочках. Засос под тщательно повязанным шарфиком. Беременная, сквозь тонкую ткань платья просматривается пупок. Молодая мамаша с пятнами молока на блузке и следами отрыжки на плече, где к нему прижимает голову ребенок. Улыбка, обнажающая опухшие, оседающие десны; отколовшийся передний зуб; фарфоровая коронка. Темные корни в проборе белокурых волос, успевших отрасти. Толстые желтоватые ногти на ногах, выдающие возраст. Первые признаки варикозных вен на белых голенях, словно лиловые червяки под кожей. Они валяются на траве в парке, под палящим солнцем. Сидят возле пабов, слизывая с губ пивную пену. Иногда я оказываюсь среди них в вагоне подземки, сдавленный жаркой плотью в застоялом воздухе. Сижу рядом, слегка касаясь ногой чужого бедра. Открываю им двери, вхожу следом в прохладные библиотеки, галереи, магазины, изучаю их походку, манеру поворачивать голову или закладывать пряди волос за уши. То, как они улыбаются и отводят глаза. Порой они не отворачиваются. Лето в большом городе простоит еще несколько недель. Часть 1 Зоя Глава 1 Я не прославилась бы, если бы не арбуз. А арбуз не купила бы, если бы не жара. Поэтому начну с жары. Стояла жара. Но вы, наверное, не так поняли меня. Скорее всего вам представилось средиземноморское побережье, пустынные пляжи, коктейли в высоких бокалах, украшенные разноцветными бумажными зонтиками. Ничего подобного. Эта жара была похожа на громадную, старую, жирную, зловонную, шелудивую, косматую, грязную издыхающую псину, которая обосновалась в Лондоне в начале июня и уже три кошмарных недели не двигалась с места. Жара только усиливалась, становясь все противнее, небо день ото дня меняло цвет с голубого на дикую индустриальную мешанину желтого и серого. Холлоуэй-роуд превратилась в исполинскую клоаку, выхлопные газы держались на уровне тротуаров, придавленные сверху какими-то еще более вредными загрязняющими веществами. Мы, пешеходы, кашляли друг на друга, как ищейки, сунувшие нос в табачную лавку. В начале июня было даже приятно переодеться в легкое платье и подставить кожу солнцу. Но к концу каждого дня мои платья пропитывались потом и покрывались пылью, мыть голову над раковиной приходилось каждое утро. Как правило, книги для чтения в классе я выбираю в соответствии с фашистскими тоталитарными принципами, навязанными правительством, но в это утро я вдруг взбунтовалась и начала читать детям сказку про Братца Кролика, которую откопала в коробке с потрепанными детскими книжками, приводя в порядок отцовскую квартиру. Я долго перебирала старые школьные табели, письма, написанные еще до моего рождения, безвкусные фарфоровые фигурки, при виде которых на меня нахлынули сентиментальные воспоминания. Все книги я сохранила, думая, что когда-нибудь у меня будут свои дети. Тогда и я буду читать им книжки, которые читала мне мама, прежде чем умереть и предоставить отцу каждый вечер укладывать меня в постель. С тех пор я лишилась ежевечернего чтения вслух, и в моей памяти оно осталось как что-то бесконечно драгоценное и чудесное. И теперь, когда я читаю вслух детям, мне кажется, что я превращаюсь в мягкое, затуманенное подобие собственной матери и что ребенок, которому я читаю, — это тоже я. Мне хотелось бы написать, что класс заворожил этот старомодный образчик детской литературы. И вправду, пока я читала, дети реже, чем обычно, хныкали, ковыряли в носу, глазели в потолок и толкались. Но самое главное, потом, когда я стала расспрашивать их о сказке, выяснилось, что никто не знает, что такое арбуз. Я нарисовала арбуз на доске красным и зеленым мелом. Арбуз — настолько простая штука, что нарисовать его могу даже я. Раз — и готово. Я пообещала детям, если они будут хорошо себя вести — и почти целый час они пугали меня непривычно примерным поведением, — в следующий раз принести им арбуз. По пути домой я вышла из автобуса на одну остановку раньше, не доезжая Севен-Систерз-роуд. Идти предстояло через рынок. У первого же прилавка, заваленного фруктами, я купила фунт медово-золотистой черешни и жадно съела ее. Ягоды были кисловатыми, сочными, освежающими, они напомнили мне о родительском доме, о том, как приятно сидеть в тени деревьев на закате. Был шестой час, на улицах уже начинали возникать пробки. Выхлопные газы жарко обдавали лицо, но почему-то меня это только смешило. Как всегда, мне пришлось почти продираться сквозь толпу, но все в этой толпе были настроены добродушно. И ярко одеты. Мой личный счетчик клаустрофобии показывал не обычные одиннадцать, а приятные шесть или семь баллов. Я купила арбуз размером с баскетбольный мяч и весом с шар для боулинга. Его пришлось упаковать в четыре плотных пакета, но даже в таком виде нести его под мышкой было неудобно. С опаской я перекинула пакет с арбузом через плечо, пошатнувшись при этом и чуть не вылетев на проезжую часть, и потащила к себе, как мешок с углем. До квартиры оставалось всего сотни три ярдов. Пожалуй, справлюсь. Пока я переходила через Севен-Систерз-роуд и сворачивала на Холлоуэй-роуд, все прохожие глазели на меня. Бог знает, что они думали при виде скудно одетой молодой блондинки, согнувшейся в три погибели под тяжестью пакета — судя по всему, нагруженного железной рудой. Тут все и случилось. Что я при этом почувствовала? Что-то пронеслось мимо, задело и осталось в прошлом. Точную последовательность событий я восстановила только после того, как мысленно воспроизвела их, рассказала о них другим людям и выслушала их рассказы. Навстречу мне по улице ехал автобус. Он почти поравнялся со мной, когда какой-то человек вдруг спрыгнул с задней площадки. Автобус несся так быстро, как только способен нестись общественный транспорт по Холлоуэй-роуд в час пик. Даже лондонцы не выскакивают из автобусов на полном ходу, поэтому в первый момент мне показалось, что неизвестный просто неосторожно перебегает через улицу за автобусом. Но он с такой силой впечатал подошвы в тротуар и так пошатнулся, что я поняла: он выскочил из автобуса. А потом я заметила, что к нему каким-то ремешком привязан второй человек. Женщина — старше незнакомца, но еще не пожилая. Она не удержалась на ногах, неловко рухнула и покатилась по асфальту. Я видела ее нелепо взметнувшиеся в воздух ноги, слышала, как она грохнулась об урну, как с глухим стуком ударилась головой о тротуар. Мужчине удалось вырваться. В руках он держал сумочку. Сумочку упавшей женщины. Обеими руками он прижимал ее к груди. Кто-то закричал, и неизвестный во весь опор понесся прочь. На лице у него застыла странная, натянутая улыбка, глаза казались стеклянными. Он мчался прямо на меня, поэтому я отскочила. Но я не просто посторонилась. Пакет с арбузом соскользнул с моего плеча, я слегка откинулась назад и взмахнула им. Мне пришлось откинуться, иначе пакет упал бы мне за спину и я вместе с ним. Если бы пакет описал полный круг, я тоже потеряла бы равновесие. Но к счастью, полет пакета прервался: арбуз с размаху ударил неизвестного прямо в живот. Кстати, о точке касания: играя в лапту в начальной школе, я била по мячу так, что он чаще всего ударялся о ребро биты и отскакивал в непредсказуемом направлении. Но иногда точка касания мяча оказывалась настолько удачной, что для удара почти не требовалась сила — мяч летел сам. Такая же точка касания есть и у крикетной биты, только называется она «яблочком». И у теннисных ракеток. И у бейсбольных бит. Так вот, мой арбуз угодил этому охотнику за сумочками в самое выгодное для удара место, находясь в верхней точке траектории. Из легких незнакомца со свистом вырвался воздух, и он осел на тротуар так, словно под одеждой не было тела, сложился, как на шарнирах, а не рухнул навзничь, будто поваленное дерево. Сложился, как высотное здание, под фундамент которого заложили взрывчатку, — только что оно стояло на месте и вот уже исчезло в облаке пыли и щебня. Я не знала, что буду делать, если он очухается и бросится на меня. Арбуз был одноразовым оружием. Но прийти в себя вор не успел. К тому времени как он попытался сесть, нас уже окружила толпа. Больше я не видела этого человека, потому что вспомнила про его жертву. Ко мне подходили, что-то спрашивали, но я не слушала. От возбуждения у меня кружилась голова, хотелось смеяться и болтать без умолку. Но при виде женщины мне стало не до смеха. Скорчившись, она неподвижно лежала на тротуаре лицом вниз. На асфальте застыла лужица густой темной крови. Если бы не редкие подергивания ноги, я решила бы, что женщина мертва. Незнакомка была элегантно одета в деловой костюм с довольно короткой серой юбкой. Я вдруг представила себе, как сегодня утром она завтракала и собиралась на работу, а потом направлялась домой, строя планы на вечер и предвкушая отдых — до тех пор, пока неожиданное событие не изменило ее жизнь. Почему она просто не выпустила из рук злополучную сумку? Наверное, зацепился ремешок. Людям, обступившим незнакомку, явно было неловко. Всем нам хотелось, чтобы какое-нибудь официальное лицо — врач, полицейский или другой человек в форме — выступило вперед, взяло на себя ответственность и дальше все пошло бы по накатанной колее. Но из толпы никто не выходил. — Здесь, случайно, нет врачей? — спросила стоящая рядом со мной женщина. Черт! Я же окончила двухдневные курсы оказания первой помощи, когда готовилась в учителя! Я вышла вперед и опустилась на колени рядом с пострадавшей. Толпа за моей спиной облегченно оживилась. Я прекрасно помнила, как следует давать лекарства двухлетним малышам, но к данному случаю могла применить только одно правило: «Если сомневаешься — ничего не предпринимай». Женщина до сих пор не пришла в себя. Изо рта у нее вытекло довольно много крови. В голове у меня всплыли слова «выведение из обморока». Стараясь действовать как можно осторожнее, я повернула ее лицом к себе. Толпа за спиной заахала и заойкала. — Кто-нибудь вызвал «скорую»? — спросила я. — Я вызвал, по мобильнику, — откликнулся кто-то. Глубоко вздохнув, я полезла двумя пальцами в рот незнакомке, только теперь заметив, что у нее ярко-рыжие волосы и очень бледная кожа. Женщина оказалась моложе, чем на первый взгляд; пожалуй, она была даже красива. Интересно, какие у нее глаза? Наверное, зеленые: зеленые глаза и рыжие волосы — обычное сочетание. Я выгребла изо рта незнакомки загустевшую кровь, посмотрела на свою испачканную ладонь и увидела зуб или обломок зуба. Женщина глухо застонала. Потом закашлялась. Уже неплохо. Совсем рядом оглушительно завыла сирена. Я подняла голову. Меня оттеснил в сторону человек в форме. Слава Богу! Левой рукой я выудила из кармана платок и тщательно стерла с пальцев кровь и слюну. Мой арбуз! Где же арбуз? Я двинулась на поиски. Охотник за сумочками уже сидел, на него сверху вниз смотрели двое полицейских, мужчина и женщина. Рядом валялся мой голубой пакет. — Пакет мой, — сообщила я. — Я выронила его. — Это она! — выпалил кто-то. — Она его остановила. — Не просто остановила, а нокаутировала, — поправил другой голос, и кто-то из женщин засмеялся. Грабитель уставился на меня — не мстительно, как я ожидала, а озадаченно. — Это правда? — с оттенком недоверия в голосе спросил полицейский. — Да, — устало подтвердила я. — Но мне пора. Меня остановил офицер полиции: — Вам придется ответить на несколько вопросов, уважаемая. — Что вы хотите узнать? Он вынул блокнот. — Для начала — вашу фамилию и адрес. Забавно, но только теперь я поняла, что нахожусь в состоянии шока. Фамилию я все-таки вспомнила, хоть и с трудом. Но адрес вылетел у меня из головы, хотя квартира принадлежала мне и я прожила в ней уже восемнадцать месяцев. Пришлось достать из кармана ежедневник и прочесть полицейскому адрес. У меня так дрожали руки, что строчки прыгали перед глазами. Должно быть, меня приняли за помешанную. Глава 2 Я дошла по списку в журнале до буквы "Э": Деймиан Эверетт, тощий мальчишка в огромных очках, обмотанных скотчем, с грязными ушами, слюнявым ртом и вечными ссадинами на коленках — на игровой площадке дети то и дело толкали его. — Здесь, мисс... — прошептал он, но тут в класс заглянула Полин Дуглас. — На два слова, Зоя, — попросила она. Я поднялась, суетливо оправила платье и вышла. По коридору носились приятные сквозняки, но я заметила, что на тщательно напудренном лице Полин проступила испарина, а седеющие волосы на висках влажно поблескивают. — Мне звонили из «Газетт». — Откуда? — Из местной газеты. Хотят взять у тебя интервью, расспросить о твоем подвиге. — О чем?.. А, ясно. Но я... — Они еще говорили что-то про арбуз. — Понимаете, дело в том, что... — Вместе с журналистом приедет фотограф. Тише! — Последнее относилось к детям, с любопытством обступившим нас. — Извините за беспокойство. Просто отошлите их обратно. — Ни за что, — твердо заявила Полин. — Я предложила им подъехать без четверти одиннадцать, к большой перемене. — А стоило ли? — усомнилась я. — Зачем упускать отличную рекламу? — Она заглянула в класс поверх моего плеча. — Это он? Я оглянулась на большой полосатый арбуз, с невинным видом возлежащий на полке за моей спиной. — Он самый. — Ни за что бы не подумала, что ты такая сильная. Ладно, до встречи. Я вернулась в класс и снова уткнулась в журнал. — Так на чем мы остановились?.. Да. Кадиджа. — Здесь, мисс. * * * Журналист оказался мужчиной средних лет, толстеньким коротышкой с пучками волос, торчащими из ноздрей и из-под воротника рубашки. Его фамилию я не разобрала, и от этого мне было неловко — он-то знал мои имя и фамилию. Кажется, его звали Боб. От жары его лицо приобрело багровый оттенок, под мышками расплылись громадные пятна пота. Он стенографировал наш разговор в потрепанном блокноте, ручка так и скользила, зажатая в его мясистом кулаке. А фотографу, сопровождавшему его, было лет семнадцать: темный ежик, серьга в ухе, настолько тугие джинсы, что я опасалась, как бы они не треснули, когда он присаживался с фотоаппаратом на четвереньки. Боб донимал меня вопросами, а фотограф тем временем блуждал по классу, смотрел на меня сквозь объектив с разных точек. Перед их приездом я успела причесаться и слегка подкраситься — по настоянию Луизы, которая вытолкала меня в учительскую раздевалку и сама взялась за расческу. Теперь я уже жалела о том, что не приняла ее советы всерьез. Я сидела в старом платье цвета сливок, с измятым подолом. В присутствии журналиста и фотографа я ощущала неловкость. — О чем вы думали перед тем, как решили сбить его с ног? — Я просто сбила его. Не задумываясь. — И вам не было страшно? — Нет. Испугаться я не успела. Журналист торопливо выводил в блокноте закорючки. Мне все казалось, что он ждет от меня гораздо более глубоких и остроумных ответов. — Откуда вы родом? Аратюнян — странная фамилия для блондинки. — Из деревни под Шеффилдом. — Значит, в Лондоне вы недавно. — Дожидаться подтверждения он не стал. — И вы работаете с дошкольниками? — Точнее, с учащимися нулевого класса. — Сколько вам лет? — Двадцать три. — Хм-м... — Он обвел меня задумчивым взглядом, словно оценивал ничем не примечательную свиноматку на сельскохозяйственном аукционе. — Сколько вы весите? — Что?.. Примерно семь с половиной стоунов[1]. — Семь стоунов? — Он ухмыльнулся. — Невероятно. А преступник был здоровый малый. — Он пососал ручку. — Вы согласны, что общество изменилось бы к лучшему, если бы в нем было больше таких людей, как вы? — Не знаю... — растерянно промямлила я, подыскивая уместный ответ. — А если бы у меня под рукой не оказалось арбуза? Или если бы я промахнулась? Зоя Аратюнян, выступающая от имени бессловесной молодежи. Боб нахмурился, даже не пытаясь записать мой ответ. — Как вы себя чувствуете в роли героини? До этого момента все шло неплохо, но теперь я ощутила легкое раздражение. Конечно, облечь его в хоть сколько-нибудь разумные слова я не смогла. — Так вышло, — пожала плечами я. — Героиней я себя не считаю. Вы, случайно, не знаете, что с той женщиной? — Все в порядке, если не считать пары сломанных ребер и зубов. — Надо снять ее с арбузом, — вмешался мальчишка-фотограф. Боб кивнул: — Да, так будет лучше. Он снял арбуз с полки, пошатнувшись от тяжести. — Увесистый, — заметил он, кладя арбуз мне на колени. — Неудивительно, что вы сбили его с ног. Смотрите на меня, подбородок выше. Улыбочку, дорогая! Ну, еще разок. Отлично. Я улыбалась до тех пор, пока улыбка не стала заученной. В класс заглядывала усмехающаяся Луиза. Меня так и подмывало расхохотаться. Потом фотографу вздумалось снять меня с арбузом и детьми. Я попыталась притвориться чопорной викторианской классной дамой, но выяснилось, что Полин уже дала согласие на такой снимок. Арбуз фотограф предложил разрезать. Он оказался сочным, с густо-розовой мякотью, чуть более светлой у корки, с лакированными черными семечками и травянистым свежим ароматом. Я разрезала его на тридцать две дольки: по одной каждому из детей и одну для меня. Они обступили меня на расплавленной от жары бетонной игровой площадке, держа свои ломти арбуза и улыбаясь в объектив. — А теперь — все вместе! Раз, два, три — чи-из! * * * Местная газета вышла в пятницу. Всю первую полосу заняла огромная фотография — я, дети и куски арбуза. «Мисс Героиня и тот самый арбуз». Снимок был далеко не безупречным. Дэрил ковырял в носу, Роуз заправила юбку в трусики, а в остальном все получилось неплохо. Полин осталась довольна. Она повесила вырезку из газеты на доску объявлений в вестибюле, где ее вскоре захватали дети, а потом сообщила мне, что по поводу статьи звонили из солидной газеты. По своей инициативе Полин назначила интервью и еще один сеанс фотосъемки на обеденный перерыв. Собрание учителей я могу пропустить — конечно, если я не против интервью. Она уже поручила своей секретарше купить еще один арбуз. * * * Я подумала, что этому надо положить конец. Самостоятельное и бесконтрольное продолжение этой истории меня ошеломило. На следующий день я едва узнала себя в женщине на одном из разворотов «Дейли мейл» — отягощенной громадным арбузом и придавленной сверху броским заголовком. Эта женщина с осторожной улыбкой и светлыми волосами, аккуратно заложенными за уши, не была похожа на меня внешне и изъяснялась не так, как я. Неужели все новости в этом мире — вымысел? На следующей странице, в самом низу, была помещена крохотная заметочка о том, что в Кашмире с моста рухнул автобус, почти все пассажиры погибли. Наверное, если бы не двадцатитрехлетняя учительница-англичанка, места для статьи о трагедии в Кашмире осталось бы гораздо больше. — Ерунда, — заявил Фред, когда я поделилась с ним этими мыслями вечером, поедая подмокшие чипсы с уксусным соусом после кино, в котором обладатели чудовищных бицепсов с оглушительным треском крушили друг другу челюсти. — Не прибедняйся. Ты совершила геройский поступок — всего за долю секунды решила, как быть. — Он взял меня за подбородок худой мозолистой ладонью. Мне показалось, что он видит не меня, а женщину с фотографии, с приклеенной улыбкой. Фред поцеловал меня. — Одни люди спасают других, бросаясь животом на гранату, а ты метнула арбуз. Вот и вся разница. Пойдем к тебе? Еще не очень поздно. — У меня целая гора письменных работ. — Я ненадолго. Он швырнул остатки чипсов в переполненную урну, обошел собачью кучу на тротуаре и обнял меня за плечо длинной рукой. Исходящий от Фреда запах сигарет и сена перебивал вонь выхлопных газов и прогорклого масла из забегаловок, торгующих кебабами и чипсами. Он высоко закатал рукава рубашки, его предплечья были загорелыми и исцарапанными. Светлые волосы падали на глаза. В этот душный вечер в большом городе от Фреда веяло прохладой. Я не устояла. * * * Фред — мой новый парень, а может, и не просто парень. В отношениях мы достигли идеальной стадии. Трудности и смущение первого периода, когда чувствуешь себя комиком перед неподатливой аудиторией, скупой на смех и аплодисменты, мы уже миновали. Впрочем, смеха я и не добивалась. Но те времена, когда слоняешься по квартире, не обращая внимания на партнера, еще даже не маячили у нас на горизонте. Почти весь год Фред проработал садовником, стал жилистым и сильным. Было видно, как при движениях мышцы перекатываются у него под кожей. Его руки, шея и лицо покрылись густым загаром, а грудь и живот сохранили молочную белизну. Мы еще не дошли до того, чтобы аккуратно и методично снимать одежду и тщательно развешивать ее на стульях. К тому времени как мы добрались до моей квартиры — а она всегда оставалась только моей, — нами уже овладело нетерпение, перед которым отступило на второй план все остальное. Иногда днем в классе, когда дети капризничали, а мне нездоровилось от жары, я вспоминала про Фреда, про предстоящий вечер и сразу ощущала прилив энтузиазма. Потом мы закурили, лежа в моей тесной спальне и слушая музыку и гудки за окном на улице. Кто-то заорал: «Тварь, сука, я тебе покажу!» По тротуару прогрохотали подошвы, вскрикнула женщина. Ко всему этому я более-менее привыкла. И уже не просыпалась по ночам от топота и визга. Фред включил лампу на тумбочке, осветив унылую, убогую неприглядность квартирки. Как меня угораздило купить ее? Сумею ли я теперь сбыть ее с рук? Даже если я приведу ее в порядок — выброшу застиранные оранжевые шторы, оставленные бывшим владельцем, прикрою ковром вытертый паркет, оклею обоями бежевые стенные панели, покрашу оконные рамы, повешу на стены зеркала и картины, — никакой, даже самый продуманный дизайн не замаскирует тесноту и мрачность этой дыры. Из одной и без того крохотной квартиры кто-то предприимчивый выкроил целых две. Окно в комнате, гордо именуемой гостиной, разделяла пополам перегородка, через которую я часто слышала, как сосед осыпает кого-то бранью. В порыве горя и тоски, подгоняемая отчаянным желанием иметь хоть какой-нибудь дом, я потратила на эту халупу все деньги, оставленные мне отцом. Здесь я так и не прижилась, просто застряла, когда цены на недвижимость взлетели до небес. В жару мне приходилось каждый день мыть окна, и все-таки к вечеру они покрывались жирной копотью. — Я заварю нам чаю. — Молока нет. — А пива? — с надеждой спросил Фред. — Тоже нет. — Что же у тебя есть? — Кажется, хлопья. — Что толку? Молока-то нет. Это было скорее утверждение, чем вопрос, ответа на который от меня ждут. Фред деловито принялся натягивать брюки. Я уже знала, что будет дальше: он чмокнет меня в щеку и уйдет. Визит закончен. — Чтобы пожевать, сойдет, — вяло отозвалась я. — Просто похрустеть. Почему-то я все время думала об ограбленной женщине, вспоминала, как летело по воздуху ее тело — точно сломанная кукла, выброшенная из окна. — Завтра, — напомнил он. — Ага. — С друзьями. — Само собой. Я села на постели, глядя на гору непроверенных письменных работ. — Спокойной ночи. Вот тебе сегодняшняя почта. Сверху лежал счет, который я просмотрела мельком и отложила его на тумбочку, к другим счетам. Под ним обнаружился конверт, надписанный крупным, размашистым почерком. "Уважаемая мисс Аратюнян, судя по фамилии, вы иностранка, хотя на фотографиях похожи на англичанку. Разумеется, я не расист, у меня много друзей среди таких людей, как вы, но..." Я отложила письмо и потерла виски. Дерьмо. Псих. Только этого мне не хватало. Глава 3 Меня разбудил звонок в дверь. Сначала я решила, что это розыгрыш или что какой-нибудь выпивоха перепутал дверь подъезда с входом в паб. Раздвинув шторы в гостиной, я прижалась лицом к стеклу, пытаясь разглядеть стоящего у двери, но так ничего и не увидела. Я посмотрела на часы. Восьмой час. В такую рань ко мне никто не заходит. Чтобы не одеваться, я набросила ярко-желтый нейлоновый плащ и спустилась к двери. Дверь я приоткрыла опасливо, выглядывая в узкую щелку. Подъезд выходил на Холлоуэй-роуд, и мне вовсе не хотелось создавать аварийные ситуации, выскакивая на порог прямо из-под одеяла. При виде почтальона у меня упало сердце: когда почту отдают тебе прямо в руки, обычно это не предвещает ничего хорошего. Чаще всего приходится расписываться, подтверждая, что получил гигантский счет и последнее требование уплатить по нему под угрозой отключения телефона. Но как ни странно, почтальон улыбался. За его спиной начинался новый день, обещающий жару. Этого почтальона я видела впервые и не знала, новичок он или нет. На нем были симпатичные синие саржевые шорты и отутюженная голубая рубашка с коротким рукавом — очевидно, официальная, но довольно-таки щегольская летняя форма. В этом немолодом служащем было что-то от «Спасателей Малибу». Я стояла на пороге, с интересом разглядывая его, а он с таким же любопытством смотрел на меня. Спохватившись, я вспомнила, что плащ у меня куцый, полупрозрачный, к тому же не застегнут. Я плотно закуталась в него, совершив еще одну ошибку. Происходящее начинало напоминать сцену из низкопробных комедий начала 70-х, которые крутят по ТВ в пятницу поздно ночью. Порнушку для невзыскательных зрителей. — Квартира С? — спросил почтальон. — Да. — Вам почта, — сообщил он. — В ящик она бы не влезла. И верно. «Почтой» оказались десятки разнокалиберных конвертов, связанных в пачки эластичной лентой. Это что, шутка? Чтобы одной рукой взять кипы конвертов под мышку, второй продолжая придерживать полы плаща, понадобился замысловатый маневр. — Празднуете день рождения? — Почтальон подмигнул. — Нет, — ответила я и голой ногой захлопнула дверь. Поднявшись к себе, я сгрузила почту на большой стол в гостиной. Из беспорядочной кучи я выбрала элегантный сиреневый конверт, уже зная, что найду внутри. Иметь прадеда или прапрадеда, сотню лет назад эмигрировавшего из Армении с одним рецептом йогурта в кармане, плохо прежде всего тем, что твой адрес очень просто найти в справочнике. И чего он не сменил фамилию по примеру других иммигрантов? Я прочла письмо. "Уважаемая Зоя Аратюнян, сегодня я прочла в утренней газете о вашем героическом поступке. Прежде всего позвольте выразить восхищение отвагой, которую вы проявили, останавливая преступника. Если разрешите еще немного злоупотребить вашим терпением..." Я дочитала до конца всю страницу, потом вторую и третью. Всего их было пять. Некая миссис Дженет Иглтон исписала их зелеными чернилами. Это письмо я приберегла напоследок. Вторым я вскрыла ничем не примечательный конверт. "Дорогая Зоя, поздравляю! Вы совершили настоящий подвиг, и будь в Лондоне побольше таких людей, как вы, жить в нашем городе было бы гораздо приятнее. На фотографии в газете вы очень симпатичная, поэтому я и пишу вам. Меня зовут Джеймс Гантер, мне двадцать пять лет, я вполне прилично выгляжу, но почему-то никак не могу найти хорошую девушку, свою родственную душу..." Я свернула письмо и положила его поверх письма миссис Иглтон. Следующее послание, больше напоминало бандероль. Я скрыла его. В конверте обнаружилась пачка бумаг — наполовину сложенная, наполовину скатанная в рулон. Я увидела какие-то схемы, стрелки, столбцы списков. Но судя по первой странице, и это письмо предназначалось мне. "Уважаемая мисс Аратюнян! (Любопытная фамилия. Может быть, вы зороастрийка? Сообщите мне на абонентский ящик (внизу). К этому вопросу (о зороастризме) я вернусь позже). Вы защищены от сил тьмы. Но как вам известно, существуют и другие силы, сопротивляться которым не так-то просто. Знаете ли вы, что такое провозвестник? Если да, пропустите следующий абзац и продолжайте читать с того места, которое я ради вашего удобства пометил звездочкой. Привожу здесь в целях демонстрации это обозначение (*), Абзац же для удобства помечен двумя (2) звездочками во избежание путаницы..." Это письмо легло поверх письма от Джеймса Гантера. Я сходила в ванную, вымыть руки. Но этого оказалось недостаточно. Мне настоятельно требовался душ. В моей квартире принять душ непросто. Мне нравятся душевые кабинки с застекленными дверцами, с матовыми стеклами — кабинки, в которых можно стоять. Раньше я встречалась с парнем, единственным достоинством которого была душевая кабинка аж с шестью насадками помимо обычной, на потолке. Но чтобы принять душ у меня в квартире, приходится садиться на корточки в ванную и долго возиться с ржавыми кранами и гибким шлангом. И все-таки я несколько минут полежала в ванной, направляя воду в лицо. Это было все равно что нежиться под теплым мокрым одеялом. Я вышла из ванной и начала собираться на работу, приготовила себе кружку кофе и закурила. Мне стало легче. Но окончательно мне полегчало бы, если бы груда писем вдруг куда-нибудь исчезла со стола. Все эти люди знают, где я живу. Нет, не все: перебрав письма, я убедилась, что некоторые переслали мне из редакций газет, куда их поначалу отправили. Наверное, среди писем есть и приятные. «Хорошо уже, — думала я, — что все эти люди просто написали мне, а не позвонили и не нагрянули в гости». В тот же миг зазвонил телефон, и я подскочила на месте. Но нет, звонил не поклонник, а агент по недвижимости Гай, якобы занятый продажей моей квартиры. — У меня есть пара клиентов, которые не прочь осмотреть квартиру. — Прекрасно, — отозвалась я, — ключ у вас есть. А что слышно от пары, которая смотрела ее в понедельник? Что-нибудь решили? На хорошие вести я не надеялась. Потенциальный покупатель был мрачен, а его жена болтала без умолку — о чем угодно, только не о квартире. — Их не устроило расположение, — беспечным тоном объяснил Гай. — И метраж. Да и, сказать по правде, состояние квартиры. Она немного запущена. — Только приведите клиентов сегодня пораньше. Вечером я жду гостей. — На день рождения? Я глубоко вздохнула. — Вам это действительно интересно, Гай? — Ну да... — Я устраиваю вечеринку по тому поводу, что выставила квартиру на продажу уже полгода назад. — Не может быть! — Правда-правда. — Слишком быстро пролетели эти полгода. Его слова прозвучали убедительно. Повесив трубку, я обвела комнату безнадежным взглядом. Сегодня ее будут осматривать посторонние люди. Когда я перебралась в Лондон, тетя подарила мне книгу полезных советов для домовладельцев и домохозяек. Говорилось в ней и о том, как навести порядок в доме всего за четверть часа. Но как быть, если в запасе у тебя только одна минута? Я застелила постель, поправила коврик у порога, сполоснула кружку из-под кофе и аккуратно поставила ее вверх дном на сушилку. Потом нашла в шкафу коробку, сбросила в нее письма и запихнула под кровать. Еще полторы минуты — и я опоздаю на работу. Уже в который раз. Взмыленная, уставшая, а очередной жаркий день только начинается. * * * — ...Итак, дорогуша, каким способом можно привлечь покупателей? Луиза стояла у окна, попивая пиво из бутылки и стряхивая пепел на Холлоуэй-роуд. — Очень простым, — объяснила я. — Избавиться от оживленной улицы. Потом от паба по соседству и забегаловки с кебабами — через дорогу. Сделать ремонт. Вид у квартиры слишком обшарпанный, верно? Я возненавидела ее с первой минуты, и, если понадобится сначала потратить деньги, чтобы продать ее, я готова на это. Я мечтаю о маленькой уютной квартирке с садом или о чем-нибудь в этом роде. Жилищный бум в разгаре. Должен же найтись ненормальный покупатель и на эту дыру! — Я затянулась сигаретой. — Ее уже смотрели десятки чокнутых. Значит, будут и другие. Луиза рассмеялась. Она пришла пораньше, чтобы помочь мне подготовиться к вечеринке, поболтать, а еще потому, что она добрая душа. — Знаешь, я притащилась сюда не только для того, чтобы узнать, как продвигается продажа квартиры. Выкладывай про нового приятеля. Он сегодня придет? — Все придут. — Все? Что это значит? У тебя несколько парней? Я хихикнула. — Нет. Просто он не расстается со своей компанией. Кажется, они знакомы с начальной школы — или с пеленок. Они обожают покупать пиво упаковками по шесть банок. Луиза нахмурилась: — И в постель они тоже ложатся вшестером? С этого места, пожалуйста, поподробнее. — Нет, к тому времени остальные пятеро уходят. — Как вы познакомились? Я прикурила следующую сигарету. — Я познакомилась со всеми шестерыми сразу. Несколько недель назад меня позвали на вечеринку в галерею в Шордитче. Вечеринка не удалась, человек, который пригласил меня, не явился. Вот я и слонялась из комнаты в комнату с бокалом, делая вид, что очень занята, — понимаешь, о чем я? — Еще бы! В этом деле я — мировая чемпионка, — усмехнулась Луиза. — Забрела наверх и наткнулась на компанию симпатичных молодых людей. Они толпились вокруг автомата для пинбола, дергали ручки, кричали, хохотали — словом, веселились вовсю. Один из них — нет, не Фред — обернулся, заметил меня и спросил, хочу ли я сыграть. Я кивнула. Мы потусовались, а на следующий вечер я встретилась с ними в городе. Луиза задумалась. — А потом перед тобой встала трудная задача — кого из них предпочесть? — Не совсем, — покачала головой я. — Через день Фред сам позвонил мне домой и предложил встретиться. Я спросила, разрешили ли ему друзья, и он смутился. — Я высунулась в окно. — А вот и они. Луиза подошла поближе. Компания переходила через улицу, не обращая на нас внимания. — Ничего ребята, — коротко оценила Луиза. — В середине, с большой сумкой, — Фред. Видишь? Светло-русый, почти блондин. — Как всегда, ты заграбастала себе лучшего. — А вон тот, в длинном плаще, — Дункан. — И чего он парится в нем в такую жару? — Воображает себя метким стрелком из какого-то дешевого вестерна. С плащом он не расстается. Вон те двое — братья Бернсайд. В очках и бейсболке — Грэм. Длинноволосый — Моррис. Привет! — Последнее слово было уже обращено к гостям. Они дружно запрокинули головы. — Мы не прочь зайти, — прокричал в ответ Дункан, — но, к сожалению, нас пригласили в гости! — Не болтай, — усмехнулась я. — Ловите! Я бросила им связку ключей, Грэм ловко сдернул с головы бейсболку и поймал ключи в нее. Парни сами отперли дверь и вошли. — Скорее! — воскликнула Луиза. — У нас тридцать секунд. За кого я должна выйти замуж? Кто самый перспективный? Фреда пропустим. Чтобы собраться с мыслями, мне понадобилось две секунды. — Грэм работает ассистентом фотографа. — Ясно. — Дункан и Моррис — коллеги. Копаются в компьютерах. Что именно они делают — не знаю и не хочу знать. Дункан — душа любой компании, Моррис перестает стесняться только рядом с ним. — Это они братья? — Нет, братья — Моррис и Грэм. Дункан рыжий, он на них совсем не похож. — Ладно. Пока что остановим выбор на технарях. Значит, Моррис — робкий малый, а Дункан — рыжий болтун. Продолжить нам не удалось: в комнату ввалились все шестеро гостей. Когда я приглашала их в гости, они с развязным видом допытывались, будут ли женщины, галдели на всю улицу, но сейчас у меня дома притихли и вежливо ждали, когда их представят Луизе. За это я их и любила. Фред первым делом одарил меня долгим поцелуем, и мне невольно подумалось, что это поступок напоказ. Знак внимания или стремление пометить свою территорию? Потом он вручил мне кусок пронзительно-яркой ткани. — Я решил, она тебе пригодится — чтобы прикрыть сырое пятно, — объяснил Фред. — Спасибо, Фред, — с сомнением отозвалась я. Ткань показалась мне чересчур яркой, сочетание цветов — диким. — Но потенциальные покупатели наверняка захотят увидеть, что под ней. — Надо повесить ее, тогда и покупатели появятся. — Да?.. Ну ладно. — Зоя говорит, вы компьютерный гений, — обратилась Луиза к Дункану. Стоящий рядом Моррис совсем по-детски и очень мило покраснел. — Ей показалось, — объяснил Дункан, вскрывая банку пива, — у Зои все гении. Мы просто научили ее работать на компьютере. — Он отхлебнул пива. — Достижение из разряда блестящих. С таким же успехом можно учить белку искать орехи. — Белки прекрасно ищут орехи, — вмешался Моррис. — Правильно, — подтвердил Дункан. — Их незачем учить, — упорствовал Моррис. — Само собой. Вот и Зоя теперь обращается с компьютером так же ловко, как белки ищут орехи. — Значит, надо было сказать: «Это все равно что учить белку жонглировать». Дункан озадачился. — Белок нельзя научить жонглировать. Я наполнила стакан Луизы. — Это надолго, — объяснила я ей. — Они могут спорить часами. Наверное, потому, что знакомы с пеленок. Я отправилась на кухню за чипсами, Луиза последовала за мной. В открытую дверь мы исподтишка наблюдали за ребятами, оставшимися в комнате. — А он симпатяга, — заметила Луиза, кивая в сторону Фреда. — Что это он курит? Так расслабился. Прямо экзотика. — В душе он хиппи. Да, расслабляться он умеет. — Ты серьезно? Я сделала глоток из ее стакана. — К этому мы еще вернемся, — пообещала я. Подоспело еще несколько гостей, в том числе Джон, добродушный учитель из нашей школы, который опоздал пригласить меня на свидание всего на пару дней, и две девушки, с которыми я познакомилась через Луизу. Вечеринка, похоже, удалась. После пары коктейлей я почувствовала расположение к этому новому для меня кругу людей. Их объединяло лишь одно — знакомство со мной. Еще год назад я была одинока, несчастна и никого из них не знала, а теперь они в гостях у меня дома, в пятницу вечером. Мои размышления прервал звон. Фред стучал по стеклянной бутылке вилкой. — А сейчас — полная тишина! — провозгласил он, когда все уже умолкли. — Произносить тосты я не умею, и так далее и тому подобное. Поэтому я просто встану и скажу: мне нравится эта квартира! Так давайте поднимем бокалы за то, чтобы через шесть месяцев снова собраться здесь! — Послышался звон стекла. Сверкнула вспышка — Грэм сфотографировал нас. Я не удивилась: он и разговоры вел, нацелив на собеседника фотоаппарат, будто третий глаз. Немного раздражает, правда, — так и кажется, что он не слушает, а выбирает удачные кадры. — А еще у нас юбилей, — продолжал Фред. Ему ответил хор удивленных голосов, я тоже не поняла, о чем речь. — Да-да, — подтвердил он. — Сегодня ровно девять дней, как мы с Зоей... хм... встретились. Дункан подавил смешок, Грэм ухмыльнулся, но остальные молча ждали продолжения. Мне вдруг показалось, что я попала на ужин в клуб регбистов. — Фред... — попыталась вмешаться я, но он остановил меня, вскинув руку. — Подожди! Обидно, если такой чудесный вечер пропадет зря, но... а это что такое? — явно фальшивым тоном перебил он себя, наклонился и пошарил за моим креслом. И вытащил из-за спинки что-то большое, квадратное, завернутое в коричневую бумагу. — Или очередное подношение Зое от неизвестного поклонника, или просто подарок! — Дураки, — беззлобно обругала я всю шестерку. Подарок подозрительно напоминал картину. Едва начав срывать обертку, я поняла, что это такое. — Ах вы, негодяи! — расхохоталась я. Мне преподнесли целую страницу из «Сан» в рамке, со статьей под крупным заголовком «Я и мой арбуз» и подзаголовком помельче «Деловитая блондинка обезвредила грабителя». — Речь! — заявила Луиза, приставив ладони рупором ко рту. — Требуем речь! Я открыла рот, но тут в дверь позвонили. — Минутку, — попросила я. За дверью я увидела незнакомого мужчину в темно-коричневом вельветовом костюме и массивных ботинках. — Я насчет квартиры, — сообщил он. — Это здесь? — Да, да, — закивала я. — Заходите. Я повела его вверх по лестнице, из приоткрытой двери слышались голоса. — У вас, похоже, гости, — заметил он. — Да, у меня день рождения. Глава 4 Наконец поток писем иссяк. Первая лавина превратилась в тоненькую струйку, потом вообще кончилась. Одно время мне даже нравилось получать столько писем. Я пачками брала их с собой, когда Фред и его друзья куда-нибудь приглашали меня. Мы садились за столик на тротуаре в Сохо, у какого-нибудь бара, пили ледяное пиво, передавали друг другу письма и зачитывали вслух отдельные фразы. Потом у Морриса с Дунканом обязательно завязывался непостижимый для посторонних разговор, в котором они называли нас семью гномами, великолепной семеркой или семью смертными грехами, а я слушала и переговаривалась с Грэмом и Фредом. — Представляете, люди со всех концов Британии пишут письма на восьми страницах совершенно незнакомому человеку, ищут адрес в телефонной книге, покупают марки! Неужели им больше нечем заняться? — Конечно, нечем, — отозвался Фред, сжимая мое колено. — Ты же идол. Ты и твой арбуз. Раньше тебя любили только мы, а теперь ты — воплощение мужских мечтаний. Сильная и прекрасная женщина. Каждому из нас нужна такая, чтобы умела ходить по трупам на шпильках. — Он наклонился и горячо прошептал мне на ухо: — И ты только моя. — Перестань, — одернула я, — уже не смешно. — Вот ты и стала звездой, — подхватил Грэм. — Лови момент, наслаждайся. — Господи, неужели нельзя просто посочувствовать мне? Моррис, тебе нечего сказать в мою защиту? — Да, скажи нам, Моррис, — закивал Фред. — Что бы ты посоветовал красавице, стонущей под бременем славы? И он подался вперед и мягко похлопал Морриса по щеке. Иногда ребята озадачивали меня, их жесты казались ритуалами экзотической культуры, которую я не понимала. Они обменивались репликами, а я никак не могла сообразить, что это — шутка, оскорбление или розыгрыш. Я никогда не знала заранее, засмеется жертва или разозлится. К примеру, Фред никогда не хвалил Морриса, но все-таки вел себя с ним, как с лучшим другом. Все умолкли, у меня екнуло в животе. Сконфуженный всеобщим вниманием, Моррис заморгал и пригладил волосы. Мне казалось, он делает это умышленно — чтобы подчеркнуть, как длинна и густа его шевелюра. — Кто назовет десять фильмов, в которых есть письма? — спросил он. — Моррис! — вскипела я. — "Письма незнакомки", — выпалил Грэм. — "Письма трех женщин", — добавил Дункан. — "Письмо", — включился Фред. — Слишком просто, — перебил Моррис. — Десять фильмов, в которых есть письма, но в названии нет слова «письмо». — Как это? — Ну, например... «Касабланка». — В «Касабланке» нет никаких писем. — Есть. — Нет! На этом серьезный разговор закончился. После того случая я вообще перестала читать письма. Одни я узнавала по почерку на конверте и даже не удосуживалась открывать. Другие просматривала из любопытства и бросала в коробку, ко всем прочим. Письма уже не развлекали меня. Среди них попадались грустные и непристойные, а остальные были просто нудными. Чтобы вспомнить, какая истерия царит в мире, мне было достаточно выглянуть в окно с подгнившей рамой. Багровые от бешенства, непрерывно сигналящие юнцы в побитых машинах. Одинокие старухи с сумками на колесиках, ковыляющие в толпе и что-то бормочущие себе под нос. Алкаши у соседней забегаловки, смердящие мочой и виски, с расстегнутыми ширинками и кривыми ухмылками. Безумие проникало ко мне в дом, принимая облик потенциальных покупателей. Один мужчина лет пятидесяти, коротышка с изуродованными ушными раковинами и волочащейся ногой, решительно встал на колени и принялся простукивать половицы — как врач, обследующий больного пневмонией. Я беспомощно стояла рядом, морщась от визгливой музыки, долетающей из паба. Другая покупательница, женщина примерно моих лет, с десятками серебряных сережек-гвоздиков в ушах, привела с собой трех громадных вонючих псов. При мысли о том, во что превратится квартира, если в ней поселятся эти зверюги, меня затошнило. В ней едва хватало места одному человеку. Один пес сожрал мои витамины, второй улегся у двери, распространяя удушливый запах псины. Большинство покупателей задерживались в квартире всего на несколько минут, да и то из вежливости, а потом поспешно уходили. Некоторым было плевать на приличия. Пары иногда высказывали вслух все, что думали о квартире. Вероятно, при поверхностном, мимолетном знакомстве Гай показался бы мне нормальным представителем человеческого рода. Но поскольку ему никак не удавалось продать мою квартиру, наше знакомство затянулось. Гай элегантно одевался, часто менял костюмы и пестрые галстуки с героями мультиков. Несмотря на жару, он не потел. Или потел тайком. Лишь несколько раз я видела, как капля стекает по его щеке. От Гая пахло лосьоном после бритья и эликсиром для полоскания рта. Постепенно я догадалась, что моя квартира для него — символ фиаско, которого он всеми силами пытается избежать. Для ее осмотра помощь агента не требовалась, но он все-таки сопровождал покупателей, даже в неудобное время, по вечерам или в выходные. Наверное, не стоило удивляться, когда, проводив тощую, нервозную покупательницу, Гай заглянул мне в глаза и заявил: — Нам обязательно надо как-нибудь вечерком пропустить по стаканчику, Зоя. Мне следовало бы решительно отшить его, выплеснуть всю ненависть к нему, к его фальшивому загару и омерзительным эвфемизмам, но у меня не нашлось подходящих слов, и я выпалила: — Думаю, нам надо снизить цену. Ко мне заявился очередной покупатель, вооруженный рулеткой, блокнотом и фотоаппаратом. Вечер только начинался, Фред уехал в Йоркшир, чтобы за тридцать шесть часов привести большой заросший сад в порядок для программы, которую должны были показать по телевидению примерно через год. Он позвонил мне из паба и хриплым от выпивки и страсти голосом сообщил, что сделает со мной, когда вернется. Но мне было не до откровений: я готовила на компьютере доклад к «часу грамотности». Мне никак не удавалось построить секторную диаграмму. А ведь объяснения Дункана — или Морриса? — показались такими простыми и понятными! Но теперь на экране упрямо вспыхивало сообщение «Ошибка 19». Я курила и чертыхалась, а человек, который мог купить мою квартиру, а мог и отказаться, совал нос во все углы. Он измерял площадь комнаты, бесцеремонно открывал шкафы, поднимал потертый ковер, заглянул за повешенную Фредом жуткую драпировку и обнаружил на стене пятно, которое так и не высохло, несмотря на жару и сушь, открыл краны в ванной и простоял целую минуту, глядя, как льется вода. Когда он направился в спальню и загрохотал там ящиками комода, я не выдержала: — Что вы делаете? — Осматриваю помещение, — не моргнув глазом ответил он, глядя на сложенные стопками трусики, лифчики и старые колготки. Захлопнув ящик, я направилась на кухню. Я давно проголодалась, но в холодильнике обнаружила только пучок увядшего зеленого лука, заплесневелую булочку, пустой коричневый пакет с единственной вишневой косточкой внутри и банку колы. В морозильнике нашлись упаковка креветок, срок хранения которых давно истек, и пакетик зеленого горошка. Стоя у холодильника, я выпила колу, вернулась к компьютеру и написала: «Наша задача — не просто научить читать, а заинтересовать чтением. Тщательно разработанный единый учебный план обеспечивает всеобщую компетентность учащихся...» Черт! И ради этого я стала учительницей? Чего доброго, скоро начну оперировать выражениями «трудозатраты» и «удовлетворительный уровень достижений». Я сунула в рот три мультивитаминных таблетки и яростно разжевала их. Потом взялась за слишком громко названное «домашнее задание», которое вчера дала классу, а сегодня собрала и принесла домой. Я предложила детям нарисовать героев любимой сказки. Среди рисунков попадались и откровенные каракули. Например, зелено-черные зигзаги Бенджамина означали «Злой волк». Прямо абстракционизм. Джордан, любимой сказкой которого оказалась «Принцесса на горошине», изобразил зеленый кружок. Многие рисовали персонажей диснеевских мультиков — Бэмби, Белоснежку. Я перебрала рисунки, щедро раздавая хорошие оценки и ободряющие замечания, и сложила их в папку. — Я ухожу. Покупатель стоял в дверях, повесив на шею фотоаппарат. Он постукивал ручкой по передним зубам и глазел на меня. Я заметила, что плешь у него на макушке ядовито-розовая и волосатые запястья тоже обгорели на солнце. Так ему и надо. — Хорошо. О намерениях — ни слова. Козел. Через несколько минут ушла и я — в кино с Луизой и ее подругами, которых я увидела впервые. Мне понравилось сидеть в темном зале в окружении женщин, жевать поп-корн и хихикать. Весело и безопасно. Домой я вернулась поздно. На темном небе не виднелось ни одной звезды. Я открыла дверь и чуть не наступила на письмо, лежащее на коврике, — кто-то просунул его в щель почтового ящика. Аккуратный наклонный почерк, черные чернила. На очередного зануду не похоже. Я вскрыла конверт, не заходя в дом. "Дорогая Зоя, хотелось бы мне знать, когда такие люди, как ты — молодые, симпатичные и здоровые, — начинают бояться смерти? Ты куришь (кстати, у тебя на пальце никотиновое пятно). Иногда употребляешь наркотики. Ешь что попало. Засиживаешься допоздна, а наутро у тебя не бывает похмелья. Наверное, ты думаешь, что будешь жить вечно и навсегда останешься молодой. Зоя, несмотря на то что зубы у тебя белые, а когда ты улыбаешься, на щеке появляется ямочка, скоро ты постареешь. В общем, тебя предупредили. Тебе уже страшно, Зоя? Я слежу за тобой. И никуда не денусь". Я стояла у двери на тротуаре, толпа обтекала меня, меня толкали, а я смотрела на письмо. Потом поднесла к глазам левую руку и увидела на среднем пальце желтое пятно. Скомкав письмо в тугой шарик, я зашвырнула его в урну — в мусор, хлам, обрывки чужих жизней. * * * Сегодня на ней бледно-голубое платье на лямках. Подол прикрывает колени, на юбке следы мела, которые она еще не заметила. Лифчика на ней нет. Она побрила подмышки, ноги после эпиляции гладкие и нежные. Ногти на ногах покрыты светлым лаком, на большом пальце левой ноги он уже потрескался. Сандалии на плоской подошве, темно-синие, старые, стоптанные. Она загорела, волоски на руках стали золотистыми. Иногда мелькает млечно-белая изнанка рук, белые ямки под коленями; когда она наклоняется, я вижу, как медовый загар плеч и шеи сменяется белизной на груди. Волосы собраны в пучок на макушке. Концы выгорели на солнце, корни на затылке гораздо темнее. В уши она вдела маленькие серебряные сережки в виде цветочков. То и дело она теребит их большим и указательным пальцами. Мочки ушей довольно длинные. Над верхней губой глубокая вертикальная впадинка. Когда ей жарко, как сегодня, во впадинке скапливается испарина. И она промокает ее платком. Зубы белые, но я заметил, что в глубине рта несколько зубов отсутствует. Пустоты видны, когда она смеется или зевает. Косметикой она не пользуется. Я вижу выгоревшие кончики ресниц, сухость губ. С недавних пор у нее на носу высыпали веснушки. Желтое пятно на среднем пальце исчезло. Вот и хорошо. Колец она не носит. На запястье — крупные часы с Микки-Маусом на циферблате. Вместо ремешка — лента. Она смеется, словно звенит колокольчик. Если бы я сказал, что люблю ее, так она и рассмеялась бы мне в лицо. Решила бы, что я шучу. Так поступают все женщины. Серьезное и важное чувство они обращают в мелочь, шутку. А любовь — не шутка. Это вопрос жизни и смерти. Когда-нибудь она это поймет. Она узнает, как много значат ее улыбки, широко открытые глаза, когда она прислушивается, подпрыгивающие груди, когда она закидывает руки за голову. Слишком уж часто она улыбается. И слишком охотно смеется. Она кокетничает. Носит нескромную одежду. Сквозь платье просвечивают ноги. Видна форма сосков. Она не дорожит собой. Говорит она очень быстро, нервно, сипловатым голосом. Вместо «да» часто бросает «ага». У нее серые глаза. Она еще не успела испугаться. Глава 5 Всем известно, что почти во всем мире — за исключением, наверное, деловитой Японии — занятия в школах заканчиваются примерно в четыре часа или в половине четвертого, хотя я своих малышей отпускаю еще раньше, в четверть четвертого. Когда кончаются уроки, знают даже те, у кого нет детей. Они видят, как мальчишки и девчонки идут по улицам — или с матерями, или с учителями, неся портфели и коробки с завтраком. Я уже убедилась, что в час пик улицы Лондона почти наполовину запружены автобусами, в которых уныло сидят ребятишки в формах хороших, но находящихся далеко от дома школ. А совсем недавно я узнала, что один из основных символов статуса лондонских родителей — расстояние от дома до школы, где учатся их дети. Школы возле дома — для бедных, детей которых я и учу. Забавно: узнавая, что я учительница, люди сразу начинают завидовать моему короткому рабочему дню и длинным отпускам. Кстати, выбирая профессию, о продолжительности рабочего дня и отпуска я даже не задумывалась. В школе я училась неважно, поэтому не могла претендовать на весьма ответственное дело, например, лечить заболевших кошечек, о чем мечтала в детстве. Я годилась лишь на то, чтобы учить малышей. И это меня устраивало. Мне нравятся дети — их непосредственность, открытость, вера в свои силы, старательность. Я была бы не прочь весь день возиться в песочнице, вытирать малышам носы и помогать им смешивать краски. Но вместо этого мне досталась работа, на которой я чувствую себя бухгалтером в зоопарке. Только рабочий день у меня длиннее. Школьные инспекции обрушиваются на нас одна за другой. Собрав детей и отправив их по многоэтажным и многоквартирным домам, мы проводим собрания, заполняем бланки, составляем отчеты. Мы засиживаемся в школе до семи, восьми, девяти часов вечера, Полин вообще пора поставить в кабинете раскладушку и электроплитку, поскольку дома она бывает от случая к случаю. Но в тот вечер я ушла с работы пораньше — мне предстояло встретить очередного потенциального покупателя. Как всегда, автобус пришлось ждать целую вечность, и когда я, задыхаясь и обливаясь потом, доковыляла до двери всего лишь с пятиминутным опозданием, покупатель уже стоял на пороге, читая газету. Неудачное начало. Он наверняка успел осмотреться и понял, что это за район. К счастью, незнакомец был поглощен чтением. Очень может быть, он не заметил соседний паб, а если и заметил, то не понял, чем грозит ему такое соседство. Лацканы его пиджака имели необычную форму — наверное, костюм очень дорогой. На вид я дала незнакомцу лет тридцать или под тридцать. Коротко подстриженный, элегантный, он выглядел так, словно и не замечал изнуряющей жары. — Простите! — пропыхтела я. — Автобус... — Ничего, — успокоил он. — Я Ник Шейл. А вы, должно быть, мисс Аратюнян. Мы обменялись рукопожатием на континентальный манер. Он улыбнулся. — Что здесь смешного? — Я представлял вас чопорной пожилой дамой, — объяснил он. — А-а... — Я попыталась вежливо улыбнуться и отперла дверь. Как всегда, на коврике у порога лежал ворох макулатуры — реклама пиццы на вынос, мойщиков окон, такси и одно письмо, доставленное прямо в ящик. Почерк я узнала сразу. Тот же тип, который уже писал мне... сколько там? Пять дней назад. Значит, он опять приходил. Мерзость. Скучная и досадная мерзость. Спохватившись, я увидела, что Ник вопросительно смотрит на меня. — Что вы сказали? — Сумка, — напомнил он. — Разрешите, я понесу ее. Я молча вручила ему сумку. Экскурсию по квартире я провела ровно за три минуты, умело подчеркивая все ее достоинства и умалчивая о недостатках, и без того бросающихся в глаза. Изредка Ник задавал вопросы, к которым я уже привыкла. — Почему вы переезжаете отсюда? Нет, так легко ему меня не поймать. — Надоело ездить на работу через весь город, — солгала я. Он выглянул в окно. — И слушать шум под окнами? — уточнил он. — К нему я давно привыкла, — отмахнулась я. Это был явный блеф, но Ник не подал и виду. Я положила нераспечатанный конверт на стол. — Зато все магазины рядом, очень удобно. Он сунул руки в карманы и застыл посреди моей гостиной, словно репетируя роль ее хозяина. Он и вправду был похож на очень мелкого сквайра. — Вы родились не в Лондоне, — наконец заметил он. — С чего вы взяли? — Выговор не тот, — объяснил он. — Сейчас попробую угадать... судя по фамилии, вы армянка. Но говорите вы не так, как армянка. Правда, я понятия не имею, как они говорят. Может, как вы. Мне всегда становилось неловко, когда покупатели пытались подружиться со мной, но на этот раз я невольно улыбнулась. — Я выросла в деревне под Шеффилдом. — Шеффилд — это не Лондон. — Ага. Последовала пауза. — Мне надо подумать, — наконец многозначительно заявил Ник. — Можно заглянуть к вам еще раз? Я сомневалась в том, что его интересует квартира, но это меня не беспокоило. Энтузиазм, пусть даже притворный, — это уже что-то. — Пожалуйста, — отозвалась я. — Позвонить вам или агенту? — Как вам удобнее. Я работаю, меня трудно застать дома. — Кем вы работаете? — Учителем начальных классов. — Везет! — воскликнул он. — Такой длинный отпуск! Я подавила улыбку. — Ваш номер, — вспомнил он. — Можно узнать его? Я продиктовала номер, Ник занес его в устройство, похожее на толстенький карманный калькулятор. — Было приятно познакомиться с вами... — Зоя. — Да, Зоя. Послушав, как он спускается по лестнице, прыгая сразу через две ступеньки, я осталась наедине с письмом. Я пыталась вести себя так, словно мне нет до него никакого дела. Заварила растворимый кофе, закурила. Потом вскрыла конверт и положила письмо на стол перед собой. «Дорогая Зоя, возможно, я ошибаюсь, и все-таки мне кажется, что ты не так напугана, как мне хотелось бы. Как тебе известно, я слежу за тобой. Даже сейчас, когда ты читаешь эти строки». Я сглупила: вскинула голову и огляделась по сторонам, словно надеясь застать его врасплох. "Как я уже говорил, мне по-настоящему интересно наблюдать за тобой, интересно заглянуть в тебя и заметить то, чего не видишь ты. Наверное, тебе кажется, что ты в безопасности в своей паршивой квартирке, которую никто не хочет покупать. Нет, это ненадежное убежище. Возьмем, к примеру, окно, выходящее во двор. До него очень просто добраться с крыши пристройки. Напрасно ты не поставила на окно надежный замок. Тот, что стоит сейчас, открыть проще простого. Вот почему я оставил окно открытым. Иди и убедись. P.S. Во сне ты выглядишь счастливой. Умереть — то же самое, что уснуть, только навсегда". Я отложила письмо, прошла через комнату и выглянула на лестничную площадку. И действительно, окно, выходящее во двор и сад, которым я не имела права пользоваться, оказалось открытым. Меня передернуло, как от промозглого холода в погребе, хотя вечер был душным и жарким. Вернувшись в гостиную, я села у телефона. Мне хотелось заболеть. Что делать? Звонить в «Скорую»? Я ограничилась компромиссным решением: нашла в телефонном справочнике телефон ближайшего полицейского участка и позвонила туда. Мне пришлось долго объясняться с дежурной, которая, похоже, только и искала предлоги бросить трубку. Я заявила о незаконном вторжении, она спросила, что пропало и какой ущерб был нанесен моей собственности. Я ответила, что ущерба и пропаж я не заметила. — Ну и при чем тогда полиция? — устало спросила она. — Мне угрожают, — объяснила я. — Угрожают насилием. Разговор продолжался еще несколько минут, потом дежурная прикрыла трубку ладонью, с кем-то переговорила и сообщила, что ко мне «скоро подъедут». Я обошла всю квартиру, запирая все окна подряд, как будто кто-то решится влезть на второй этаж на людной и шумной Холлоуэй-роуд. Ни включать телевизор, ни слушать музыку мне не хотелось. Я могла только курить одну сигарету за другой и глотать пиво. Примерно час спустя в дверь позвонили. Я спустилась к входной двери, но не открыла ее. — Кто там? Из-за двери послышалось глухое «что?». Я с трудом приподняла жесткую крышку, прикрывающую щель почтового ящика, и выглянула наружу. И увидела темно-синюю форменную ткань. На пороге стояли двое полицейских, а за ними — патрульная машина. — Хотите войти? Они не ответили, но переглянулись и разом шагнули вперед. Я повела их вверх по лестнице. Оба сняли фуражки, едва войдя в помещение, и я задумалась: что это, старомодное проявление вежливости к женщине? Почему-то в присутствии полицейских я совсем разнервничалась. Я пыталась вспомнить, нет ли в квартире чего-нибудь незаконного — где-нибудь в холодильнике или на каминной полке. Вообще-то ничего такого дома я не хранила, но соображала так плохо, что ни в чем не была уверена. Я указала на письмо, лежащее на столе. Наверное, напрасно я брала его в руки. Это же улика. Один из офицеров наклонился над столом, читая письмо. Читал он долго. Я заметила, что у него длинный римский нос с горбинкой на переносице. — Вы уже получали письма от этого человека? — наконец спросил он. — Да, несколько дней назад. Кажется, в среду. — Где оно? Этого вопроса я ждала. — Выбросила, — виновато призналась я и торопливо начала объяснять, пока они не рассердились: — Вы меня простите, я понимаю, что сделала глупость. Но я просто не подумала. Но полицейские и не думали сердиться. Они даже не встревожились. И не заинтересовались. — Окно вы проверили? — Да. Оно было открыто. — Можете показать его нам? Я вывела их из комнаты. Они последовали за мной нехотя, словно им надоели скучные осмотры и банальные вызовы. — Там сад паба, — пробормотал один из полицейских, выглянув в окно. Римский Нос кивнул. — Из паба окно не видно. Они вернулись в гостиную. — Кто, по-вашему, мог бы прислать вам это письмо? Может, бывший приятель, товарищ по работе и так далее? Глубоко вздохнув, я рассказала им про арбуз и потоки писем. Оба рассмеялись. — Так это были вы? — жизнерадостно воскликнул Римский Нос, бросил коллеге: — Дэнни первым прибыл на место, — и снова повернулся ко мне: — Здорово сработано! Мы повесили вашу фотографию в участке. У нас вы прямо героиня. — Он ухмыльнулся. — Значит, арбуз? Это получше дубинки. — В его рации что-то затрещало. Он нажал кнопку, выслушал чью-то неразборчивую речь и отозвался: — Ясно. Скоро будем. До встречи. — Он поднял голову и сообщил мне: — Тогда все понятно. — Что? — О вас написали в газете. Неудивительно. — Но он вломился ко мне в дом, он угрожал мне! — Вы что, недавно в Лондоне? Как, говорите, ваша фамилия? — Аратюнян. Зоя Аратюнян. — Странная фамилия. Итальянская? — Нет. — Видите ли, в Лондоне полным-полно чудаков. — Но ведь он совершил преступление! Римский Нос пожал плечами: — У вас что-нибудь пропало? — Не знаю. Нет, вряд ли. — Следы взлома есть? — Не обнаружила. Он переглянулся с товарищем и едва заметно кивнул в сторону двери, что наверняка означало: «Надо поскорее закругляться с этой дурехой и сваливать отсюда». — Если случится что-нибудь серьезное, — он мягко подчеркнул последнее слово, и я поежилась, — позвоните нам. — И они повернулись к двери. — А письмо? Вы не возьмете его? — Оставьте себе, детка. Спрячьте куда-нибудь. В надежное место. — А как же протокол? А мое заявление? — Если случится что-нибудь еще, мы выполним все формальности, детка, договорились? А сейчас ложитесь спать. Нам пора на работу. И они уехали работать. Я долго смотрела в окно вслед машине, влившейся в поток транспорта и затерявшейся в огромном, измученном жарой городе. Глава 6 На Холлоуэй-роуд грохотала музыка, слышался громкий смех, словно где-то рядом устроили зловещую позднюю вечеринку. Кто-то гулко хлопал в ладоши. Взвыл клаксон. В душном воздухе смешались все ночные запахи: специй, жареного лука, выхлопных газов, пачулей, чеснока, корицы и, как ни странно, роз. Порой слабый ветерок шевелил занавески на распахнутом окне, но не развеивал густую, жирную духоту. Перевалило за полночь, но на небе не было ни звезд, ни луны; комнату освещал грязно-оранжевый отблеск уличных фонарей. Шум. Люди. Машины. На мгновение меня охватило желание оказаться в чаще леса, в пустыне или в открытом море. Я не закрывала глаз. Посмотрев на Фреда, я увидела, что он с легкой улыбкой смотрит на меня, непоколебимо уверенный в себе. Его пот капал мне на лицо, на шею, наши ладони скользили по мокрым телам. Он по-прежнему оставался для меня чужаком: чужой высокий лоб, полные губы, длинное, стройное, гладкое тело. Он протанцевал весь вечер, потом занимался сексом и все равно источал чистый дрожжевой запах. К нему примешивались ароматы лимонного мыла и земли, травы и пива. Я откинула влажную простыню, Фред вытянулся на узкой кровати, заложил руку за голову и усмехнулся мне. — Это было замечательно, — прошептала я. — Спасибо. — Ты не то хотел сказать, — заметила я. — У тебя на языке вертелось что-то вроде «да, замечательно». Он покачал головой. — А когда-нибудь раньше тебе бывало так хорошо? Я не сдержала смешок. — Ты серьезно? Ждешь, что я начну восторгаться: «О, Фред, я и не думала, что такое бывает!» — Заткнись. Заткнись, твою мать. Я вскинула голову. Он не улыбался. Я задела его за живое, он выглядел униженным и злым. Ох уж эти мужчины! Я села, скрестив ноги по-турецки, выудила две сигареты из пачки, валяющейся на полу, прикурила обе и протянула Фреду одну. — У меня еще никогда не было секса с садовником. Он затянулся и выпустил идеально ровное колечко дыма, которое повисело секунду в воздухе и растаяло. — Я не садовник. Я работаю в саду. Помогаю ухаживать за ним. — Ну, тогда и я не учитель — я просто учу. Он выпустил еще одно колечко дыма. — Ты учитель. А я покончу со своей работой, как только смогу. — Да? — Почему-то я расстроилась. — Ну спасибо. А у тебя был секс с учительницей? Он вскинул брови, его губы растянулись в похотливой усмешке. — Со знаменитой учительницей — ни разу. Воспоминания упрямо вернулись. Весь вечер я пила, хихикала, танцевала, покуривала травку и старалась ни о чем не думать. Хватит с меня тупых шуток про арбузы, газетных статей, в которых меня называют «миниатюрной блондинкой Зоей», и дурацких писем на коврике у порога. Хватит незнакомых людей, которые почему-то пишут мне и мечтают обо мне. Может, сейчас кто-нибудь стоит под моими окнами и ждет, когда Фред уйдет. Я резко протрезвела. Сигарета выпала у меня из рук, угодила в стакан и зашипела. — Эти письма... — Не думай о них, — перебил Фред и закрыл глаза. — Какие у тебя планы на выходные? — Они меня пугают. В них чувствуется... целеустремленность. — М-м-м... — Он растрепал мне волосы. — Знаешь, мы подумываем в субботу устроить пикник. За городом. Хочешь с нами? — Вы всегда и везде ездите вместе? Он наклонился и поцеловал меня в грудь. — Кое-что я делаю самостоятельно. Этого мало? — Да нет. — Мы оба замолчали. — Может, останешься, Фред? На всю ночь? Конечно, если хочешь. С таким же результатом я могла бы сообщить ему, что под подушкой заложена бомба. Он мгновенно открыл глаза и рывком сел. — Извини, — забормотал он, — завтра с самого утра мне надо быть у одной старушенции в Уимблдоне. — Он прыгнул в боксеры, натянул холщовые брюки. Вот так скорость! Рубашку на плечи, пуговицы застегнуты одним махом, носки — на ноги, ботинки — туда же, похлопать по карманам, убеждаясь, что ничего не забыто. Последнее движение — сорвать пиджак со спинки стула. — Часы, — сухо напомнила я. — Спасибо. Черт, смотри, как поздно! Завтра я позвоню, и мы все решим. — Хорошо. — И не волнуйся зря. — Он провел ладонью по моей щеке, чмокнул в шею. — Спокойной ночи, красотка. — Пока. * * * Когда он ушел, я встала и заперла окно в гостиной, несмотря на удушливую жару. Комната казалась мне еще более тесной, чем обычно. Я засмотрелась на Холлоуэй-роуд. Еще несколько часов — и рассветет. Я проверила окно на лестничной площадке, к которому уже подходила несколько раз за вечер, принесла часы из ванной: без четверти два. Жаль, что до утра еще далеко. Я устала, но мне не спалось, а когда страшно, минуты тянутся еле-еле. От пота чесалась кожа, мне вдруг стало зябко. Я подобрала с пола простыню, завернулась в нее и прикурила очередную сигарету. Плохо, что чаю совсем не осталось. Может, найдется хоть виски. Я отправилась на кухню, придвинула к высокому шкафу стул. В шкафу скопились пустые бутылки, которые я все собиралась сдать. Виски не нашлось ни капли. Зато обнаружился мятный ликер, который кто-то из родителей подарил мне на Рождество и к которому я не притрагивалась. Я плеснула ликера в кружку без ручки. От зеленой, вязкой, приторно-сладкой жижи у меня во рту будто застрял горящий шар. — Уф! — громко выдохнула я и вдруг обратила внимание, что в квартире стало тихо — только иногда по улице проезжал грузовик да под окнами шлепал подошвами запоздалый прохожий. Пятнадцать минут третьего. Кутаясь в простыню, я побрела в ванную, почистила зубы и долго плескала холодной водой в разгоряченное лицо. Потом улеглась в постель и решила ни о чем не думать. Но не смогла. Мои мысли непрерывно крутились вокруг двух последних писем. Первое я выбросила, но помнила почти дословно. Второе сунула в письменный стол. Полицейские явно не поверили, что их прислал один и тот же человек, а я в этом не сомневалась. Меня вообще не восприняли всерьез: полицейским невдомек, каково быть женщиной, торчать в одиночестве в убогой квартирке на Холлоуэй-роуд и знать, что с тебя не спускают глаз. Не удержавшись, я сходила за письмом и перечитала его, лежа в постели. Я знала, что его автор следит за мной — следит пристально, не отрываясь. Он замечал то, чего не видела даже я, например, пятно на пальце. Он изучал меня, как нам не удается изучить любовников. Заучивал наизусть, будто готовился к экзамену. Что бы там ни говорили полицейские, я знала, что он бывал у меня дома, смотрел на мои вещи, трогал их. Может, перебирал письма, фотографии, одежду. И даже что-то унес. Он видел меня спящей. Ему хотелось заглянуть в меня — он сам так написал. Не очутиться в моей шкуре, а увидеть, что там внутри. Меня затошнило — скорее всего от мятного ликера, привкус которого остался у меня во рту, и от всего выпитого вечером, и от потного секса, и от усталости, черт бы ее побрал. Я закрыла глаза и приложила к ним ладонь, чтобы очутиться в полной темноте. Тысячеглазый Лондон подкрадывался к моим окнам, заглядывал в них. Я услышала, как в окно стукнула капля дождя, потом вторая. Отключиться мне не удавалось, но приостановить круговорот мыслей я могла. Я принялась мысленно перечитывать письмо. «Как я уже говорил...» Странно. Что это значит? Он хотел бы заглянуть в меня. Как он уже говорил. Но ведь он ничего не говорил мне. Я попыталась восстановить по памяти первое выброшенное письмо. Его я помнила обрывками. Но все-таки помнила. Так что же это значит? Мысль не давала мне покоя, не позволяла просто взять и отмахнуться от нее. С пересохшим ртом я села на постели, спустила ноги на пол и направилась в гостиную, где вытащила из-под дивана коробку, доверху наполненную письмами. Некоторые я даже не открывала. Чтобы перечитать их все, не хватит и недели. Я вернулась в спальню, облачилась в старый спортивный костюм, плеснула себе еще мерзкого ликера, закурила и взялась за дело. Еще по почерку на конверте я определяла, что письмо не от него, но все-таки пробегала глазами первые строки. «Уважаемая Зоя...», «мисс Аратюнян...», «Проваливай туда, откуда пришла, сука...», «Вы обрели Иисуса?..», «Вы улыбаетесь, но у вас грустные глаза...», «Вы молодец...», «Если хотите сделать пожертвования нашему фонду...», «По-моему, мы где-то встречались...», «Если вы поклонница садомазохизма...», «Пишу вам из тюрьмы...», «Хочу поделиться с вами мудростью, приобретенной тяжким трудом...» Вот оно. Сердце вдруг застучало резко и торопливо. Горло перехватило, стало трудно дышать. Тот же наклонный почерк, черные чернила. Конверт не вскрыт. На нем марка, мой адрес, почтовый индекс — все как положено. Яростно глотнув из кружки, я просунула ноготь под клапан конверта и рывком вскрыла его. Письмо оказалось коротким, но деловым. «Дорогая Зоя, я хочу заглянуть в тебя, а потом убить тебя. И ты меня не остановишь. Впрочем, еще не время. Я напишу еще». Я таращилась на эти слова, пока они не начали расплываться у меня перед глазами. Дыхание с хрипом вырывалось из горла. В окна колотили тяжелые капли летнего ливня. Я вскочила и принялась толкать диван, пока не придвинула его вплотную к двери. Потом схватила трубку и дрожащими, непослушными пальцами набрала номер Фреда. Длинные гудки казались мне бесконечными. — Да, — наконец послышался сиплый со сна голос. — Фред! Фред, это я, Зоя! — Зоя?.. А который теперь час? — Что? Не знаю. Фред, еще одно письмо! — Господи, Зоя, половина четвертого. — Он пишет, что убьет меня! — Послушай... — Ты можешь приехать? Мне так страшно. Больше мне не к кому обратиться! — Послушай, Зоя, — я услышала, как он чиркнул спичкой, — все в порядке. — Его голос звучал мягко, но настойчиво, словно он успокаивал ребенка, испугавшегося темноты. — Тебе ничто не угрожает. — Пауза. — А если тебе все-таки страшно, вызови полицию. — Фред, прошу тебя! Умоляю! — Я уже спал, Зоя. — Голос стал холодным. — И тебе советую уснуть. Я сдалась: — Хорошо. — Я позвоню тебе. — Ладно. Я позвонила в полицию. Трубку взял какой-то незнакомый и заторможенный дежурный. Свою фамилию мне пришлось диктовать по буквам дважды: А — арбуз, Р — рыба и так далее. От каждого шороха я замирала, сердце уходило в пятки. Но я уверяла себя, что в квартиру никому не пробраться. Все окна и двери заперты. — Подождите минутку, мисс. В ожидании я снова закурила. Рот уже напоминал переполненную пепельницу. В конце концов дежурный предложил мне утром явиться в полицейский участок. Я думала, полицейские примчатся защищать меня и сразу во всем разберутся, а пришлось довольствоваться туманными обещаниями. Но почему-то монотонный, нудный голос дежурного успокоил меня. Значит, мой случай не единственный. * * * Я не заметила, как уснула, а когда проснулась, время уже близилось к семи. Я выглянула в окно. Ливень шел всю ночь, потоки дождевой воды смыли пыль с тротуаров. Листья платанов уже не казались выцветшими и сморщенными, а небо поголубело. Я и забыла, что оно бывает голубым. Глава 7 На этот раз меня принял полицейский чином повыше — явный прогресс. Если полицейские, которые прибыли по вызову, походили на регбистов из школьной команды, то детектив, с которым я беседовала в полиции, — на учителя географии. Разве что одет он был элегантнее — в темно-синий костюм и строгий галстук. Детектив оказался крупным и плотным. Почти толстым. Темные волосы, короткая аккуратная стрижка. Ее обладатель представился сержантом Олдемом. В отдельный кабинет меня так и не провели. Олдем принял меня возле стола дежурного, потом открыл кодовый замок и пригласил в общую комнату. Набирая код, он сначала ошибся и был вынужден снова тыкать пальцем в кнопки, вполголоса чертыхаясь. В комнате он провел меня к своему столу и усадил сбоку от него, а я почувствовала себя отстающей ученицей, оставленной после уроков. Точнее, вызванной перед уроками. Мне пришлось позвонить Полин и предупредить, что я задержусь, и она осталась недовольна. По ее мнению, я опаздывала в самый неподходящий день. Олдем медленно и вдумчиво прочел оба письма, сосредоточенно хмурясь. Добрых пять минут я ерзала на стуле и разглядывала полицейских, занимающих места за соседними столами и разговаривающих по телефону. Двое офицеров в дальнем углу чему-то громко рассмеялись. Олдем поднял голову: — Хотите чаю? — Нет, спасибо. — А я выпью. — Тогда можно и мне? — Печенья? — Нет, спасибо. — А я съем. — Еще слишком рано. Прошло немало времени, прежде чем он неуклюжей походкой вернулся, с трудом удерживая горячие пластиковые стаканы с чаем. Сухое печенье он обмакивал в чай и аккуратно обкусывал намокший краешек. — Так что вы об этом думаете? — Я? Но... разве это не ваша работа? — Пока не знаю. А что было в третьем письме? — Я так перепугалась, что выбросила его. Какая-то чушь насчет моего питания. И о том, как страшно умирать. Мне сразу показалось, что это письмо от человека, который следит за мной. — Или от вашего знакомого? — Знакомого? — Возможно, это розыгрыш. Среди ваших друзей нет любителей таких шуток? От растерянности я на секунду онемела. — Меня угрожают убить! Не вижу в этом ничего смешного. Олдем неловко поерзал на стуле. — Представления о юморе у каждого свои, — заметил он и умолк. Я лихорадочно размышляла: а если я паникую зря? Может, для беспокойства нет причин? — Подождите минутку, — наконец попросил он. — Мне надо кое с кем поговорить. Он вынул из стола папку и вложил в нее оба письма, взял папку и свой чай, прошел через всю комнату и скрылся за дверью. Я взглянула на часы. Сколько еще мне здесь торчать? Может, достать свои бумаги и пристроиться с ними на уголке сержантова стола? Нет, работать я была не в состоянии. Наконец Олдем вернулся и привел с собой еще одного мужчину в костюме — ниже ростом, стройнее, почти седого, но явно занимающего более высокое положение в служебной пирамиде. Он назвался инспектором Карти. — Я прочел ваши письма, мисс... э-э... — Он предпринял смелую, но неудачную попытку выговорить мою фамилию. — Письма я прочел, а сержант Олдем изложил детали вашего дела. Неприятная ситуация. — Он огляделся и придвинул к столу свободный стул. — Вопрос в следующем: что происходит? — Что происходит? Кто-то угрожает мне и уже вломился ко мне в квартиру. — Карти поморщился. — Меня систематически запугивают. Это преступление? — В известных обстоятельствах — да. Мы искренне сочувствуем вам, — добавил он, — но как будут развиваться события — неизвестно. — Вы считаете, что опасаться этого человека незачем? — Может, да, а может, и нет. Послушайте, мисс, насколько я понимаю, вы часто получаете письма... Мне опять пришлось отчитаться о своих пятнадцати минутах славы, и детективы с улыбками переглянулись. — Арбуз? — переспросил Карти. — Вот это да! У нас где-то висел ваш снимок из газеты. Здесь все считают вас героиней. Надо бы представить вас остальным... Но вернемся к письмам: могу со всей ответственностью заявить, что такова оборотная сторона известности. Психов везде хватает. Это единственный доступный им способ общения с людьми. Наконец мое терпение лопнуло. — Простите, но, по-моему, вы не принимаете меня всерьез. Этот человек не просто пишет мне — он побывал у меня в квартире! — Мог побывать, — терпеливо уточнил Карти. — Ладно, поговорим о другом. — Он на минуту задумался. — В вашу квартиру легко проникнуть? Я пожала плечами: — Как в любую другую. Общая дверь выходит на Холлоуэй-роуд. К двору примыкает сад соседнего паба. Карти пристроил на колене большой блокнот и принялся что-то царапать в нем. Я так и не поняла, записывает он мои слова или просто рисует каракули. — Сколько человек бывает у вас дома? — Что значит — «сколько»? — Один в неделю? Двое в неделю? В среднем. — Сразу не скажешь. У меня есть друзья. Все они приходили ко мне на вечеринку на прошлой неделе. У меня новый парень — он бывает довольно часто. — Карти продолжал строчить в блокноте. — Да, и еще шесть месяцев назад я выставила квартиру на продажу. Карти вскинул бровь: — Значит, у вас постоянно бывают посторонние? — Разумеется. — Сколько? — Уйма. За полгода перебывало человек шестьдесят — семьдесят, а то и больше. — Кто-нибудь из них приходил несколько раз? — Если бы! Нет, таких было немного. — Не припоминаете никаких странностей в их поведении? Не удержавшись, я хмыкнула: — Сколько угодно. Почти все рылись у меня в шкафах, выдвигали ящики. Вот что приходится терпеть, продавая квартиру. Карти не улыбнулся. — Для таких угроз существует несколько причин. Самая распространенная — личные мотивы. — Он заметно смутился. — Можно задать вам несколько деликатных вопросов? — По существу — пожалуйста. — Вы сказали, у вас новый друг. Вы давно знакомы с ним? — Недели две-три. Совсем недавно. — Следовательно, с прежним другом все кончено? — Не совсем. — Что это значит? — Это значит «нет». До него у меня не было парней. — Но у вас же в последнее время были... хм... интимные связи? — Да, совсем недавно. — Я невольно покраснела. — Вы рассорились? — Не то чтобы рассорились. — Я замялась. — Просто я встречалась с разными людьми... — И много их было? — Карти и Олдем многозначительно переглянулись. — Не поймите меня превратно... — Я вспыхнула: мне было прекрасно известно, о чем они думают, но любые мои попытки оправдаться только осложнили бы положение. Умора: знакомые смеялись надо мной, считали монашкой — неуклюжей, стеснительной, невзрачной монашкой. — За прошлый год я встречалась — или назовите это как хотите — с двумя мужчинами. — Оба собеседника уставились на меня так, словно не поверили столь скромной цифре. — С обоими мы расстались несколько месяцев назад. — Со скандалом? Я вспомнила, как сидела со Стюартом в кафе напротив Кэмден-Лок, и подавила невеселый смешок. — Просто отношения сошли на нет. Последнее, что я слышала о нем, — что он путешествует по Австралии автостопом. Так что можете вычеркнуть его из списка подозреваемых. Карти громко щелкнул шариковой ручкой и встал. — Сержант Олдем поможет вам заполнить заявление и составит протокол. — А дальше что? — Я же объяснил. — Я хотела узнать, вы будете искать его? — Если Олдем найдет в вашем деле зацепки, от них мы и будем плясать. А пока будьте осмотрительнее в личных связях. — Я же сказала — у меня есть парень. Он коротко кивнул и отвернулся, что-то пробормотав себе под нос. Глава 8 В школу я безнадежно опоздала. Пришла еще позже, чем обещала. К тому времени как я покинула полицейский участок, у меня от усталости подкашивались ноги. Собственная кожа казалась пыльной и сальной под ситцевым платьем. Голова зудела. Во рту держался стойкий табачный вкус. Плечи сводила судорога — признак стресса. Солнечный свет ударил во ввалившиеся глаза, обжег их, вызвал болезненную пульсацию. Жмурясь и отворачиваясь, я принялась рыться в сумочке, разыскивая темные очки. Черт! Забыла. И витамины тоже. И в пачке осталась всего одна сигарета. Вернуться бы сейчас домой, принять ванну, почистить зубы, собраться с духом перед уроками. Или хотя бы зайти в соседний парк, посидеть на выгоревшей траве у пруда, посмотреть на уток... Вместо этого я купила еще две пачки сигарет и дешевые очки на уличном лотке и виновато нырнула в кафе — второразрядное заведение из тех, где ложки вечно жирные. Там я заказала две чашки черного кофе и тост с яйцом. Я ела медленно, глядя, как за пыльным окном проплывают прохожие. Парочка подростков, целующихся на ходу. Группа японских туристов с фотоаппаратами в спортивных костюмах. Наверняка заблудились. Мужчина с младенцем в рюкзачке-кенгуру, откуда торчит только вихрастая макушка. Женщина, яростно орущая на тощего краснолицего ребенка. Индианка в алом сари, опасливо ступающая в изящных сандалиях между кучками собачьего дерьма и мусора. Стайка школьников, перебегающих через сизую от выхлопных газов улицу под присмотром замотанной молодой учительницы, похожей на меня. Велосипедист в ядовито-желтых шортах, с опущенной головой, лавирующий на тоненьких колесиках между машинами. Толстуха в широкополой шляпе, с обширной грудью и крошечным пудельком, с таким видом, словно она во что-то вляпалась. Это я вляпалась. Наверное, он и сейчас следит за мной. Если бы я знала, куда смотреть, я бы увидела его. Что же я натворила, чем заслужила это? Я прикурила сигарету и отхлебнула остывающего горького кофе. При таком серьезном опоздании несколько лишних минут уже ничего не меняли. Прежде чем вскочить в автобус на Кингсленд-роуд, я прошла мимо телефонной будки и с трудом подавила внезапное желание позвонить маме. Моей маме, которая умерла двенадцать лет назад. Мне просто хотелось услышать от кого-нибудь, что вскоре все образуется. * * * Полин встретила меня очень холодно. Сообщила, что мне звонил какой-то Фред и просил перезвонить ему на мобильник. Полин напомнила, что в ее обязанности не входит передавать сообщения приятелей отсутствующим подчиненным. Учительница, заменяющая меня, уже смешивала толстыми кисточками краски вместе с детьми в резиновых передничках. Быстро сориентировавшись, я попросила детей нарисовать свои портреты, решив устроить выставку накануне родительского собрания. Радж нарисовал себя розоволицым, с темными волосами и ногами, растущими от подбородка. Неулыбчивый Эрик — с красногубым ртом от уха до уха. Стейси опрокинула баночку с водой на художества Тары, а Тара огрела ее по шее. Деймиан расплакался, слезы закапали на бумагу. Я увела его в «домашний уголок», спросила, что случилось, и он признался, что все его дразнят плаксой, толкают на площадке, запирают в туалете. Я окинула его взглядом — бледное сопливое существо в одежках на вырост с грязными ушами. Фред пригласил меня сегодня вечером посмотреть, как он играет в мини-футбол. Он объяснил, что матчи у них проходят каждую среду, был весел как ни в чем не бывало. Добавил, что все утро подрезал розы в пригороде, но думал только обо мне. Полин заявила, что мой доклад по «часу грамотности» должен быть готов к концу недели, и спросила, реально ли это. Я неуверенно кивнула, у меня уже раскалывалась голова. Обычно я покупаю булочку с сыром и помидорами в сандвич-баре по дороге в школу, но сегодня забыла про нее, поэтому, пока остальные учителя жевали полезные для здоровья бутерброды и фрукты, я давилась отварным картофелем с бобами и паровым пудингом с заварным кремом — стряпней тучной школьной поварихи. Как ни странно, примитивная еда утешила меня. Я учила детей писать букву "Ф", обводя точки в прописях. "Ф" — флаг, и фокус, и фрукт. — И фаллос, — подсказал четырехлетний Барни, самый младший в классе, но прирожденный заводила. Его друзья льстиво захохотали. На классном часе я завела разговор об издевательствах. На Деймиана я не смотрела, но долго объясняла, что все должны заботиться друг о друге, а дети таращились на меня жестокими и невинными глазенками. Деймиан сидел рядом со мной, выдергивал нитки из коврика и упорно прятал глаза за толстыми стеклами очков. — Тебе легче? — спросила я, когда остальные разошлись. Он понурил голову и что-то пробормотал. Я заметила, что шея у него немытая, ногти грязные, и вдруг разозлилась: мне хотелось встряхнуть его, прикрикнуть, объяснить, что нельзя быть таким рохлей. Наверное, я сама такая — я просто позволяю издеваться надо мной. * * * Удивительно, сколько шума производят десять мужчин. Они не только орали друг на друга, но и хрипели, выли, визжали, улюлюкали, шлепались на землю, толкались, пинались так, что мне казалось, я слышу хруст костей. Странно еще, что обошлось без кровопролития, растяжений и кулачных боев. Зато к концу часа все игроки пропотели, пропахли насквозь и гордо хлопали друг друга по плечам. Я чувствовала себя глуповато, стоя у кромки поля, словно болельщица. Еще три девушки были знакомы — они явно не впервые пришли на матч, посмотреть, как резвятся их мужчины. Энни, Лора и еще одна, имя которой я не расслышала, но переспрашивать не стала. Они спросили, как я познакомилась с Фредом — «Правда, он лапочка?» — держались дружелюбно, но не слишком, натолкнув меня на мысль, что Фред меняет девушек чуть ли не каждую неделю. Наверное, мне следовало подбадривать воплями Фреда, когда он проносился мимо меня с вытаращенными глазами, но я не могла себя заставить. После игры он подошел, обнял меня за плечи и поцеловал. — Ты весь мокрый. Не то чтобы я возражала — просто такие примитивные развлечения не по мне. Он ткнулся мне в щеку носом. — А ты прохладная и симпатичная. После работы я заезжала к Луизе принять ванну, и она одолжила мне серые брюки из хлопка и трикотажный топ без рукавов. Возвращаться домой мне не хотелось. — Зайдешь с нами выпить? — Конечно. Пить мне совсем не хотелось, но я боялась оставаться одна. Я в безопасности, пока я среди людей, в общественных местах. От одной лишь мысли о темноте и тесной квартире меня бросало в дрожь. — Подожди, только сполоснусь. * * * За первым стаканчиком последовали другие, хозяин полутемного паба знал всю компанию. — ...И ей стали пачками слать дурацкие письма, — продолжал Фред тоном заправского остряка. При этом он обнимал меня за талию. Я нервно ерзала, непрерывно курила, то и дело отхлебывала из своей кружки. — В том числе и с угрозами убить ее — верно, Зоя? — Да, — нехотя отозвалась я. Мне не хотелось говорить. — А что сказали в полиции? — полюбопытствовал Фред. — Почти ничего, — уклонилась я и попыталась пошутить: — Не волнуйся, Фред. В списке подозреваемых ты первый. — Быть того не может, — жизнерадостно заявил он. — Это еще почему? — Ну... потому. — Ах да! Ты же никогда не видел меня спящей, — сообразила я и сразу пожалела об этом. К счастью, Моррис начал рассказывать мне, как раньше они приходили сюда специально на конкурсы и викторины. — Жестоко, конечно, — говорил он. — Выигрывать было слишком легко. Приходи и забирай денежки. Нам еще повезло, что нас не отлупили и не выставили вон. — "Хастлер", — вмешался Грэм. — Что? — не поняла я. — Мой идиот-братец тебе надоел? — Да нет, что ты... — начала я. — Ты ни при чем, — перебил Моррис. — Так Герман Манкевиц сказал про Джозефа Манкевица. — И он с усмешкой переглянулся с братом. — Но в конце концов последним посмеялся Джозеф. — А кто это такие? — неосторожно спросила я. Последовали подробные объяснения. Разговоры этих давних друзей и братьев казались мне невообразимой смесью шуток с бородой, туманных намеков, острот, понятных только им, поэтому обычно я старалась сидеть тихо и ждать подходящей темы. Спустя какое-то время искрометная беседа-состязание угасла, и я вновь заговорила с Моррисом. — А вы и эти... — Я понизила голос и незаметно кивнула в сторону девушек за нашим столом. Моррис отвел взгляд. — Вообще-то мы с Лорой, так сказать... — Так сказать что? — откликнулась Лора с другого конца стола. Она была крупной, рослой, с прямыми каштановыми волосами, собранными в пучок. — Я как раз объяснял Зое, что у тебя слух, как у летучей мыши. Я думала, Лора разозлится на Морриса. Лично я бы разозлилась. Но я уже заметила, что девушки сидят стайкой, болтают в основном друг с другом, а в общий разговор вступают нечасто. Свежеумытые ребята с горящими после игры глазами сейчас выглядели совсем мальчишками. Зачем я понадобилась этой дружной компании? В качестве зрительницы? Моррис придвинулся ко мне и зашептал, едва не касаясь губами уха: — Все кончено. — Что? — У нас с Лорой. Только она еще не знает. Я невольно посмотрела на нее. Лора и не подозревала, что ей уже вынесли приговор. — Почему? — спросила я. Он только пожал плечами, а мне нестерпимо захотелось сменить тему. — Как идет работа? — за неимением лучшего спросила я. Прежде чем ответить, Моррис закурил. — Ждем, — коротко бросил он. — Ты о чем? Он глубоко затянулся и отхлебнул пива. — Посмотри на нас, — начал он. — Грэм — ассистент фотографа, который мечтает быть настоящим фотографом. Мы с Дунканом втолковываем тупым секретаршам, как работать с программами, которые подробно описаны в справочниках. И ждем, когда хоть какая-нибудь из наших идей начнет приносить доход. В современном мире достаточно одной более-менее приличной идеи, чтобы разбогатеть, как «Бритиш эруэйз». — А Фред? Моррис задумался. — А Фред копается в земле и пытается понять, кто он на самом деле. — И заодно качает мышцы и обзаводится загаром, — вставил подслушивавший нас Грэм. Я промычала что-то невнятное. Мы еще долго сидели в пабе, ребята выпили слишком много. По просьбе Лоры, которая больше походила на приказ, Моррис пересел к ней поближе, а Дункан — ко мне. Сначала он рассказывал о работе с Моррисом, о том, как они вкалывают день-деньской в разных компаниях, обучая обращаться с компьютерами богачей, у которых нет времени на курсы. Потом речь зашла о Фреде — о том, как давно Дункан знаком с ним, насколько они дружны. — Фреду я не могу простить только одно, — заявил он. — Интересно, что? — Тебя, — сказал Дункан. — Он играл нечестно. Я принужденно засмеялась. Дункан не сводил с меня глаз. — Мы считаем, что ты лучшая. — Лучшая в чем? — Просто лучшая. Супер. — Кто это «мы»? — Ребята. — Он обвел взглядом стол. — А Фред всегда бросает своих подружек. — Поживем — увидим. — А можно, потом ты будешь моей? — спросил он. — Что? — растерялась я. — Нет, моей, — вмешался Грэм с другого конца стола. — А как же я? — подхватил Моррис. — Я первый! — твердил Дункан. Вдруг я поняла, что они опять шутят. В другой раз я, может быть, и посмеялась бы с ними, и пококетничала, но не сейчас. Фред придвинулся ко мне. Положил ладонь на мои колени, обтянутые брюками Луизы. Меня вдруг затошнило. Душный и шумный паб действовал мне на нервы. — Пора домой, — сказала я. Фред подвез меня до дома, по пути высадив Морриса и Лору. Наверное, Моррис решил, что расставаться с ней еще рано. — Ты не обижаешься на такие шутки? — Они просто завидуют. Я сказала Фреду, что в полиции меня расспрашивали о личной жизни. — Как будто пытались доказать, что это я во всем виновата, — объяснила я. — Спрашивали и про интимные связи. — Долго пришлось рассказывать? — У Фреда блеснули глаза. — Напротив. — Их было так много? — присвистнул он. — Не болтай чепухи. — Так полицейские решили, что тот тип — твой бывший любовник? — Может быть. — У тебя были психи? — Нет. — Я помедлила. — Но если вдуматься, у каждого свои странности. Абсолютно нормальных людей нет в природе. — А я? — Ты? — Я повернулась к нему. Он вел машину, небрежно положив на руль худые руки. — И ты странный. Похоже, он остался доволен. Я увидела, как он улыбнулся. * * * Он придвинулся ко мне и поцеловал так крепко, что я ощутила привкус крови, сжал ладонью мою грудь, но напрашиваться ко мне не стал. А я усвоила вчерашний урок и не позвала его. Я помахала ему на прощание, притворяясь жизнерадостной, но когда он скрылся из виду, направилась по все еще многолюдной улице к ближайшему телефону. Я позвонила Луизе, надеясь переночевать у нее. Но трубку никто не брал. В будке я простояла, пока какой-то сердитый тип с набитым портфелем не забарабанил в стекло. Больше мне было не к кому обратиться и некуда идти. Потоптавшись на улице, я решительно взяла себя в руки, подошла к подъезду, отперла дверь, собрала почту — счета за газ и открытку от тети — и поднялась наверх. Странных писем, брошенных прямо в ящик, в тот вечер я не получила. Все окна были заперты. Мятный ликер стоял на столе, пробка валялась рядом. В квартире никого не было. Глава 9 — По-моему, он заинтересовался. — Кто? Фред? — Нет, тот человек, который приходил смотреть квартиру. Понятия не имею почему, но мне так кажется. Только бы он не передумал! Луиза, я не могу оставаться здесь. Этот дом мне ненавистен. Мне страшно приходить сюда по вечерам. Удрать бы отсюда скорее! Может, он оставит меня в покое. Луиза огляделась. — Когда обещал зайти покупатель? — К девяти. Не слишком поздно для осмотра квартир? — Значит, у нас еще целых два часа. — А ты не пожалеешь о том, что так бездарно потратила вечер, Луиза? — А что мне еще делать? Торчать перед телевизором, жевать шоколад и щелкать кнопками пульта? Ты спасла меня от меня самой. Это же настоящее испытание. Я мрачно огляделась. — Да уж, — подтвердила я. Луиза уже деловито засучивала рукава, словно собираясь мыть пол. — С чего начнем? Я обожаю Луизу. Она великодушна и практична, и, даже когда она становится взбалмошной и беспечной, я знаю, что она твердо стоит обеими ногами на земле. Луиза хихикает. Рыдает над слезливыми мелодрамами. Объедается сладким и сидит на дурацких, отвратительных, совершенно никчемных диетах. Носит юбки, при виде которых Полин вскидывает ровные брови, и туфли на высокой платформе, тенниски с никому не известными эмблемами, огромные серьги и колечко в пупке. Она миниатюрная, упрямая, самоуверенная, решительная, у нее острый своевольный подбородок и вздернутый нос. Ее ничто не остановит. Она вынослива, как шахтерская лошадь. Когда я устроилась работать в школу Лорье, Луиза взяла меня под опеку, хотя сама успела проработать там всего год. Луиза давала мне дельные советы, предупреждала о скандальных родителях, делилась бутербродами, когда я забывала прихватить с собой еду, одалживала тампоны и аспирин. В зыбучем песке Лондона она была моей опорой. Вот и теперь она наводила порядок в моей жизни. Мы начали с кухни. Перемыли посуду, аккуратно расставили ее, отскоблили столы, подмели пол, вымыли крошечное окно, выходящее в сад за пабом. По настоянию Луизы я убрала с плиты кастрюли и сковородки. — Не будем загромождать пространство, — заявила она и, прищурившись, огляделась с видом заправского дизайнера интерьеров. В гостиной площадью десять футов на двенадцать она опорожнила пепельницы, придвинула стол к окну, чтобы прикрыть ободранные обои, перевернула подушки на диване так, чтобы они выглядели посвежее, пропылесосила ковер, а я собрала газеты и письма в кучу. — Там письма? — Луиза кивнула на коробку. — Угу. — Жуть. Почему ты их не выбросишь? — Думаешь, стоит? А если они понадобятся полиции? — Зачем? Ты уже отложила письма того психа. Остальные пора выбросить. Давай-ка сюда этот мусор. Она растянула на весу большой пакет для мусора, и я вывалила в него конверты лавандового и белого цвета, надписи зелеными чернилами, инструкции по самозащите, печальные истории. И сразу повеселела. Пока я чистила ванну, Луиза сходила на Холлоуэй-роуд и вернулась с желтыми розами для гостиной и каким-то комнатным растением с мясистыми зелеными листьями для кухни. — К его приходу включи какую-нибудь классику. — Мне не на чем слушать музыку. — Тогда давай на скорую руку сварим кофе. И испечем кекс. Тоже неплохо. — Кофе у меня только растворимый, и даже если бы у меня нашлось все для кекса, возиться с ним я не стала бы. — Как знаешь, — слишком жизнерадостно откликнулась она, подрезая стебли роз. — Тогда хоть подушись. Можно поставить цветы в этот кувшин? Ну что, так лучше? Да, стало лучше. Со мной была Луиза с длиннющими ресницами, алым ртом, золотистыми ногтями, в облегающем зеленом платье. А моя халупа превратилась в самую обычную квартирку по соседству с пабом. — Эти письма выбили меня из колеи, — призналась я. Луиза наполнила чайник. — Ну и куда его включать? Ни одной свободной розетки! Давно пора менять всю проводку. Если хочешь, можешь пока пожить у меня. Лишней кровати у меня нет, зато места на полу достаточно. Хочешь, приходи на выходные. Не сдержавшись, я благодарно всхлипнула в ответ. — Какая ты милая... — пробормотала я. В спальне было довольно чисто — правда, я не заправила постель, а из корзины вываливалось грязное белье. Мы поставили корзину в шкаф, взбили подушку. Луиза сама отвернула уголок покрывала, как делала моя мама. Пройдясь по комнате, она остановилась у комода. — А это что за коллекция? — спросила она. — Вещи, которые мне присылают. — Как письма? — Да. Полицейские хотели забрать их. Луиза принялась осматривать подарки один за другим. Свисток, который мне следовало носить на шее на всякий случай. Розовые шелковые трусики. Круглый окатанный камень, похожий на птичье яйцо. Маленький плюшевый медвежонок. — Кому в голову пришло прислать тебе эту штуку? — Луиза поморщилась, глядя на явно не новый розовый гребень. — К нему была приложена инструкция. Гребнем можно ткнуть в нос или сильно оцарапать. Видимо, это здорово отпугивает убийц. — Если они дождутся, когда ты схватишь гребень. Мило. — Она перевела взгляд на изящный серебряный медальон на тонкой цепочке. — А это, похоже, ценная вещица. — Внутри чьи-то волосы. — Кто его прислал? — Понятия не имею. Он был завернут в вырезку из газеты со статьей о героях среди нас. Красиво, да? — Заманчиво. — Она смотрела на колоду порнографических карт. На верхней женщина поддерживала снизу надутые, как мячи, груди. — Ох уж эти мужчины! Несмотря на жару, мне стало зябко. Ник Шейл прибыл в десятом часу. К этому времени я успела принять ванну и переоделась в джинсы и желтую ситцевую кофточку. Мне хотелось выглядеть опрятно и свежо, под стать квартире. Я уложила волосы на макушке и воспользовалась духами. Ник был в шортах. Когда он снял с плеча холщовый рюкзак, я увидела влажный треугольник у него на спине. — А вот и я! Смотрите, что я принес. — Он вручил мне коричневый бумажный пакет. — Абрикосы с уличного лотка. Не удержался. Я вспыхнула, будто он принес мне цветы. По-моему, потенциальному покупателю квартиры незачем делать подарки ее владелице. Абрикосы были золотистые, налитые соком, почти прозрачные. — Спасибо, — смущенно произнесла я. — А мне можно попробовать? Мы съели абрикосы вдвоем, стоя в узкой кухне, и Ник пообещал в следующий раз принести клубники. Я сделала вид, что не поняла намек. — Хотите еще раз осмотреть квартиру? — Конечно. Он долго бродил из комнаты в комнату, смотрел на потолок, словно видел там что-то любопытное. В углах обнаружилась ускользнувшая от нас с Луизой паутина. В спальне он открыл встроенный шкаф, мельком взглянул на корзину с бельем и слегка усмехнулся. Потом повернулся ко мне: — Не откажусь от бокала вина. — У меня вина нет. — Зато у меня найдется. Он расстегнул рюкзак и вытащил узкую зеленую бутылку. Я дотронулась до нее: бутылка была холодной, стекло запотело. — А штопор у вас есть? Такое развитие событий меня не радовало, но штопор я принесла. Откупоривая бутылку, Ник повернулся ко мне спиной. Я протянула ему стакан и бокал, и он наполнил их вином — уверенно, неторопливо, не пролив ни капли. Ник сообщил, что живет в Норфолке, но ему нужна квартира в Лондоне, поскольку здесь ему приходится ночевать два-три раза в неделю. — Значит, моя квартира может стать временным пристанищем? — спросила я. — Для нее это честь. — Ваше здоровье! — К сожалению, мне пора уходить. — Конечно, я соврала. Идти мне было некуда. — Не поздновато ли? — Он допил вино. Я не ответила. Зачем оправдываться перед незнакомым человеком? — Заберите бутылку, — напомнила я. — Нет, пусть останется у вас. — Он собрался уходить. — А как насчет квартиры? — Мне подходит. Я свяжусь с вами. Я услышала, как внизу хлопнула дверь. Этот человек мне нравился. Интересно, какой у него почерк? Глава 10 На следующий день в классе я чувствовала себя роботом. Разумным подобием учительницы начальной школы. Робот вел урок письма, а где-то внутри у него продолжал работать мой мозг. Обязательно надо избавиться от этой квартиры. Эта мысль повторялась навязчивым припевом, доводя до помешательства. Я с вожделением представляла себе, как в последний раз закрываю дверь нелюбимой халупы, приютившейся на шумной улице, и сразу забываю все, что с ней связано. На самом деле мне следовало принять меры безопасности, но мне казалось, что это все равно что мыть треснувшую бутылку. Эта квартира станет безопасной только в одном случае — если я покину ее навсегда. Ничто другое мне не поможет. Со следующей недели придется вплотную заняться поисками жилья. Когда я покупала свою нынешнюю квартиру, я была еще слишком молода. Деньги, завещанные мне отцом, я воспринимала как выигрыш в «Монополию», слишком большой, чтобы быть настоящим. Отец советовал мне обзавестись собственным углом, и этот совет звучал как последняя воля умирающего. Он принадлежал к тем людям, которым для полного спокойствия достаточно иметь свой дом, не важно какой — и тогда все будет в порядке, что бы ни случилось в мире. И я, как послушная дочь — теперь-то я уже не дочь, ведь у меня нет родителей; я совсем одинока, мне страшно, — выполнила его наказ. Очень быстро. И поскольку в Лондон я перебралась из тихой деревушки, мне захотелось купить настоящую городскую квартиру поближе к центру, где есть магазины, рынки, люди, шум. Как раз такая и нашлась. — Зоя! Я вышла из состояния, которое сама считала дремотой, а посторонние наблюдатели — скорее всего лихорадочной деятельностью. Искренне удивилась, посмотрев на собственную руку, зажатый в пальцах мел и классную доску со старательно выведенными на ней буквами "Б" и "П". Обернувшись, я увидела в дверях Кристину, учительницу спецкласса. В нашей школе спецкласс — особое явление. Кристина занимается в коридоре, ее ученики по тем или иным причинам не способны учиться в обычных классах — из-за жестокого обращения, недоедания, длительного пребывания в зонах военных конфликтов Восточной Европы или Центральной Африки и так далее. — Полин просила подменить тебя, — сообщила Кристина. — Скорее иди к ней. Я побуду здесь. — Что случилось? — У нее какая-то родительница. И похоже, она не в себе. — Да?.. Я ощутила тупую боль в желудке, дышать стало нечем. Я повернулась к классу. Что бы это могло быть? Текучка в нашем классе невообразимая. Родители увозят детей, часто за границу, даже не предупредив школу. Их место тут же занимают новые проблемные дети. К нам поступают ученики, находящиеся под опекой суда и социальных служб. Я быстро пересчитала их. Тридцать один. Все на месте. Никто не улизнул домой тайком от меня. Никому не требовалось давать лекарство. Ни у кого не шла изо рта пена. Мне стало легче. И все-таки что могло случиться? Шагая к кабинету Полин, я думала о том, что свою квартиру ненавижу, а школу все-таки люблю. В вестибюле в кирпичном бассейне плавали крупные толстые рыбы. Я окунула в воду пальцы на счастье, как всегда делала, проходя мимо. Неподалеку от школы пролегала одна из лондонских магистралей. День-деньской по ней громыхали грузовики по направлению к Восточной Англии, Кенту или Южному побережью. Чтобы добраться до ближайшего чахлого скверика, приходилось вести детей парами вдоль шоссе, а потом преодолевать два опасных перекрестка. Но этим скверик мне и нравился. Он был другим миром, напоминал монастырь посреди шума и пыли. Даже когда по нему с визгом носились дети, он казался надежным убежищем. Скорее всего на эти мысли меня навели дурацкие рыбины, плеск которых я неверно истолковала. Помню, в детстве я вычитала в книгах, что вода проводит звуки лучше, чем воздух. Наверное, рыба всю свою жизнь жалуется на шум транспорта и жалеет, что оказалась в таком скверном месте. Мне вдруг вспомнилось, как я погружаюсь в ванну, чтобы ополоснуть голову. Слышен ли под водой шум машин? Не помню. Полин стояла у приоткрытой двери рядом с женщиной, которую я сразу узнала. Они молчали и не двигались. Просто молча ждали, когда я подойду. Эту женщину я видела у школы каждый день. Мать Элинор. Я кивнула ей, но она отвела глаза. Я попыталась вспомнить, какой была Элинор сегодня утром. Нервничала? Вряд ли. А когда я сейчас выходила из класса? Все как обычно. — Закрой дверь, — попросила Полин. Мать Элинор осталась в коридоре. Полин указала мне на стул перед столом. — Это была Джиллиан Тайт, мать Элинор. — Знаю. Я заметила, что Полин очень бледна и что ее бьет дрожь. Она явно не могла сдержать волнение или гнев. — Ты давала классу домашнее задание на прошлой неделе? — Да. Если это можно назвать домашним заданием. — Какое? — Ничего особенного. Мы говорили о сказках, и я попросила каждого нарисовать в альбоме сценку из своей любимой сказки. — Где эти рисунки? — Чтобы приучить класс выполнять домашние задания вовремя, я собрала их, как и обещала, в среду — да, в среду. Именно. И сразу проверила задание. — Я помнила, как перебирала рисунки, пока один из покупателей рылся в моем комоде. В тот же день я нашла на коврике у двери письмо. — Я коротко оценила рисунки и раздала их на следующее утро. А что, мать Элинор ждала высшей отметки? Для них дети еще слишком малы. Полин не ответила. — Ты помнишь, что нарисовала Элинор? — Нет. — Значит, на рисунки ты не смотрела? — Ну конечно, смотрела! Сначала проверила, как они начали рисовать в классе, и сделала подписи внизу. Потом проверила уже готовое задание — достаточно быстро, но внимательно. — Мать Элинор пришла в слезах, — сообщила Полин. — Вот рисунок Элинор. Взгляни. Она придвинула ко мне знакомый большой альбом для рисования. Он был открыт, я узнала на странице надпись моим почерком. «Спящая красавица». Элинор неуклюже попыталась повторить подпись. Р она загнула не в ту сторону, второе слово вяло наклонилось к краю листа, словно от усталости. Но рисунок был другой. Совсем не похожий на рисунок ребенка. Его набросали прямо поверх каракулей Элинор. Теперь красавица лежала в тщательно обставленной комнате. Я сразу заметила то, чего не могла увидеть Полин: это была моя комната. Моя спальня. По крайней мере так мне показалось. На стене висела фотография коровы, на углу зеркала — сумочка. Я уже давно собиралась убрать ее, но так и не дошли руки. А Спящая красавица не спала и вовсе не была Спящей красавицей. На постели лежала я. Во всяком случае, женщина в моих очках. Сама постель напоминала прозекторский стол в морге. Отчасти потому, что мое тело покрывали глубокие разрезы, а внутренние органы и кишки вываливались наружу. Вагина — моя вагина! — была изуродована до неузнаваемости. Меня вдруг затошнило. Желчь подкатила к горлу, но я сумела сглотнуть ее. От едкой горечи я закашлялась, вытащила из кармана платок и вытерла губы. И вернула альбом Полин. Она пристально смотрела на меня. — Если ты просто неудачно пошутила, лучше скажи мне сразу. Это твоя работа? Я не ответила. Не нашла слов. Полин постучала по столу, словно пытаясь разбудить меня. — Зоя, ты понимаешь, в каком ты положении? Чего ты от меня ждешь? Глаза жгло все сильнее. Лишь бы не заплакать. Я должна быть сильной. — Вызовите полицию, — выговорила я. Глава 11 Поначалу Полин сомневалась и отказывалась, но я настояла. Покидать ее кабинет, ничего не предприняв, я не собиралась. Где-то в сумке валялась визитка Карти, но я никак не могла выловить ее трясущимися руками. Полин удивилась, увидев, как я набираю номер, указанный на визитке, — наверное, думала, что я позвоню в службу «999». — Это уже не первый случай, — объяснила я. Я попросила позвать Карти. Его не было на месте, поэтому я решила обратиться к Олдему. Едва он взял трубку, меня прорвало. Я твердила, что он должен немедленно приехать сюда, прямо в школу. Олдем согласился лишь после того, как я пригрозила подать официальную жалобу и прибавила еще какую-то угрозу. Я назвала адрес школы и быстро положила трубку. И закурила. Полин попыталась было напомнить, что курить разрешено только в учительской, но я ответила, что у меня экстренный случай. — Может, вернешься в класс? — спросила она. — Позже, — ответила я. — Когда поговорю с полицейскими. Хочу узнать, что они скажут. Подожду их здесь. Последовала тягучая пауза. Полин уставилась на меня, как на непредсказуемого зверя, с которым следует обращаться осторожно. По крайней мере так мне казалось. Я и вправду была напружинена и готова взвиться от любого слова. Наконец Полин пожала плечами. — Поговорю с миссис Тайт в коридоре, — решила она. — Да, — почти не слыша ее слов, откликнулась я. У двери Полин задержалась: — Так ты говоришь, это сделал кто-то другой? Я потушила одну сигарету и прикурила другую. — Да. Это какой-то кошмар. Ужас. Давно пора во всем разобраться. Полин приоткрыла рот, передумала и оставила меня одну в кабинете. Я потеряла счет времени. Сидела и курила одну сигарету за другой. Нашла на столе газету, но сосредоточиться на чтении не смогла. Наверное, прошло целых полчаса, прежде чем в коридоре послышались голоса и в кабинет вошел Олдем в сопровождении Полин. Она уже успела рассказать ему все, что знала. Здороваться я не стала. — Слушайте, — я ткнула пальцем в открытый альбом, — это я. А это — точное изображение моей гребаной комнаты со стороны паба. Видимо, Полин предупредила его, что я взвинчена, поэтому Олдем не сделал мне замечания и не выдал недовольства. Он просто разглядывал рисунок, что-то бормоча себе под нос. Похоже, был ошеломлен. — Как и где это сделали? — спросил он, подняв голову. — Откуда мне знать? — Я пыталась взять себя в руки и сосредоточиться. — Альбом лежал в стопке других альбомов. Я собрала их, проверила дома и раздала классу в прошлую пятницу. — И где они хранились? — В классе. В прошлую среду я унесла их домой и на следующее утро принесла обратно. — Вы оставляли их без присмотра? — Ну разумеется! А вы как думали? Или надо было всю ночь сторожить их?.. Простите! Простите, ради Бога! Просто я... Извините. Дайте подумать. Да, я ходила с друзьями в кино. Отсутствовала часа два или даже три. В тот же день нашла письмо на коврике у порога — я вам о нем рассказывала. Да, первое письмо. То самое, которое я выбросила. Олдем поморщился и кивнул: — Ясно. — Он был озадачен и встревожен. В глаза мне он не смотрел. — А когда вы раздали альбомы? — Говорю же, на следующее утро. Они пролежали у меня только одну ночь. В этом я абсолютно уверена. — Почему же все стало известно только сейчас? Вмешалась Полин: — Мать Элинор лишь сегодня утром заглянула в альбом. — А остальные альбомы? С ними все в порядке? — продолжал расспросы Олдем. — Не знаю. Вряд ли. Впрочем... Нет, не могу сказать. — Мы их проверим, — пообещала Полин. Я снова закурила. У меня колотилось сердце. Казалось, пульс можно нащупать повсюду — на лице, на руках, на ногах. — Ну, что вы об этом думаете? — спросила я. — Подождите. Олдем вынул из кармана мобильник и отошел в угол. Я услышала, как он попросил к телефону инспектора Карти и что-то негромко объяснил. Значит, для кого-то Карти был на месте. До меня доносились обрывки фраз: — Со Стадлером? Да, с детективом Камероном Стадлером. И Грейс Шиллинг?.. А вы ей позвоните? И пришлите с кем-нибудь дело. Лучше всего с Линн, она это умеет. Да, встретим... Увидимся. Олдем отключил телефон и повернулся к Полин: — Вы разрешите мисс Аратюнян ненадолго уехать с нами? — Конечно, — кивнула Полин и озабоченно посмотрела на меня. — Все хорошо? — Скоро будет, — пообещал Олдем. — Придется только выполнить обычные формальности. — Он вынул из кармана платок и взял им альбом Элинор. — Идем? * * * Через весь Лондон пришлось тащиться очень долго. Сегодня, в пятницу, пробки образовались на каждой улице. Наткнувшись на грузовик, который застрял на повороте, Олдем двинулся в объезд, а потом снова влился в поток транспорта на Боллз-Понд-роуд. — Мы едем в участок? — спросила я. — Позднее — может быть, — отозвался он, вполголоса браня водителей. — А сначала — к женщине, которая имеет дело с такими психами. — А как вам рисунок? — Вот люди, а? Я так и не поняла, о чем он — о неизвестном художнике или о старушке, которая еле-еле плелась через дорогу. Смысл его слов от меня ускользнул. Через час мы выехали на улицу в спальном районе и остановились возле здания, похожего на школу. Однако вывеска сообщала, что это клиника Уэлбека. Девушка в полицейской форме сидела за столом, читая «дело». Увидев нас, она захлопнула папку и протянула ее Олдему. — Останьтесь здесь, — велел он мне. — С вами побудет констебль Бернетт. — Просто Линн, — с ободряющей улыбкой сказала мне девушка. У нее были лиловая родинка на щеке и большие глаза. Встреться мы в другой обстановке, она бы мне понравилась. Я снова закурила, но поскольку курить в помещении было строго запрещено, мы вышли на крыльцо, и Линн робко попросила у меня сигарету. Мне показалось, что она решила закурить за компанию. К счастью для меня, она ни о чем не спрашивала. Минут через десять вернулся Олдем вместе с рослой женщиной в длинном сером пальто. Светлые волосы были небрежно заколоты у нее на макушке. Она несла кожаную папку и холщовую сумку цвета хаки. Судя по виду, она была немногим старше меня — лет тридцать, не больше. — Мисс Аратюнян, это доктор Шиллинг, — сообщил Олдем. Мы пожали друг другу руки. Доктор Шиллинг разглядывала меня прищурившись, словно редкостный экземпляр, предназначенный для опытов. — К сожалению, — заговорила она, — я уже опаздываю, но мы успеем переброситься парой слов. Меня вдруг охватило отчаяние. Меня протащили через весь город только для того, чтобы представить спешащей куда-то незнакомке! — Так что вы об этом думаете? — К этому надо отнестись со всей серьезностью, — заявила доктор Шиллинг, смерив взглядом Олдема. — Точнее, надо было отнестись с самого начала. — А если это розыгрыш? — Само собой, розыгрыш, — согласилась она с тревожным видом. — Но ведь он еще ничего не сделал... то есть физически я не пострадала... — Почему-то мне вдруг захотелось, чтобы вся эта история оказалась чьей-то нелепой, но безобидной выходкой. — Вот именно, — излишне воодушевленно поддержал Олдем. — Дело в том, что... — Доктор Шиллинг обращалась скорее к Олдему, чем ко мне. Она сделала паузу, будто собираясь с духом. Интересно, что она скажет? Она сглотнула. — Мисс Аратюнян некому защитить. — Зовите меня Зоя, — предложила я. — Проще выговорить. — Зоя, — повторила она, — нам надо как следует поговорить в понедельник утром, встретиться и обсудить все подробности. Я буду ждать вас здесь в девять. — Я работаю. — Покамест эта встреча и есть ваша работа, — заявила она. — Мне уже пора... Так вы говорите, на рисунке ваша спальня? — Я же сказала. Доктор Шиллинг нетерпеливо и беспокойно переминалась с ноги на ногу. Будь она ученицей из моего класса, я отправила бы ее в туалет. — У вас есть парень? — спросила она. — Да, Фред. — Вы живете вместе? Я принужденно улыбнулась: — На ночь он не остается. — Никогда? — Да. — Но вы же с ним близки, так? — Да, но только до позднего вечера, если вы об этом. Она повернулась к Олдему. — Поговорите с ним. — Если вы подозреваете Фреда, — вмешалась я, — то совершенно напрасно. Он тут ни при чем, потому что... в общем, он не виноват. — Доктор Шиллинг кивнула, но мои слова вряд ли убедили ее. — Кстати, когда в альбоме подменили рисунок, он был в отъезде. Перекапывал сад где-то в Йоркшире, вернулся только на следующий вечер. Его там даже снимали для телевидения, так что алиби у него есть. — Вы уверены? — На сто процентов. — И все-таки поговорите с ним, — велела она Олдему и продолжала, обращаясь ко мне: — Увидимся в понедельник, Зоя. Не хочу пугать вас, но думаю, вам не стоит ночевать одной дома. Дуг! — Наверное, так звали Олдема. — Проверьте у нее замки, ладно? Пока, до понедельника. Мы с Олдемом направились к машине. — Как все... быстро кончилось, — пробормотала я. — Плюньте на нее, — посоветовал Олдем. — Выскочка и перестраховщица. — Она просила вас поговорить с Фредом. Вы встретитесь с ним? — Надо же с чего-то начать. — С чего? — Вам известно, где он сейчас? — Работает с садом. — Вы хотели сказать — в саду? — Нет, Фред всегда говорит, что приводит в порядок сад, то есть работает с ним. Так звучит солиднее. Где мы? — В Хэмпстеде. — Значит, он где-то рядом. Он говорил, что сегодня едет в Северный Лондон. — Вот и хорошо. Точный адрес вы знаете? — Могу позвонить ему на мобильник и спросить. А может, лучше подождем? — Звоните сейчас. — Олдем протянул мне свой телефон. Я нашла в ежедневнике номер и начала набирать его. — А можно, первой с ним поговорю я? Олдем занервничал: — Зачем? — Сама не знаю, — ответила я. — Просто из вежливости. * * * Я увидела Фреда раньше, чем он меня. Он работал в дальнем конце большого сада за величественным особняком, подравнивал живую изгородь электросекатором, висящим у него на плече. Бейсболку он повернул козырьком назад, на джинсах зияли дыры, белая тенниска была перепачкана землей, на ногах грубые рабочие ботинки. Пол-лица закрывали защитные очки, уши — плотные наушники, поэтому мне пришлось похлопать его по плечу, чтобы обратить на себя внимание. Он вздрогнул, хотя я старалась не напугать его, снял очки и наушники и тут же зажмурился от яркого света и звуков. Мы стояли под палящим солнцем среди клумбы с лилиями. По лицу Фреда струился пот. Он смотрел на меня удивленно и даже сердито. Фред из тех людей, подумалось мне, кто все раскладывает по полочкам: работу — отдельно от любви, секс — отдельно от сна. А я все смешала. Вот он и злится. — Привет, — вопросительным тоном произнес он. — Привет. — Я коснулась губами его влажной щеки. — Прости. Меня попросили срочно разыскать тебя. С тобой хотят поговорить, хотя я и объясняла, что это ни к чему. — Прямо сейчас? — устало уточнил он. — У меня работа в разгаре. Не хочу отвлекаться. — Я не виновата, — поспешила оправдаться я. — Извини, что втягиваю тебя в свои дела. Он ничуть не смягчился. — А что стряслось? Я коротко перечислила утренние события, но и они оставили его равнодушным. Такие, как он, на вечеринках танцуют с одной девушкой и при этом глазеют по сторонам в поисках других, посимпатичнее. Сейчас Фред посматривал на Олдема, который переминался вдалеке, у дома. — ...И она посоветовала мне пожить у кого-нибудь. Последовала пауза, я уставилась на Фреда в упор. Мне хотелось, чтобы он пожалел меня, посочувствовал, сказал, что я могу жить у него, сколько понадобится, если захочу. Я ждала, что он обнимет меня, успокоит, скажет, что он всегда будет рядом. Но его лицо оставалось непроницаемой маской. О чем он думает, я не знала. Внезапно он перевел взгляд на мою грудь. Я вспыхнула от унижения, во мне зашевелился гнев. — Я... — начал он, осекся и огляделся. — Ну ладно, пусть спрашивает. Но мне нечего сказать. — И еще одно, — заявила я неожиданно для самой себя. — Думаю, нам надо расстаться. Его бегающие распутные глаза замерли, выражение лица стало растерянным. Он уставился на меня. На виске запульсировала вена, по щекам перекатились желваки, зубы сжались. — Это еще почему, Зоя? — выговорил он ледяным тоном. — Всему свое время. Он снял с плеча секатор и положил его на траву. — Ты решила порвать со мной? — Да. Его красивое лицо залил густой румянец. Глаза наполнились могильным холодом. Он беззастенчиво обшарил меня взглядом, будто манекен в витрине, — казалось, он решает, стоит покупать меня или нет. Наконец его губы презрительно дрогнули. — Что ты из себя строишь? — процедил он. Я смотрела на его потное лицо и прищуренные глаза. — Мне страшно, — объяснила я. — Мне нужна помощь, а от тебя ее не дождешься. — Тварь! — выпалил он. — Назойливая дрянь! Я повернулась и пошла прочь. Надо просто поскорее уйти куда-нибудь в безопасное место. * * * Ее волосы уныло свисают на плечи. Голову не мешало бы вымыть. Пробор темный и сальный. За последнюю неделю она сильно постарела. От крыльев носа к углам рта пролегли морщины, под глазами — темные полукружия, на лбу вертикальная складка, словно она целыми днями хмурится. Кожа кажется больной, слишком жирной и бледной. Серьги она не надела. На ней старые брюки из хлопка — пожалуй, оттенка овсянки — и белая рубашка с короткими рукавами. Брюки болтаются на ней, они измяты. На рубашке недостает пуговицы. Машинально она грызет ноготь среднего пальца правой руки. Часто оглядывается, но ни на ком не задерживает взгляд. Иногда моргает, словно у нее двоится в глазах. И все время курит, одну сигарету за другой. Во мне нарастают ощущения. Я сразу пойму, когда буду готов действовать. И узнаю, когда будет готова она. Это вроде любви — ее замечаешь мгновенно. Она очевидна. Уверенность наполняет меня, придает силы и целеустремленности. А она съеживается и слабеет. Я смотрю на нее и думаю: это сделал я. Глава 12 Я колотила в дверь. Почему она не выходит? Скорее, да скорее же! Я уже почти не дышу. Мне известно, что надо дышать, но когда я пытаюсь, мне не хватает воздуха, в груди ширится невыносимая тяжесть. Я втягиваю воздух неглубоко и часто, каждую секунду боясь разрыдаться. Голову стягивает тугой обруч боли, все расплывается перед глазами. Помоги мне! Я не могу ни позвать на помощь, ни просто вскрикнуть. У меня в горле ком, в легких тяжесть, я уже почти не дышу. Колени подкашиваются, перед глазами вспыхивают серо-черные пятна. Я опускаюсь на колени перед дверью. — Зоя? Господи, Зоя, что с тобой? — Кутаясь в полотенце, потряхивая мокрыми волосами, Луиза присела рядом со мной. Она обняла меня за плечи, полотенце соскользнуло, но она не заметила. Милая Луиза! Она не замечала, какими глазами смотрят на нас прохожие, как стараются обойти нас стороной. Я пыталась заговорить, обрести дар речи, но издала лишь странный писк. Луиза обняла меня обеими руками и стала тихо покачиваться. Никто не успокаивал меня так с тех пор, как умерла мама. Я снова стала ребенком, обо мне наконец-то позаботятся. Как мне не хватает заботы, как недостает мамы! Луиза шептала мне на ухо какую-то чепуху, твердила, что все образуется, будет в порядке, тише, тише... вот так, все хорошо. Она спокойно учила меня дышать. Вдох-выдох. И еще раз. Постепенно ко мне возвращалось дыхание. Но язык по-прежнему не слушался меня. Я только скулила и всхлипывала. Слезы выкатились из-под век, обожгли щеки. Мне не хотелось шевелиться. Никогда, ни за что. Ноги и руки отяжелели, стали неподъемными. Вот так бы и уснуть. Луиза поставила меня на ноги, придерживая полотенце одной рукой, провела по лестнице, усадила на диван и села рядом. — Это был приступ паники, — объяснила она. — Он уже кончился, Зоя. Паника отступила, а страх остался. Меня словно окатили ледяной водой, объяснила я Луизе. Я как будто посмотрела вниз с небоскреба — такого высокого, что внизу не видно улицы. Мне хотелось свернуться клубочком и спать, спать, спать, пока все не кончится. Хотелось, чтобы кто-нибудь навел в моей жизни порядок. А я зажму уши ладонями, закрою глаза и буду терпеливо ждать. — Еще немного, и ты будешь со смехом вспоминать об этом, — попыталась успокоить меня Луиза. — И смешить знакомых. Но я ей не верила: мне казалось, что лучше уже не будет. Мир стал для меня чужим. Я переселилась к Луизе в Долстон, в дом неподалеку от рынка. Больше мне было некуда идти. Луиза — моя подруга, я ей доверяю. Пока она рядом, маленькая, крепкая и добрая, мне не так страшно. Рядом с Луизой со мной ничего не случится. Сначала я вымылась — с комфортом, не то что в моей ванне. Я нежилась в горячей воде, а Луиза сидела на крышке унитаза, попивала чай и по моей просьбе терла мне спину. Она рассказывала мне, как в детстве жила в Суонси с матерью-одиночкой и бабушкой, которая до сих пор жива: дождь, серый сланец, густые тучи, холмы. Но она всегда знала, что рано или поздно будет жить в Лондоне. А я рассказывала о своей родной деревушке — горстка домов да почта. О том, как отец по ночам водил такси, днем отсыпался и умер тихо и скромно, никого не утруждая. Потом я стала вспоминать, как умирала мама. Мне было всего двенадцать лет, за два года до смерти она уже отдалилась от меня, ушла в свою долину боли и страха. Я часто стояла у кровати, держала ее за ледяную костлявую ладонь и физически ощущала, как она становится чужой. Я рассказывала, как прошел день, передавала приветы от подруг, но хотела только одного — поскорее уйти к своим подругам, в свою комнату, читать или слушать музыку, только бы не задерживаться в этой комнате, похожей на больничную палату, рядом с пропахшей лекарствами женщиной с иссохшим лицом, обтянутым кожей, и пустыми неподвижными глазами. Но едва перешагнув порог, я съеживалась от угрызений совести и не знала, чем заняться. А потом, когда мама умерла, мне хотелось только вернуть ее, вечно сидеть у нее в спальне, держать ее за худенькую руку и развлекать разговорами. Порой мне просто не верилось, что больше я никогда не увижу ее. Я призналась, что после смерти мамы уже не знала, чем хочу заниматься и где жить. Будущее стало туманным и бессмысленным. И вот теперь я учительница в Хакни. Но еще не поздно начать все заново. Когда-нибудь у меня будут свои дети. Луиза заказала по телефону пиццу и одолжила мне ярко-красный халат. Мы сидели на диване, жевали истекающую соком пиццу, запивали ее дешевым красным вином и смотрели по видику «День сурка». Смотрели, конечно, уже не в первый раз, зато знали, чем все кончится. Пару раз Луизе звонили, она что-то негромко говорила в трубку, прикрывая ее рукой и поглядывая на меня. Однажды спросили меня — звонил детектив Олдем. Почему-то мне вдруг показалось, что его уже поймали. Напрасная надежда! Олдем просто хотел узнать, как у меня дела. Он повторил, что возвращаться домой мне пока не стоит. А еще нельзя оставаться наедине с незнакомыми мужчинами. Олдем предупредил, что в понедельник у меня очередная встреча с доктором Шиллинг. Подробное собеседование, как выразился он. — Будьте осторожны, мисс Аратюнян, — произнес он, и то, что он с первой же попытки правильно выговорил мою фамилию, потрясло меня сильнее, чем его взволнованный и почтительный голос. Еще недавно я хотела, чтобы меня восприняли всерьез. И вот это произошло. Луиза уступила мне собственную кровать, а сама устроилась на диване. Я думала, что не усну, и действительно долго пролежала с открытыми глазами. Мысли в голове суетились, как вспугнутые летучие мыши, потерявшие ориентацию. Ночь была жаркой и душной, прохладных местечек на подушке не осталось. Квартира Луизы на тихой улице. Здесь слышны только вопли дерущихся котов, лязг крышки мусорного бака. Еще какой-нибудь прохожий вдруг запоет «Городок Вифлеем». Наверное, я все-таки заснула довольно быстро, а проснулась от запаха подгоревших тостов. День вливался в окна с полосатыми голубыми занавесками, пылинки кружились в лучах. В гостиной зазвонил телефон. Наконец в спальню заглянула Луиза: — Чай или кофе? — Если можно, кофе. — Тост... или тост? — Ничего не надо. — Значит, тост. Она исчезла, а я выбралась из-под одеяла. Как ни странно, я чувствовала себя неплохо. Правда, пришлось надевать вчерашнюю одежду. Я оделась, брезгливо морщась. Расправившись с тостом и кофе, я позвонила Гаю, чтобы выяснить, как продвигается продажа квартиры. Он отвечал как-то смущенно и настороженно, его неизменная бодрость куда-то исчезла. — Я слышал, у тебя неприятности, — заметил он. Наверное, полицейские его уже допросили. — Это еще мягко сказано. А у тебя что нового? — Мистер Шейл хочет еще раз осмотреть квартиру. Он настроен серьезно. Похоже, заглотал наживку. Пора подсекать. — Что это значит? — устало спросила я. — Он готов к покупке, — объяснил Гай. — И спрашивает, можешь ли ты встретиться с ним сегодня около полудня. — А может, лучше ты? Гай разразился булькающим смехом. — Я-то могу, но на вопросы придется отвечать тебе. Я тоже приду. — Да, пожалуйста. Хватит с меня незнакомцев. Мы назначили встречу на полдень в агентстве Гая. Три человека — уже не двое, втроем безопаснее. Мы пешком дойдем до моего дома, проведем краткую экскурсию и уйдем. Луиза уговорила меня взять такси, мы полчаса простояли в пробке, проклиная жару, и в результате опоздали. Мужчины уже ждали: Гай — в тонком синем костюме, Ник — в белой тенниске и джинсах. Мы чинно пожали друг другу руки. Гай отпер дверь квартиры своим ключом и вошел первым. Ник пропустил меня вперед. Я сразу учуяла какой-то непривычный запах. Пахло сладким — с оттенком чего-то почти непристойного. Ник повел носом и вопросительно уставился на меня. — Наверное, забыла что-нибудь убрать в холодильник, — объяснила я. — Меня вчера не было дома. Пахло из кухни. Я открыла дверь, но так и не поняла, в чем дело. Я огляделась. Пусто. В мусорном ведре — ни крошки. Я открыла холодильник. — О Господи!.. Лампочка не включилась. Холодильник был теплым. Но это еще полбеды. Скисло молоко — ладно, невелика потеря. Я уже догадывалась, что мне предстоит увидеть, распахнула тесную морозилку и безнадежно застонала. Внутри все смешалось. Корытце кофейного мороженого лежало на боку, его содержимое растеклось под пакетом креветок. От вида и запаха вчерашних креветок и растаявшего мороженого в нагретой солнцем кухне меня затошнило. — Дерьмо! — выпалила я. — Зоя. — Гай легко коснулся моего плеча, я вздрогнула и отпрянула. — Это просто нелепая случайность, Зоя. — Подожди, — перебила я. — Надо вызвать полицию. — Что? — растерялся он. Я круто обернулась к нему: — Заткнись, твою мать! Умолкни! И не приближайся, слышишь? — Зоя... — Молчать! — завизжала я во весь голос. Он покорно вскинул руки: — Молчу, молчу. И он перевел на Ника взгляд опытного агента, уже сообразившего, что сделка не состоялась. Ну и черт с ней! Лишь бы только остаться в живых! Номер я уже знала наизусть. Я набрала его, попросила позвать Карта, и он тут же взял трубку. Меня уже знали. Карти пообещал немедленно подъехать. И прибыл всего через десять минут — вместе с Олдемом и еще одним полицейским с большим кожаным чемоданом. Едва переступив порог, он начал натягивать тонкие перчатки. Осмотрев холодильник, они отошли в угол и перебросились парой фраз. Карти о чем-то спрашивал меня, но я не понимала ни слова. Кажется, он обещал охрану. Двое его напарников возились в кухне. Гай спросил, можно ли ему уйти, а Карти попросил подождать на лестнице. — Он опять был здесь! Это невыносимо! Олдем с сомнением посмотрел на меня. — Что же будет дальше? — в отчаянии повторяла я. Олдем что-то прошептал Карти на ухо. Кажется, он был растерян. Потом подошел ко мне и заговорил спокойно и негромко: — Зоя, вы не нашли никакой записки? — Вроде нет. Но я и не искала. — Зато мы искали. И ничего не нашли. — И что? — Мы осмотрели холодильник. Его вилку выдернули из розетки и включили в нее чайник. — Зачем ему это понадобилось? — Наверное, ошибся. Бывает. — Но я... — И вдруг я осеклась, вспомнив, как Луиза заваривала чай, включив чайник в эту самую розетку. Черт! Я густо покраснела. В комнате повисло молчание. Олдем смотрел в пол, Карти — на меня. Я ответила ему взглядом в упор. — Вы же советовали мне быть начеку, — наконец промямлила я. — Конечно, — мягко подтвердил Олдем. — Вам-то что. А я не хочу умирать. — Понимаю. — Олдем понизил голос почти до шепота и робко положил ладонь мне на плечо. — Наверное, мы все-таки напугали вас. Простите. Я стряхнула его руку с плеча. — Вы... вы... Но вся брань вдруг вылетела у меня из головы. Я с позором убежала из собственной квартиры. Глава 13 Луиза ждала меня дома. Она наложила на лицо маску, от которой ее кожа стала мертвенно-белой, а розовые круги вокруг глаз придавали ей удивленный вид. Рассказывая ей, что случилось, я вдруг поняла: я еще не успела попросить разрешения пожить у нее, воспринимая ее гостеприимство как должное. Но она тут же облегчила мою задачу. — Поживешь у меня сколько понадобится. — Тогда я буду спать на диване. — Ладно. — И платить за жилье. Она вскинула брови так, что подсохшая маска на лбу потрескалась. — Ну, если тебе так хочется... Но это ни к чему. Лучше пообещай поливать цветы. Я вечно забываю. Мне стало легче. Вчерашняя петля страха ослабела. Больше мне незачем ночевать у себя дома, незачем смотреть в глаза Гаю, водить по комнатам незнакомых мужчин, молчать, когда они лезут ко мне в шкафы или пялятся на мою грудь. Больше не придется лежать в темноте, прислушиваться и ждать, затаив дыхание. Не понадобится встречаться с Фредом и его инфантильными приятелями. Мне казалось, что я сбросила насквозь пропыленную, душную кожу. Я буду жить у Луизы. Мы поужинаем перед телевизором, потом сделаем друг другу маникюр. В понедельник я встречусь с доктором Шиллинг. Она знает, как быть дальше. Она же эксперт. Луиза заявила, что на выходные у нее нет никаких планов, и хотя я подозревала, что она отменила какую-то встречу, от радости не стала протестовать. Мы купили французские батоны, сыру и помидоров, дошли до ближайшего парка и устроились на желтой пожухлой траве. Солнце свирепо пекло, горячий воздух висел пластом, в парке было многолюдно: подростки перебрасывались пластмассовыми тарелками фрисби и валялись в тени деревьев, семьи сидели вокруг корзин для пикников, дети играли в мяч и прыгали через скакалку, девушки в открытых блузках подставляли лица солнцу. Повсюду люди — с банками пива, собаками, фотоаппаратами, воздушными змеями, велосипедами, кусками хлеба для уток. Все были в яркой и легкой одежде, все улыбались. Луиза подоткнула подол блузки под лифчик и улеглась на спину, заложив руки за голову. Я сидела рядом и непрерывно курила, наблюдая за прохожими. Мне хотелось найти знакомое лицо или хотя бы увидеть человека, в глазах которого мелькнет узнавание. Но таких я не заметила. — Знаешь что? — спросила я. — Что? — сонно откликнулась Луиза. — Моя вина — пассивность. — Неправда. — Правда, — упрямо возразила я. — Мне хотелось, чтобы во всем разобрались другие. И чтобы меня не беспокоили. — Не болтай чепухи, Зоя. — Но ведь это правда! Наверное, все началось с переезда в Лондон. Мне хотелось затеряться в толпе. Стать незаметной. Значит, теперь надо посмотреть на себя со стороны. Посмотреть и понять, почему выбрали меня. И кто мог это сделать. — Завтра, — пообещала Луиза. — Завтра посмотришь. А сегодня просто отдохни. И я позволила себе впитывать тепло солнца, проникающее сквозь несвежую одежду. Я устала, как никогда в жизни. Саднило глаза, руки и ноги отяжелели. Принять бы сейчас горячую ванну, а потом спать много-много часов подряд на чистых простынях, есть полезную пищу — сырую морковь, зеленые яблоки, пить апельсиновый сок и зеленый чай. Я представить себе не могла, что когда-нибудь снова пойду в клуб, напьюсь или побалуюсь наркотой, позволю мужчине прикоснуться ко мне. Удушливая, потная, суетливая жизнь, которую я вела в Лондоне, внушала мне смутный, но неотступный ужас. Сколько шуму и возни! Пожалуй, курить я тоже брошу. Но попозже. * * * Мы проходили мимо магазина детской одежды с яркими ситцевыми комбинезончиками и полосатыми маечками, красно-розово-желтыми курточками в витрине, и неожиданно Луиза предложила мне зайти. — У тебя же детский размер. — Она придирчиво оглядела меня. — Совсем отощала! Надо бы тебя подкормить. А пока давай что-нибудь купим. Под неодобрительным взглядом продавщицы я сняла с вешалки несколько вещиц и понесла их в примерочную. Натянула через голову прямое серое платье, рассчитанное на тринадцатилетнюю девчушку, и уставилась на себя в зеркало. Прекрасно. Я стала безгрудой и бесполой. То, что нужно. Стащив платье, я примерила симпатичную белую тенниску, отделанную мелкими вышитыми цветочками. — Покажись! — позвала меня Луиза из-за шторы. — Если уж идешь в магазин с подругой, будь любезна устроить дефиле! Я отодвинула штору и с глуповатым смехом повертелась перед Луизой. — Ну как? — Берем! — решила она. — А не маловата? — Будет маловата, когда поживешь у меня недельку. А пока в самый раз. — Она положила руку мне на плечо. — Ты в ней как цветок, дорогая. * * * Попозже мы с Луизой покатили на ее раздолбанной машине в супермаркет, пополнять запасы. Слишком долго я обходилась сухомяткой, перехватывала то пакетик чипсов, то шоколадный батончик, то бутерброд в школьной столовой. Наверное, прошло уже несколько недель с тех пор, как я в последний раз готовила настоящую еду по рецепту, с точным указанием ингредиентов и их количества. — Сегодня ужин приготовлю я. — Собственная смелость придала мне уверенности: я словно играла в хозяйку дома. В магазинную тележку я положила пакет макарон, испанский лук, крупные головки чеснока и итальянские помидоры, баночку сухих смешанных приправ, латук, огурцы, манго и клубнику. Банку сметаны. Бутылку кьянти. Еще я прихватила упаковку дешевых трусиков, какой-то дезодорант, полотенце, губку, зубную щетку и пасту. Зубы я не чистила со вчерашнего утра. Надо бы забрать из квартиры вещи. — Завтра, — решила Луиза. — Спешить некуда. Завтра мы съездим туда вдвоем, на машине. А пока поносишь детские одежки. Я взяла с цветочного прилавка завернутый в целлофан букет роз и положила его в нашу тележку. — Не знаю, как благодарить тебя, Луиза. — Ну и не надо. * * * На ужин мы пригласили Кэти, подругу Луизы — длинную и худую, как жердь, с крючковатым носом и крошечными ушами. Очевидно, Луиза рассказала ей обо мне, потому что Кэти обращалась со мной подчеркнуто ласково и внимательно, как с инвалидом. Макароны я переварила, но томатный соус удался, а на десерт мы нарезали манго и смешали их с клубникой в мисках. Луиза зажгла свечи, прилепив их растаявшим воском к старым блюдцам. Я сидела за кухонным столом в новом сером платьице. Мне ни о чем не думалось, все вокруг казалось нереальным. В животе образовалась тянущая пустота, но аппетита у меня так и не прибавилось. Почти весь вечер я молчала. Мне было достаточно сидеть и слушать, слова пролетали мимо, не задевая меня. Мы выпили сначала кьянти, потом почти все белое вино, которое принесла Кэти. По телевизору шел старый фильм — триллер, сюжет которого от меня ускользнул. Я постоянно отвлекалась и потому не могла понять, что понадобилось герою на заброшенном складе, куда он спешит и чего боится. Начинался дождь, капли застучали по крыше, забарабанили в стекла. Я легла спать еще до ухода Кэти. Уютно свернувшись на диване в крошечной гостиной в куцей ночной рубашке Луизы, я слышала голоса из кухни. Они сливались в убаюкивающее гудение, изредка прерываемое смешками, и постепенно я погрузилась в сон. * * * На следующее утро после завтрака мы поехали за моими вещами. Вывозить их все я пока не собиралась, хотя и знала, что жить в злополучной квартире больше никогда не буду. Дождь продолжался. Припарковать машину у дома не удалось, поэтому Луиза остановилась на двойной желтой черте на расстоянии нескольких ярдов до двери. Я пообещала сейчас же вернуться. — Я только на пару минут. — А может, все-таки пойдем вместе? Я покачала головой и улыбнулась: — Мне надо с ней попрощаться. В квартире было душно и пусто, воздух застоялся, хотя я отсутствовала всего один день. Казалось, квартира уже поняла, что она никому не нужна. Я сразу прошла в спальню и открыла шкаф. Две пары брюк, четыре тенниски, трусики, лифчики, носки. Спортивный костюм. Пока хватит. Все вещи я запихнула в большой пакет. Потом поспешила в ванную, разделась и швырнула в угол грязную одежду. Стирка подождет. В другой раз. Я услышала щелчок, будто закрылась дверца шкафа. «Ерунда, — сказала я себе. — Разыгралось воображение». В спальне я разыскала чистое белье, задернула шторы и встала перед зеркалом, чтобы одеться. Увидела в зеркале собственное лицо, синяки под глазами. Голое тело, загорелые руки и ноги, белый живот. Я надела трусики и вытащила из принесенного пакета новую белую тенниску — ту самую, в которой, по словам Луизы, я похожа на цветок. Тенниску я надела через голову. Глупо, но мне был ненавистен запах этой квартиры, моей прежней жизни. Мне хотелось чистоты и новизны. Когда я расправляла тенниску на груди, кто-то внезапно схватил меня за шею и за талию, с силой навалился мне на спину. Я потеряла равновесие и рухнула ничком, ткнувшись лицом в ковер. От боли и неожиданности я оцепенела. Чья-то ладонь зажимала мне рот, от нее пахло мылом — яблочным мылом из моей ванной. Рука сдавила мне грудную клетку пониже груди. — Ах ты, сука! Я забилась, задергала ногами и руками, пытаясь издать хоть какой-то звук. Но пальцы хватали пустоту, поблизости не оказалось ни единого предмета. Неизвестный молчал, только жарко дышал мне в ухо. Наконец я перестала вырываться. За окном кто-то крикнул, сирена взвыла и умолкла. Что-то случилось. Чья-то рука перестала сдавливать мою шею, я попыталась было закричать, но пальцы сомкнулись вновь. Мне ничего не оставалось: я не могла шевелиться. Не могла отбиваться. Не могла позвать на помощь. Я вспомнила, что Луиза сидит в машине и ждет меня, и вдруг она показалась мне бесконечно далекой. Наверное, скоро она придет за мной. Но не сейчас. Глупо умирать вот так, ни с того ни с сего. Ведь я еще даже не начинала жить. Как нелепо! Медленно-медленно пол двинулся ко мне навстречу. Я почувствовала, как ударилась головой о половицы, как нога заскользила по ним. Дождь все так же монотонно и негромко стучал в окна. Говорить я не могла, все слова улетучились, времени на них уже не осталось, но голос где-то в глубине меня твердил: «Пожалуйста, не надо. Ну пожалуйста!» Часть 2 Дженнифер Глава 1 Жизнь в нашем доме бьет ключом, особенно во время завтрака, когда он превращается в подобие средневекового замка с ослами, свиньями и ордой подданных, спешащих укрыться за прочными стенами при малейшем признаке опасности. За несколько недель, прошедших после нашего переезда, хаос только усилился, как будто посреди средневекового замка разбили строительную площадку. Клайв уехал из дома в шесть, раньше обычного: он как раз работал над каким-то судьбоносным слиянием предприятий. В восемь Лина усадила двух старших мальчишек в «эс-пас» и повезла их в школу. Лина — наша няня и по совместительству прислуга, хорошенькая шведка, возмутительно белокурая, стройная и юная. Ее портит только замысловатая штуковина в носу, при виде которой я каждый раз морщусь. Совершенно не представляю, как можно сморкаться с таким украшением. Постепенно народу в доме стало прибывать. Первой, конечно, явилась Мэри, наша бесценная уборщица, которую мы наняли еще до переезда на Примроуз-Хилл. Она сокровище, но мне приходится постоянно стоять у нее над душой, давать указания, а потом проверять, как она их выполнила. Однажды я не выдержала и сказала Клайву, что с таким же успехом могла бы делать уборку сама. Потом собрались остальные: считалось, что они ремонтируют дом, а на самом деле превращали его в пыльный сарай. Замена электропроводки и водопроводных труб завершилась в конце прошлой недели, но изменений к лучшему в доме пока не ощущалось. Несмотря на все это, я была довольна. Именно о таком доме я мечтала всю жизнь, и Клайв обещал исполнить мою мечту. Дом, перестроенный по моему собственному проекту! Мы купили только фундамент, голые стены да крышу. И теперь я создавала дом, которым мы могли бы гордиться. Есть дома, в которые легко влюбиться с первого же взгляда, но наш будет достоин любви разве что через полгода. Прежде здесь жила милая пожилая пара, сам дом напоминал лавку букиниста, в последний раз его ремонтировали в начале пятидесятых. Пришлось решать, что заменить, а что оставить. Четыре месяца я просидела над чертежами вместе с нашим архитектором Джереми, периодически подбадривая его чашками эспрессо. Мы добивались предельной простоты. Снести все внутренние стены. Заменить крышу. На цокольном этаже — кухня и столовая, на первом — гостиные, кабинет Клайва — там же, окнами в сад, на верхних — только спальни. В мансарде — комнаты для няни или нескольких нянь, которые согласятся жить под крышей. Туалеты слева, справа и по центру. Спальня и ванная для нас с Клайвом. Ультрамодная душевая для мальчишек — попытка приучить их мыться хоть изредка. Этим утром Джереми ненадолго заскочил к нам в половине девятого вместе с Майком и стал осматривать какой-то арочный проем, балку или что-то в этом роде. Следом за ними прибыл Фрэнсис, которого мы наняли, чтобы привести в порядок — точнее, воссоздать из хаоса — то, что нам продали под видом сада. Участок длиной сто двадцать футов — неплохо для Лондона, но до вмешательства Фрэнсиса он походил на гигантское мышиное гнездо. К счастью, нашествие электриков и водопроводчиков закончилось, только Майк еще заглядывал вместе со свитой. Конечно, всех надо напоить чаем и кофе, как только Лина вернется и приготовит оба напитка. Между делом я выпроводила четырехлетнего Кристофера в местный детский сад, куда он стал ходить после переезда. Поначалу насчет сада у меня были сомнения: вместо формы — голубые свитера, из развлечений — огромные песочницы и краски для рисования руками. Но хлопотать и что-то менять было бессмысленно. В сентябре он все равно пойдет в частную школу для малышей Ласелз, а пока сгодится и детский сад — лишь бы ребенок не висел на мне. Вернувшись домой, я наконец взялась за настоящую работу — путаться у всех под ногами, разыскивать рабочих по всему дому, служить посредницей и посыльной. Мой преданный управляющий Лео обещал заскочить, я корпела над списком предстоящих дел. Не забыть бы серьезно поговорить с Джереми насчет кухни. Кухня — самое слабое место нашего проекта. Если в комнате что-то не так, в ней все равно можно жить — со временем привыкнешь. А если на кухне дверцы холодильника не дают открыть кухонный шкаф, так и придется до глубокой старости раздражаться раз по двадцать на дню. Идеальный вариант — оборудовать кухню, попользоваться ею полгода, а потом переоборудовать заново. Но даже Клайв не настолько богат. И недостаточно терпелив. Вошла Лина, я дала ей новые поручения. Пока она выполняла их, я потягивала кофе, наконец-то добравшись до газет и почты. У меня строгое правило: не уделять газетам более пяти минут. В них все равно ничего не найдешь. Затем почта. Девяносто процентов писем адресовано Клайву. Оставшиеся десять — детям, домашним животным и мне. Правда, сейчас у нас в доме нет никакой живности. На конец 1999 года общее количество наших питомцев было невелико: один кот, пропавший, предположительно погибший или нашедший других хозяев где-то в Баттерси, и один хомяк, похороненный в безымянной могиле в глубине баттерсийского сада. Я подумывала завести собаку. Правда, я всегда считала, что в Лондоне собакам не место, но теперь, на Примроуз-Хилл, я порой подолгу размышляю о том, как хорошо было бы иметь пса. Клайв об этом еще не знает. С почтой покончено. Отдельно сложены письма на имя Клайва. Отдельно — счета. О том, что в конверте лежит счет на пятьдесят фунтов, мне подсказывает чутье — не надо даже вскрывать конверт. Все они адресованы мистеру и миссис Хинтлшем. Счета я сразу отнесла наверх и положила Клайву на стол: пусть займется ими вечером или в выходные. Осталось еще два письма Джошу и Гарри — одинаковые извещения из школы Ласелз о предстоящем спортивном дне и всевозможные рекламки и воззвания, которые отправились прямиком в мусорное ведро. Последнее письмо прислали лично мне. Мне всегда достаются счета за заказы, сделанные по каталогу, которые попадают в кучу конвертов на столе Клайва, или же послания от очередной компании, предлагающей товары почтой по каталогу. Но это письмо оказалось необычным. Имя и адрес были аккуратно надписаны от руки. Почерк незнакомый, не похожий на почерки мамы, подруг и родных. Заинтересовавшись, я решила растянуть удовольствие. Налила себе еще кофе, отпила глоток и вскрыла конверт. Из него выпал слишком маленький для конверта лист бумаги, на котором я увидела всего несколько строчек. Я прочла их. "Дорогая Дженни! Надеюсь, тебя можно звать просто Дженни? Видишь ли, по-моему, ты очень красива. От тебя приятно пахнет, Дженни, у тебя чудесная кожа. И я тебя убью". Немыслимая чепуха. Интересно, кто из наших знакомых способен на такую шутку? У Клайва есть приятели с отвратнейшим чувством юмора. Однажды его друг Себ устроил мальчишник с двумя стриптизерками, откуда все гости вернулись со следами помады на воротничках... Мне помешал Джереми, мы заговорили о кухне. Последние дни выдались чудовищно жаркими, я боялась за новую плиту и хотела выяснить, можно ли открывать в кухне верхние окна. Кажется, в журнале «Дом и сад» я видела такие забавные щеколды, которые открываются, если потянуть за шнурок. Я рассказала о них Джереми, но он остался равнодушен. Чужие идеи его редко вдохновляют. Как обычно, мы крупно поспорили. Забавно видеть, как он входит в раж. Упрямец, каких мало. Потом я вспомнила про письмо и показала его Джереми. Он не стал смеяться. Видимо, не любил такие шутки. — Вы знаете, кто мог бы прислать вам такое письмо? — Нет. — Тогда звоните в полицию, — распорядился он. — Вот еще! — возмутилась я. — Наверное, это просто розыгрыш. Только этого не хватало — выставить себя на посмешище! — Если это розыгрыш, ничего не случится. А в полицию все-таки позвоните. — Сначала покажу письмо Клайву. — Нет, — решительно перебил Джереми. — Звоните сейчас. Если стесняетесь, я сам позвоню. — Джереми... Но он ничего не желал слушать. Сам набрал номер справочной, узнал телефон местного полицейского участка, набрал несколько цифр и протянул трубку мне, как малышу, который хочет поговорить с бабушкой. — Вот и все, — заключил он. В трубке слышались длинные гудки. Я показала Джереми язык. — Кажется, никого нет дома... Алло! Мне неловко вас беспокоить, но я получила странное письмо... Глава 2 Несколько минут я беседовала с девушкой, по голосу похожей на тех, что названивают всем подряд и предлагают жуткие металлические оконные рамы. Я мялась в нерешительности, ей было скучно, но она пообещала ко мне кого-нибудь прислать — только придется подождать, а я заверила, что это ни к чему, положила трубку и сразу забыла об этом разговоре. Я вернулась к Джереми, который налил себе еще кофе в столовой самообслуживания Хинтлшем, как Клайв окрестил нашу кухню. Стук молотков доносился справа, слева и спереди: рабочие меняли все двери, рушили дымоходы и расправлялись со всеми уцелевшими карнизами. Знаю, в шестидесятые годы карнизы были модными, но из-за них казалось, что мы поселились в муниципальной квартирке высотного дома, а не в особняке в конце викторианской улицы. Возвращать дому первозданный вид, соответствующий архитектурному стилю и эпохе, было непросто. Уступку я решилась сделать лишь для кухни. В викторианских кухнях хозяйничали судомойки и кухарки, а мы надеялись справиться сами и все-таки сохранить атмосферу того периода. Перед нами стояла щекотливая задача: не опуститься до стиля, который Джереми презрительно называл «фермерской Икеей». Я заставила его переделывать эскизы восемь раз. Вдобавок нам пришлось вписывать в интерьер нелепый столб, торчащий посреди кухни. Я бы вообще снесла его, но Джереми объяснил, что тогда обрушится задняя часть дома. Мы как раз обсуждали очередное гениальное решение Джереми, когда в дверь позвонили. Обычно посыльным, доставляющим на дом банки с краской, батареи отопления или медные трубы, открывает Лина. Я услышала, как она во весь голос зовет меня. Такие вопли в моем собственном доме я могу сравнить разве что с разжевыванием фольги. Недовольная, я направилась к входной двери. Лина стояла на пороге. — Если тебе что-то понадобилось, надо было прийти и сказать. — Я и сказала, — удивилась Лина. Она посторонилась, и я увидела на пороге двух полицейских в форме. Молодые, стеснительные, они походили на парочку бойскаутов, предлагающих помыть машину и не знающих, что им ответят. У меня упало сердце. — Миссис Хинтлшем? — Да-да! Как хорошо, что вы приехали! Но уверяю вас, напрасно вы беспокоились. — Они еще больше смутились. — Раз уж вы здесь, входите. Оба старательно вытерли ноги о коврик и последовали за мной вниз, в будущую кухню. Джереми скорчил гримасу, безмолвно спрашивая, удалиться ему или нет. Я покачала головой. — Это не займет и минуты, — пообещала я и показала полицейским письмо, лежащее на прежнем месте у плиты. — Видите? Просто глупость. Не стоило беспокоить вас. Хотите чаю или еще чего-нибудь? — Нет, мадам, — ответил один из полицейских и передал письмо второму, а я продолжила прерванный разговор с Джереми. Через несколько минут я обнаружила, что один из полицейских вышел через застекленную дверь в сад и что-то бормочет в передатчик. Второй осматривался. — Новая кухня? — спросил он. — Да, — коротко отозвалась я и подчеркнуто резко повернулась к Джереми. Я была не расположена беседовать о дизайне интерьеров с младшим офицером полиции. Второй вернулся. Не знаю почему — может, из-за формы, черных сапог или касок, — но подвальная комната сразу стала тесной и неуютной. — Вы закончили? — осведомилась я. — Нет, миссис Хинтлшем. Я только что звонил в участок. Сейчас сюда приедет инспектор. — Зачем? — Хочет взглянуть на письмо. — Но я собираюсь уходить. — Он вас не задержит. Я испустила раздраженный вздох. — Господи! — выпалила я. — И зачем отнимать у людей время? — Мне ответили неуклюжим пожатием плеч, с которым было трудно спорить. — Подождете здесь? — Нет, мадам. Мы дождемся приезда инспектора в машине. — Как хотите. Пристыженные, они неловко удалились. Я поднялась наверх вместе с Джереми, и очень кстати: привезенная краска оказалась совсем не того оттенка. Занимаясь перестройкой дома, я сделала одно важное открытие: чтобы выяснять отношения с поставщиками и добиваться, чтобы они тщательно выполнили заказы, требуется отдельный работник. Объясняясь по телефону с бестолковой секретаршей, я услышала, как в дверь позвонили, и вскоре в комнату провели мужчину в сером костюме, в лице которого было что-то крысиное. Я поприветствовала его жестом, продолжая добиваться хоть сколько-нибудь вразумительного ответа от особы на другом конце провода. Но оказалось, что неловко скандалить с незнакомым человеком, когда второй такой же незнакомый человек стоит рядом и выжидательно смотрит на тебя. Поэтому я закруглила разговор. Незнакомец представился сержантом Олдемом, я повела его в кухню. Он взглянул на письмо, еле слышно чертыхнулся и склонился над ним так, словно страдал близорукостью. Наконец он что-то пробурчал и выпрямился. — А где конверт? — Что?.. Выбросила в ведро. — Где оно? — Вон там, под раковиной. Я не поверила своим глазам: сержант вытащил из-под раковины ведро, снял крышку и принялся рыться в мусоре. — Простите, но там, кажется, кофейная и чайная гуща... Ничего не ответив, он наконец выудил из ведра скомканный конверт — мокрый, испачканный, противный. Аккуратно взяв конверт за уголок, Олдем положил его рядом с письмом. — Прошу прощения. — Он достал мобильник. Я отошла в другой угол и поставила чайник. До меня доносились обрывки разговора: «Да, определенно», «Думаю, да», «С ней я еще не говорил». Видимо, кто-то сообщил ему плохие новости — помолчав, он вдруг сдавленно выпалил: «Что?! Это точно?» Наконец он обреченно вздохнул и сунул телефон в карман. Он раскраснелся и дышал так тяжело, словно пробежал несколько миль. Некоторое время он молчал. — Сюда едут еще два детектива, — мрачно объявил он. — Они хотели бы расспросить вас, если можно. — Его речь стала невнятной, выражение лица — несчастным, как у побитого пса. — Господи, да в чем дело? — возмутилась я. — Подумаешь, дурацкое письмо! Это же все равно что хамство по телефону! Олдем встрепенулся: — А вам кто-нибудь звонил? — Вы имеете в виду — досаждал звонками? Нет. — Вы ничего не припоминаете в связи с этим письмом? Может, другие письма, встречи — что угодно. — Нет, ничего подобного. Это чья-то глупая шутка. — Вы знаете, кто из ваших знакомых способен на такие шутки? Я растерялась. — Шутки — это не по моей части, — наконец призналась я. — Лучше спросите у Клайва. — У Клайва? Кто это? — Мой муж. — Он на работе? — Да. День не удался. Олдем со смущенным видом мялся в кухне. Я пыталась заняться делами, но его скорбное лицо выбивало меня из колеи. Когда в дверь опять позвонили, всего через четверть часа после прибытия Олдема, я вздохнула с облегчением. Он сам проводил меня до двери. На этот раз я увидела на пороге целую толпу: двух детективов в штатском, более внушающих доверие, пару офицеров в форме и еще двух человек, в том числе какую-то женщину. Всю улицу заполонили две полицейские и две какие-то другие машины, вставшие в два ряда. Самый старший из незваных гостей был пожилым, лысеющим, с седым ежиком на голове. — Миссис Хинтлшем? — с ободряющей улыбкой начал он. — Я старший инспектор Линкс. Стюарт Линкс. — Мы обменялись рукопожатием. — А это детектив Стадлер. Стадлер вообще не походил на полицейского — скорее на политика или на одного из коллег Клайва. Темный костюм прекрасного покроя, скромный галстук. Запоминающееся лицо — пожалуй, испанское. Он был рослым, хорошо сложенным, черные волосы зачесывал назад. Стадлер тоже пожал мне руку. Это было странное вкрадчивое рукопожатие, при котором он, казалось, что-то нащупывал в моей ладони кончиками пальцев. Неуместный жест. «Еще немного, — подумала я, — и он поднесет мою руку к губам и поцелует». — Как вас много! — заметила я. — Простите за вторжение, — отозвался Линкс. — Это доктор Марш из нашего судебного отдела. С ним помощница Джилл... мм-м... — Джилл Карлсон, — подсказала женщина — миловидная, миниатюрная, естественная. Доктор Марш был похож на неряшливого школьного учителя. — Вы, наверное, гадаете, почему нас так много, — продолжал Линкс. — Вообще-то да... — Письмо, которое вы получили, — что-то вроде угрозы. Нам необходимо оценить степень ее серьезности. И позаботиться о вашей безопасности. Линкс посмотрел мне прямо в глаза, потом перевел взгляд на Олдема, и тот съежился. — Это мы берем на себя, — заключил Линкс. Олдем что-то пробормотал мне, кажется, попрощался, и удалился. — Зачем он приезжал? — спросила я. — По недоразумению, — ответил Линкс и огляделся. — Вы недавно переехали? — В мае. — Мы постараемся не мешать вам, миссис Хинтлшем. Я хотел бы взглянуть на письмо и задать вам пару вопросов — вот, надеюсь, и все. — Пройдемте вниз, — растерянно предложила я. — Прекрасный дом! — заметил он. — Будет прекрасным после ремонта, — поправила я. — Должно быть, стоил недешево. Я уклонилась от разговора о ценах на недвижимость. Через несколько минут я уже сидела за столом с двумя детективами посреди разгромленной кухни. По какой-то непонятной мне причине два офицера в форме бродили по всему дому и по саду. Письмо прочитали все по очереди, потом взяли пинцетом и поместили в прозрачный пакетик. В такой же пакет попал скомканный мокрый конверт. Эксперты обрадованно вцепились в них и укатили. Прежде чем заговорить со мной, детективы о чем-то долго шептались, раздражая меня. Наконец они повернулись ко мне. — Послушайте, — начала я, — мне абсолютно нечего вам сказать, понимаете? Это дурацкое письмо для меня — полная неожиданность. Я в недоумении. На лицах детективов появилось задумчивое выражение. — М-да, — произнес Линкс. — Тогда позвольте пару обычных вопросов. В этом доме вы живете недавно. Вам случалось раньше жить в этом районе? — Нет. Мы жили к югу от реки, в Баттерси, в нескольких милях отсюда. — Вам известна школа Лорье? — А почему вы спрашиваете? Линкс выпрямился: — Мы пытаемся выяснить, не связано ли это письмо с другими. У вас есть дети? — Да. Три мальчика. — Лорье — государственная начальная школа в Хакни, у Кингсленд-роуд. Ваши дети никогда не учились там? Я не сдержала улыбку: — В государственной школе в Хакни? Вы шутите? Детективы переглянулись. — Может, вы знакомы с кем-то из тамошних учителей? Например, с Зоей Аратюнян? — Нет. Но какое отношение школа имеет к письму? — К этой школе имеет отношение один... инцидент. Мы проверяем, нет ли между ними связи. — Какой инцидент? — Такие же письма, как ваше. Но давайте вернемся к вопросам. Значит, письмо для вас — как гром среди ясного неба? Вы ни с чем не можете связать его — ни с событием, ни с человеком? — Нет. — Я хотел бы знать, сколько человек имеет доступ в ваш дом. Вижу, у вас идет ремонт. — Правильно. Поэтому дом не дом, а вокзал Ватерлоо. Он улыбнулся. — Кто ваш агент по недвижимости? — Этот дом нам продало агентство Фрэнка Диккенса. Стая акул. — А к Кларку вы никогда не обращались? Я пожала плечами. — Не помню, — ответила я. — Этот дом мы искали много лет. Связывались, наверное, со всеми риэлторами Лондона. Они опять переглянулись. — Надо проверить, — вполголоса заметил Стадлер. В кухню спустился один из офицеров, а за ним — еще одна женщина. Рослая, с длинными белокурыми волосами, которые, похоже, собирал в пучок у нее на макушке слепой в темной комнате. По ее деловому костюму не мешало бы пройтись утюгом. Она несла портфель и перекинутый через руку плащ, была чем-то встревожена и запыхалась. Оба детектива кивнули ей. — Привет, Грейс, — произнес Линкс. — Спасибо, что приехала так быстро. — И он снова обратился ко мне: — Все это очень странно. Кто-то угрожает вам. Почему — неизвестно. Мы не знаем, кто этот человек. Зато у нас есть вы. Значит, мы можем изучить вашу жизнь. Меня вдруг охватили тревога и досада. Происходящее меня утомило. — Изучить мою жизнь? Что это значит? — Вот доктор Грейс Шиллинг. Она превосходный психолог, специализируется на психологии... хм... людей, посылающих вот такие письма. Буду очень признателен, если вы согласитесь побеседовать с ней. Я перевела взгляд на доктора Шиллинг, ожидая, что от лестных замечаний Линкса она смутится и покраснеет. Но она и бровью не повела. Прищурившись, она смотрела на меня. Мне вдруг показалось, что я пришпилена к листу картона булавкой. — Миссис Хинтлшем, — начала она, — мы можем поговорить где-нибудь в тишине? Я смутилась. — Не уверена, что в доме найдется хоть один тихий уголок, — с принужденной улыбкой отозвалась я. Глава 3 — Простите за беспорядок, — заговорила я, проводя гостью между чемоданами к дивану. — Лет через двадцать здесь будет гостиная. Она сбросила мятый льняной пиджак и расположилась в неудобном плетеном кресле. Я снова отметила, какая она высокая и худощавая, с длинными светлыми волосами, тонкими пальцами без колец. — Спасибо, что согласились уделить мне время, миссис Хинтлшем. — Она нацепила очки в тонкой, почти незаметной оправе, вынула из портфеля блокнот и карандаш и что-то нацарапала вверху страницы. Подчеркнула написанное. — Сказать по правде, времени у меня немного. Я очень занята. Скоро вернутся мальчики. — Я села и расправила юбку на коленях. — Хотите чаю, кофе или чего-нибудь еще? — Нет, спасибо. Постараюсь вас не задерживать. Я просто хочу познакомиться. Мое волнение нарастало. Я не вполне понимала, что происходит и почему эта женщина так серьезна. — Честно говоря, я думаю, что полицейские подняли слишком много шуму из-за пустяка. Подумаешь, какое-то дурацкое письмо! Я вообще не собиралась звонить в полицию и устраивать здесь весь этот цирк. Грейс Шиллинг задумалась. Так глубоко, что, похоже, совсем не слушала меня. — Нет, — вдруг перебила она. — Вы поступили правильно. — Мне очень неловко, но я не запомнила вашего имени. Память стала дырявая, как сито. Наверное, ранний склероз. — Грейс. Грейс Шиллинг. Должно быть, письмо вас удивило. — Вообще-то нет. Я уже объяснила полицейским, что приняла его за чью-то глупую шутку. Доктор Шиллинг, в деловом костюме, с блокнотом, с ученой степенью, заерзала в кресле так, словно не знала, что сказать. Ну конечно, в этом идиотском кресле начнет ерзать кто угодно — слишком уж оно неудобное. К чему она клонит, я так и не поняла. — Читать вам лекцию по психологии я не стану. Я просто хочу сделать все возможное, чтобы помочь вам. — Она помедлила, словно пытаясь принять решение. — Вам, вероятно, известно: существуют мужчины, которые нападают на женщин, выбранных наугад. Но отправитель письма не из таких. — Это сразу видно. — Он видел вас. Выбрал вас. Может, это один из ваших знакомых? Он пишет, что от вас приятно пахнет. Что у вас прекрасная кожа. Как вы относитесь к этим словам? Я смущенно засмеялась, но она промолчала. Придвинувшись ближе, она присмотрелась. — У вас и вправду прекрасная кожа. В ее устах это был не комплимент, а любопытное научное наблюдение. — Просто я берегу ее. Пользуюсь кремом. — Вы часто замечаете, что нравитесь людям? — Странный вопрос. Не понимаю, при чем тут это. Сейчас попробую вспомнить... Среди друзей Клайва есть отчаянные волокиты. Знаете, из тех, что на всех женщин смотрят... по-мужски. — Грейс Шиллинг ничего не ответила: она сидела, не сводя с меня слегка озабоченных глаз на невозмутимом лице. — Господи, да ведь мне уже под сорок! — напомнила я громче, чем мне хотелось бы. — Вы работаете, Дженни? — В вашем понимании — нет, — почти воинственно ответила я. — У меня нет такой работы, как у вас. Но есть дети и этот дом. — Вот тебе, мысленно позлорадствовала я. — Я не работаю с тех пор, как впервые забеременела пятнадцать лет назад. Мы с Клайвом сразу решили, что я должна бросить работу. Раньше я была моделью. Нет, не такой, как вы подумали. Я демонстрировала руки. — Руки? — недоуменно переспросила Грейс. — Ну, в рекламе лака для ногтей и так далее — видели плакаты, на которых только гигантская рука? В начале и в середине восьмидесятых почти на всех таких рекламах были мои руки. Мы обе перевели взгляд на мои руки, сложенные на коленях. Я по-прежнему старательно ухаживала за ними: раз в неделю делала маникюр, следила за кутикулами, втирала в них дорогой лосьон, никогда ничего не мыла, не надев перчаток. Но руки были уже не те, что раньше. Во-первых, они пополнели. Обручальное кольцо и кольцо, подаренное Клайвом в месть помолвки, уже не снимались даже с маслом. Впервые за все время разговора доктор Шиллинг улыбнулась. — Похоже, этот человек любил вас, — предположила она. — Издалека. Как в романе. Или даже не издалека. Может быть, вы встречались с ним или он видел вас каждый день. Хорошо, если бы вы вспомнили всех мужчин, которые вели себя по отношению к вам странно, неуместно, необычно. Я усмехнулась: — Придется начать с одноклассников. — Не могли бы вы рассказать о себе? — Вы хотите знать мой распорядок дня? — Все, что вы считаете важным. — Какая нелепость! При чем тут моя жизнь и то, что важно для меня? Она терпеливо ждала, но на этот раз я воспользовалась ее приемом — просто ответила ей взглядом. Где-то в доме послышался грохот, будто уронили что-то тяжелое. Наверное, кто-нибудь из этих неповоротливых полицейских. — Своим сыновьям вы уделяете много времени? — Я же их мать. Правда, иногда мне кажется, что я для них — всего лишь бесплатный шофер. — А ваш муж? — Клайв безумно занят. Он... — Я спохватилась. Не понимаю, почему я должна подробно объяснять этой женщине то, в чем не могу разобраться сама. — Сейчас мы видимся редко. — Вы давно женаты? Лет пятнадцать? — Да. Этой осенью будет шестнадцать. — Господи, неужели так давно? Я невольно вздохнула. — Я вышла замуж совсем молодой. — Вы могли бы назвать свой брак счастливым? — С какой стати я должна говорить это вам? — Дженни... — Она придвинулась ближе, и я уже испугалась, что сейчас она возьмет меня за руку жестом мнимого участия, от которого меня тошнит. — Кто-то хочет вас убить. К этой угрозе надо отнестись со всей серьезностью, даже если она кажется вам нелепой. Я пожала плечами. — Брак как брак, — объяснила я. — Не знаю, чего вы от меня ждали. Временами мы устаем друг от друга, ссоримся по пустякам, как все. — Вы сообщили мужу об этом письме? — Детектив уже спрашивал. Я звонила ему на работу, он обещал перезвонить позднее. Доктор Шиллинг смотрела куда-то сквозь меня. От этого мне стало не по себе. Пауза затянулась. — Дженни, — наконец заговорила она, — я понимаю, что сейчас вы возмущены вторжением в вашу личную жизнь. Мало того, наши старания помочь тоже могут показаться вам никчемным вмешательством. Но мне необходима информация. — Она оглядела заваленную вещами комнату и понимающе улыбнулась. — Если хотите, можете считать меня слесарем, который осматривает трубы в поисках течи. — Ну уж нет! — усмехнулась я. — Только не это! Она снова придвинулась ко мне. — Дженни, муж изменяет вам? — Что?! Она повторила вопрос самым обыденным тоном. Я гневно уставилась на нее, чувствуя, что густо краснею. У меня застучало в висках. — Спросите об этом у него, — старательно-холодным тоном посоветовала я. Она сделала пометку в блокноте. — А вы ему? — Я? — Я фыркнула. — Что за чушь! У меня нет времени на романы — разве что с садовником, водопроводчиком или тренером по теннису! Больше я ни с кем не встречаюсь. Послушайте, вы обещали задать лишь несколько вопросов. Вы их уже задали. А теперь мне пора браться за дело и наверстывать упущенное время. — Эти вопросы вас раздражают? — Ну разумеется! Знаю, сейчас принято выставлять частную жизнь напоказ, но это не для меня. Наконец она поднялась, но ушла не сразу. — Дженни, — снова произнесла она, словно для того, чтобы позлить меня: звать меня по имени я ей не разрешала. Происходящее чем-то напоминало мне разговор с назойливым страховым агентом, которого никак не выставишь за порог. — Я и все мы хотим только одного: предотвратить угрозу и оставить вас в покое. Если вы вспомните что-то важное, известите об этом полицию или меня. Сообщайте все — потом разберемся, что важно, а что нет. Не надо стесняться, хорошо? Ее голос прозвучал почти умоляюще. Я слегка приободрилась. — Ладно, попробую вспомнить, — пообещала я. — Да, пожалуйста. — Она повернулась. — И еще, Дженни... — Что? Она хотела что-то добавить, но передумала. — Ничего. Будьте осторожны. * * * Вскоре ушли все — кроме Стадлера, детектива со взглядом ловеласа. Он сообщил, что полиция будет вскрывать по утрам всю мою почту — на всякий случай. — Чтобы уберечь вас от лишних потрясений, — пояснил он с улыбкой, смахивающей на похотливую ухмылку. Ну это уж слишком! Я возмущенно уставилась на него. — А у дома мы оставим пару полицейских, — добавил он после паузы. — Не смешно, — отрезала я. — На всякий случай, — примирительно объяснил он, словно уговаривая норовистую лошадку. — А днем с вами побудет одна из наших женщин-офицеров. — Он улыбнулся. — Будем передавать вас из рук в руки. Я открыла было рот, чтобы возразить, побоялась нагрубить ему и промолчала. — Она уже здесь. Подождите минутку. — Он прошагал к двери и позвал: — Линн! Линн, не зайдешь к нам? Миссис Хинтлшем, это констебль Бернетт. Линн, познакомься с миссис Хинтлшем. Констебль Бернетт была одного роста со мной, но гораздо моложе, почти годилась мне в дочери. Шатенка со светлыми ресницами и родинкой на левой щеке, она выглядела так, будто только что где-то перепачкалась. Линн приветливо улыбнулась мне, я не ответила на улыбку. — Я постараюсь не путаться у вас под ногами, — пообещала она. — Сделайте одолжение, — отрезала я, бесцеремонно повернулась к ней спиной и вздохнула с облегчением, услышав, как Линн и Стадлер покинули комнату. В кухне накопилась гора немытых кружек, у задней двери валялась пара окурков. Могли бы хоть убрать за собой. Я снова позвонила Клайву, но его не оказалось на месте. Лина привезла Кристо и Джоша. Гарри задерживался на тренировке, его пообещала подвезти мать одного из друзей. Путанно и невнятно я сообщила Джошу о дурацком письме и объяснила, почему у дома торчат полицейские. Я думала, он встревожится или по крайней мере заволнуется. Но он выслушал меня молча, прислонившись к дверному косяку, пожевал нижнюю губу, пожал плечами, прихватил два бутерброда с арахисовым маслом и кружку молока и убрался к себе. Не знаю, почему он постоянно голоден. Мне страшно думать о том, что творится у него в комнате. Он задергивает шторы, из-за двери слышатся громкая музыка и вопли из компьютера, тянет ароматическими курениями — вероятно, ими Джош пытается перебить вонь сигарет. Убирать у него и менять постельное белье я охотно предоставляю Мэри. Я к Джошу не захожу, только напоминаю из-за двери, что пора делать уроки, упражняться на саксофоне, сделать музыку потише, принести вниз грязное белье и посуду. Джош повзрослел как-то внезапно. Стал басить, на лбу высыпали прыщики, над верхней губой вырос пушок. А еще он вытянулся, стал выше меня ростом. От него исходит какой-то непривычный, мужской запах, несмотря на все гели и лосьоны, которыми сейчас так щедро пользуются взрослеющие мальчишки. В наше время все было по-другому. Кристо еще слишком мал, поэтому ему я ничего не сказала, только прижала к себе мягкое тельце. Он у меня совсем кроха. Я поспешила в садоводческий центр, но он как раз закрылся. Купить инструменты я не успела, и это стало последней каплей. Клайв позвонил, чтобы сказать, что вернется очень поздно, поэтому я дождалась Гарри, уложила Кристо спать, прочитав ему на ночь сказку, и поужинала вместе со старшими сыновьями. Лазанья с горошком и мороженое с шоколадным соусом. Мы ели молча. Я наблюдала, как мальчишки забрасывают еду в рот, точно уголь в паровозную топку. Сама я ела очень мало. Слишком жарко для тяжелой пищи. Дети разошлись по комнатам, а я налила себе белого вина и уселась внизу перед телевизором, листая журналы. Нам необходим обеденный стол. Я знала, что ищу — стол из шероховатого темного дерева, длинный и простой, какие бывают в монастырских трапезных. Недавно я видела как раз такой — с маленькими мозаичными медальонами из кусочков дерева, похожими на подставки для блюд. Джереми советовал прежде подобрать стулья, найти которые гораздо труднее. Он говорил, что одна из его клиенток искала подходящие стулья целых восемь лет. Но я ответила, что я не настолько терпелива. Клайв еще не вернулся. Из комнаты Джоша доносились ухающие басы жуткой электронной музыки, которую он обожает. Я задернула шторы, скользнув взглядом по двум полицейским, сидящим в машине. Как только куплю стол, устроим званый ужин, решила я. Надену черное платье и бриллиантовый «ошейник», который Клайв подарил мне на пятнадцатилетие свадьбы. Разыскав поваренную книгу, я принялась листать раздел с летними рецептами. Для начала — шампанское. Потом холодный суп с кервелем и огурцами, тунец с кориандром, абрикосовый шербет, холодное белое вило, а на стол — те розы персикового оттенка, которые Фрэнсис посадил в саду сразу после переезда. Я приложила прохладный бокал ко лбу. Как жарко! В двери повернулся ключ. Клайв чмокнул меня в щеку. Он был серым от усталости. — Господи, ну и денек!.. — пробормотал он. — Если хочешь есть, у нас на ужин лазанья. — Нет, я поужинал с клиентами. Я посмотрела на него: дорогой темно-серый костюм, черные, идеально вычищенные туфли, серо-лиловый галстук, который я подарила на Рождество, намечающийся животик под отутюженной белой рубашкой, серебристые ниточки в темных волосах, едва заметный второй подбородок, морщинки на высоком лбу. Видный мужчина. Как ни странно, особенно внушительно он выглядел уставшим, поздно ночью, только что вернувшись домой. По утрам же становился деловитым, суетливым, нервным, рассеянным, а потом надевал маску адвоката и уезжал на работу. Клайв стащил пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, опустился на диван и вздохнул. На рубашке под мышками расплылись круги пота. Я принесла из кухни два бокала белого вина — ледяного, только что из холодильника. У меня до сих пор болела голова. — И у меня выдался необычный день, — начала я. — Правда? — Он сбросил туфли, ослабил узел галстука, щелкнул кнопкой пульта, переключая канал телевизора. — Рассказывай. Наверное, я плохая рассказчица. Мне так и не удалось передать свои чувства и объяснить, насколько серьезно полиция отнеслась к моему звонку. Когда я умолкла, Клайв глотнул вина и на минуту отвлекся от экрана. — Приятно, что кто-то оценил твою кожу, Дженс. — И, помолчав, добавил: — Наверное, просто какой-то придурок. Не хватало мне еще полицейских в доме. — И мне тоже. Глупо, правда? Глава 4 Я никогда не спускаюсь вниз, не накрасившись, даже по выходным. Это все равно что выйти из дома раздетой. Услышав утром, что Клайв ушел и запер за собой дверь, я выбралась из постели, чтобы сразу принять душ. Люфой я долго оттирала мертвые клетки кожи. Потом присела к туалетному столику — точь-в-точь как у начинающей актриски, по мнению Клайва. Зеркало окружают беспощадно яркие лампы, при свете которых я пристально разглядываю себя. Вчера я нашла в бровях несколько седых волосков. Появились морщинки, которых не было еще в прошлом году, мерзкие бороздки над верхней губой, носогубные складки, придающие лицу унылое, подавленное выражение, особенно когда я устала, предательские припухлости под глазами. Иногда у меня саднит глаза — наверное, от пыли в доме. Однако носить очки я пока не готова. Кожа у меня, конечно, уже не цветущая, что бы там ни писал этот чудак. Вот раньше она была изумительна. Когда мы с Клайвом познакомились, он часто повторял, что у меня кожа нежная, как персик. Но это было давным-давно. Ничего подобного Клайв больше не говорит. Иногда я думаю, что комплименты гораздо полезнее, когда в них уже больше вымысла, чем правды. Порой в зеркале я вижу, что моя кожа больше напоминает кожуру грейпфрута. Однажды, когда я надела на школьный утренник любимое зеленое платье, Клайв посоветовал сменить его, добавив, что незачем конфузить детей. Я убедилась, что ни единого лишнего волоска нет у меня между бровями или, упаси Боже, на подбородке, а потом принялась накладывать базу под макияж, которую я смешиваю с увлажняющим кремом, чтобы ложилась ровнее. Крем-пудрой я зашпаклевала мелкие морщинки вокруг носа и под глазами. Об этом чудодейственном средстве мне рассказала подруга Кэро. Стоит оно бешеные деньги. Иногда я даже пытаюсь подсчитать, сколько фунтов стерлингов ношу на лице. Дневной макияж должен быть незаметным. Крошечный мазок бежевых теней для век, тончайшая линия подводки, тушь, от которой ресницы не слипаются, ну, может, блеск для губ. Я приободрилась. Мне нравилось лицо, которое смотрело на меня из зеркала, — маленькое, овальное, свежее, оно было готово к встрече с миром. Как всегда, завтрак прошел кошмарно. В разгар хаоса в дверь постучали. Констебль Линн Бернетт, на этот раз в штатском — в серой юбке, голубой блузке и шерстяной кофточке. Выглядела она бедненько, но чистенько, а меня почему-то разозлила мысль, что всю эту одежду она выбрала специально для дежурства возле миссис Хинтлшем. Несомненно, чтобы слиться с пейзажем. — Зовите меня Линн, — предложила она. Так все говорят. Все набиваются в друзья. Лучше бы просто занимались своим делом. Выяснилось, что первое дело констебля — просмотреть мою почту, как только она придет. — А еду пробовать не будете? — съязвила я. Она покраснела так, что ее родинка стала багровой. Зазвонил телефон: Клайв уже добрался до работы. Я попыталась описать, что творится дома, но он перебил меня и сообщил, что в субботу к ужину придут Себастьян с женой. — Но у нас нет даже обеденного стола! — запротестовала я. — И только полкухни свободно... — Дженс, в документации, которую мы готовим к слиянию, две тысячи страниц. Если я в состоянии координировать такую работу, значит, и ты сумеешь организовать ужин для клиента. — Конечно, я постараюсь, просто я... Вошла Мэри со шваброй и принялась с остервенением тереть пол прямо у меня под ногами. К тому времени как я выставила ее, Клайв уже отключился. Положив трубку, я обернулась и увидела, что Линн все еще рядом. Ничего другого я не ждала и все-таки была разочарована. В глубине души я надеялась, что она исчезнет, растает, пройдет, как мигрень. Но и головная боль, и Линн были на месте. — Я иду поговорить с садовником, — ледяным тоном произнесла я. — Наверное, вы со мной? — Да, — кивнула она. Со свисающей на спину длинной косой Фрэнсис выглядел как погонщик каравана, бредущего к Стоунхенджу, но в своем деле он был асом. Его отец занимал какой-то высокий пост на флоте и жил в Мальборо. Присмотревшись, было нетрудно представить Фрэнсиса в Сити, в одном офисе с Клайвом — если бы не трехфутовая коса, не бронзовый загар и не мускулистые ловкие руки, которыми он целый день таскал тяжести. Наверное, многие сочли бы Фрэнсиса красавцем. О личной жизни своего садовника я ничего не знала, полагала, что она весьма бурная, и доверяла ему безгранично. Я представила Фрэнсиса отчаянно покрасневшей Линн. Впрочем, она краснела чуть ли не каждую минуту. — Линн здесь потому, что кто-то прислал мне дурацкое письмо, — продолжала я. Фрэнсис озадаченно нахмурился. — Фрэнсис проработает у нас весь следующий месяц, полный рабочий день. — Чем вы сейчас заняты? — спросила Линн. Фрэнсис посмотрел на меня, я кивнула, и он пожал плечами. — Сначала мы убрали весь мусор и камни, — объяснил он. — Потом уложили слой почвы. Теперь проводим ландшафтную планировку и прокладываем дорожки. — И все это вы сами? — удивилась Линн. Фрэнсис улыбнулся. — Разумеется, нет, — ответила за него я. — У Фрэнсиса своя бригада помощников, которых он вызывает в случае необходимости. В Лондоне живет целая популяция вольных садовников. Вроде голубей или лис. Я беспокойно взглянула на него: не слишком ли далеко я зашла? Люди бывают такими обидчивыми. Линн достала блокнот и принялась расспрашивать о рабочих часах, ограде сада и подходах к дому. Она записала имена всех помощников Фрэнсиса. * * * Возможности улизнуть из дома я ждала с нетерпением — пока не узнала от Линн, что она будет сопровождать меня и в поездках. — Правда? — Извините, Дженни. — Да, она звала меня по имени, хотя ничего подобного я ей не разрешала. — Не знаю, как будет решаться вопрос с охраной дальше, но сегодня мне приказано повсюду сопровождать вас. Я уже была готова запротестовать, когда в дверь позвонили. Оказалось, пришел Стадлер, на которого я и выплеснула гнев. Он ответил официальной улыбкой. — Только ради вашей безопасности, миссис Хинтлшем. Я завернул к вам по пути, на всякий случай. Вы не против, если мы будем прослушивать ваш телефон? — А что это значит? — Ничего особенного. Вы этого даже не заметите. — Ладно уж, — проворчала я. — Нам необходим подробный список всех ваших знакомых. Сегодня или завтра я бы предложил позвать Линн, взять вашу телефонную книжку, ежедневник и составить список. Вы согласны? — А это действительно необходимо? — Чем старательнее мы будем работать сейчас, тем быстрее распутаем этот клубок. Я почти перестала злиться. Только досадовала. * * * В реставрационном центре первым делом я зашла за бронзовыми крючками. Потом чуть не купила круглое витражное окно из старинной церкви, но в последнюю минуту передумала. Хорошо, что Линн осталась ждать снаружи. В Хэмпстеде она или заходила в магазины, или оставалась на улице, равнодушно поглядывая на витрины. Бог знает, что думали о ней продавцы. Я старалась не замечать ее. Мне требовалось подобрать что-нибудь нарядное к субботе. С целой охапкой вещей я направилась в примерочную, но когда вышла в расшитом бисером розовом топе, чтобы взглянуть на себя в большое зеркало, заметила, что Линн внимательно следит за мной сквозь стекло. Из магазина я вышла с пустыми руками. — Нашли, что искали? — спросила Линн, будто мы подружки и решили прошвырнуться по магазинам. — Ничего я не искала, — отрезала я. Завернув в мясную за сосисками, которые обожают мальчишки, я побывала и в антикварной лавке за углом. Там я высмотрела зеркало в позолоченной раме. Оно стоило триста семьдесят пять фунтов, но я решила, что сумею сторговать его дешевле. Как только мы отремонтируем холл, зеркало прекрасно впишется в него. На обеденный перерыв у меня была назначена встреча с Лорой, но сначала я забрала из мастерской бирки с именем Кристо для школьных вещей и покатила вниз с холма, поглядывая в зеркало заднего вида на машину Линн. Лора уже ждала меня. Ленч прошел уныло. Линн сидела в машине и жевала сандвич. Я ковыряла свой салат с жареным красным перцем и наблюдала за ней. Потом она читала какую-то книгу в мягкой обложке. Так увлеклась, что, наверное, не подняла бы глаз, даже если бы в зал вошел убийца с топором. В щебет Лоры я не вслушивалась. Не выдержав, я вскочила из-за стола, объявив, что мне пора бежать. Следующий визит — к Тони на Примроуз-Хилл. Обычно мне нравится бывать в салонах красоты. Приятно сидеть в окружении зеркал и столиков, заставленных разноцветными флаконами, вдыхать ароматный пар, прислушиваться к пощелкиванию ножниц. Но сегодня мне и здесь не сиделось. Я была взбудоражена и сердита. Голова раскалывалась, одежда липла к телу. При виде новой стрижки я скривилась: она создавала некий оптический эффект, от которого мой нос казался крупнее, а лицо — уже. По пути домой меня захлестнул приступ «дорожного бешенства», так что на светофорах я газовала на всю мощь. Линн терпеливо следовала за мной. Иногда подъезжала так близко, что в зеркало мне были видны ее веснушки. Я показала зеркалу язык, зная, что она этого не увидит. * * * Весь день Линн таскалась за мной, как преданный пес — из тех, которым так и тянет дать пинка. Она преследовала меня, когда я возила Кристо в конец улицы, к другу — хлюпику по имени Тодд. Как родителей угораздило дать ему такое имечко? Привезти детей домой тоже предстояло мне — сегодня у Лины был выходной вечер. Среды — это вечный кошмар. Джош засиделся в школьном компьютерном клубе, где всегда воняет грязными мальчишечьими носками. Приезжая за ним, я обычно заставала его в компании мальчишки с дурацкой кличкой Скорпион — или Спайдер, как-то так. Джош называл себя Ганимедом, пока на прошлой неделе не решил, что это звучит по-девчачьи, и не стал Эклипсом. Это его пароль. А лучшего друга зовут Чудак, только через "ю": Чюдак. К этим прозвищам они относятся на полном серьезе. Но сегодня вечером Джош обмяк на стуле, а довольно приятный парень, который каждую неделю приходил в клуб учить школьников, сидел на корточках перед ним и что-то негромко втолковывал. Познакомившись с этим парнем несколько недель назад, я узнала, что все в клубе зовут его Хакером. Кажется, я поморщилась, а он объяснил, что это не настоящее имя и что я могу звать его Хаком. «Вас правда так зовут?» — уточнила я, но он только засмеялся. Мальчишки были в школьных формах, Хак — в ветхих драных джинсах и футболке, сплошь исписанной японскими иероглифами. Совсем еще молодой, е длинными патлами. Его можно было принять за шестиклассника. Сначала я решила, что с Джошем что-то случилось — может, пошла кровь носом, — но, подойдя поближе, увидела, что он плачет. У него покраснели глаза. Я оторопела: в последний раз я видела Джоша плачущим давным-давно. А ведь он совсем еще ребенок, такой беспомощный! Худющий, бледный, с шишковатым лбом и выпирающим кадыком. — Джош! Ты в порядке? Что случилось? — Ничего. — Голос прозвучал не горестно, а сердито. Джош вскочил. — Увидимся в сентябре, Хак. Ну конечно! Вот в чем дело! Неудивительно, что Джош разревелся. — "Иль променяй на летнюю любовь", — отозвался Хак. — Что? — спросила я. — Это песня. — Все в порядке? — Что? Это? — Хак указал на Джоша. — Пустяки, миссис Хинтлшем. — Дженни, — поправила я, как делала каждую неделю. — Зовите меня Дженни. — Извините, Дженни. — Он, кажется, расстроен. Хак и бровью не повел. — Школа, лето, все дела. Да еще проиграл компьютеру. — Наверное, понизился уровень сахара в крови. — Вот-вот. Дайте ему сахара, Дженни. Я вскинула голову. И не поняла, смеется Хак надо мной или нет. * * * Гарри пришлось искать в другом углу школы, в просторном зале, по которому гуляли сквозняки. Пару раз в год здесь ставили школьные спектакли. Когда мы с Джошем вошли, Гарри стоял у кулис в желтом платье поверх брюк и боа из перьев на шее. Его лицо горело. При виде брата Джош заметно взбодрился. На сцене вертелось пестрое сборище мальчишек, некоторые тоже были в платьях. — Гарри! — крикнул мужчина с усиками и заостренной к макушке, очень коротко стриженной головой. Наверное, гомик. — Гарри Хинтлшем, твой выход. Продолжаем! «...Я при сиянье лунном надменную Титанию встречаю». Гарри, пока Роли говорит это, иди к нему. Гарри заковылял по сцене, то и дело наступая на подол платья. — "Как, это ты, ревнивец Оберон?" — невнятно пробурчал он. Его волосы слиплись от пота. — «Пошлите, эльфы, прочь! Я отрекаюсь...» — "Летимте"! — громогласно поправил тип с усиками. — Не «идемте», Гарри, а «летимте», и, ради Бога, громче! Заканчиваем репетицию, пока родители не увидели этот ужас. Посмотрят на Рождество! Кстати, о родителях: твоя леди мать прибыла, Титания. Лети прочь. Добрый вечер, миссис Хинтлшем. Вы прямо луч света в этом мрачном зале. — Дженни. Добрый вечер. — Попытайтесь заставить сына выучить роль. — Обязательно. — И купите ему дезодорант, ладно? * * * Она мертва. Конечно. Как я и хотел. Ну да. Обманула меня. Да. Забудь. Есть другая. Еще одна «она». Она злоупотребляет косметикой. Разглаживает ее на лице, будто надевает маску. Лицо холеное, ухоженное: сияющие губы, темные ресницы, сливочная кожа, аккуратно подстриженные блестящие волосы. Картинка, которую постоянно подправляют и ретушируют. Облик, явленный миру. От меня ей не спрятаться. Я представляю ее лицо нагим. Морщины возле глаз, ноздрей, губ, сами губы — бледные, вялые, нервные. Шагая по улице, она то и дело смотрится в стекла витрин, проверяя, все ли на месте. И каждый раз все в порядке. Одежда отутюжена, волосы шлемом облегают голову. Маникюр, бледно-розовый лак; ногти на ногах тоже розовые, ступни оплетены ремешками дорогих босоножек. Ноги гладкие. Она держится прямо, расправив плечи и подняв подбородок. Чистенькая, опрятная, энергичная и целеустремленная. Но я изучил ее. Я знаю, что ее улыбка искусственная, а смех, если очень внимательно прислушаться, принужденный и недовольный. Она похожа на скрипичную струну, которую натянули до пронзительного, визжащего звука. Счастливой ее не назовешь. Будь она счастлива, перепугана, охвачена желанием, она бы стала прекрасной. Вырвалась из раковины и стала самой собой. Она не понимает, что несчастна. Это известно лишь мне. Только я могу заглянуть ей в душу и освободить ее. Она ждет меня, спрятавшись глубоко внутри, еще нетронутая миром. Судьба улыбается мне. Я вижу это. А поначалу я не понимал, что стал невидимым. Меня никто не видит. Никто не остановит. Глава 5 Уже почти полночь, но невыносимо жарко. Я открыла наверху все окна, а в них залетает знойный, какой-то пустынный ветер. Клайв еще не вернулся. Его секретарша Джан позвонила и сообщила Лине, что Клайв будет дома очень поздно, среди ночи. Скоро полночь, а его еще нет. Как всегда, я оставила ему в холодильнике несколько сандвичей и один съела сама, так что вопрос с ужином решен. Дом затих. Лина куда-то ускакала — только Богу известно, чем она сейчас занимается и где. Мальчишки спят. После одиннадцати я обошла спальни и везде погасила свет. Даже Джош уснул — умаялся, бедняга, весь вечер провисел на телефоне. С делами покончено. Я уже начала собирать вещи Джоша и Гарри, которые улетают завтра. Еще несколько недель в доме будет тихо — по разным причинам. В спиртном я почти не разбираюсь. Вот Клайв — знаток и ценитель вин, а для меня все они одинаковы. Но вечер и ночь выдались настолько душными, а я была так взвинчена, что мне вдруг представился стакан джина с тоником — отчетливо, как на журнальной рекламе. Я вообразила знойную красавицу с бронзовым загаром на экзотическом фоне с запотевшим холодным стаканом в руке. Капельки пота сексуально стекали по ее телу, она то отпивала из стакана, то прикладывала его к разгоряченному лбу. Даже если она одна, все равно ясно, что она ждет роскошного мужчину. После такого видения я просто была обязана выпить. Невероятно, но в доме не нашлось лимона — если не считать засохшего ломтика на дверце холодильника, но и этого достаточно. Я смешала напиток и поняла, что нужна еще и закуска. Найти удалось только пакетик сырных шариков, которые я даю Крису на завтрак. Чтобы опустошить пакет, мне понадобилась всего минута, и я ужаснулась, обнаружив, что и стакан пуст. Правда, джина я плеснула в него совсем чуть-чуть, поэтому решила выпить еще один — наверху, в ванной. В отличие от девицы из воображаемой рекламы я потела отнюдь не сексуально. Блузка прилипла к мокрой спине. Лифчик пропитался потом, влага скопилась вдоль краев трусиков. Прикосновения к коже вызывали отвращение. Я чувствовала запах своего пота. Казалось, я гнию заживо. Ванна была теплой, блаженной, пенистой. К тому времени как я отпила половину содержимого второго стакана, мне стало на многое плевать. Например, на то, что я вымыла голову, а потом окунулась в ванну, куда щедро налила пены с сильным запахом. Смыть пену с волос мне и в голову не пришло. Обычно я так не поступаю. Кстати, я уже говорила, что получила второе письмо? Сегодня после обеда дверной звонок не умолкал: сначала доставили краску, потом новые радиаторы, которые должны были прислать еще месяц назад. Дом превратился в проходной двор, и в конце концов Лина нашла на коврике под дверью письмо, адресованное мне. И принесла мне его. Я сразу поняла, что внутри, но все-таки вскрыла конверт. "Дорогая Дженни, ты красивая женщина. Но не в те минуты, когда рядом кто-то есть. Только когда ты одна идешь по улице. Ты покусываешь верхнюю губу, думая о чем-то. Ты еле слышно напеваешь. Ты посматриваешь на свое отражение, а я слежу за тобой. Это нас объединяет. В один прекрасный день я увижу тебя мертвой". * * * Сначала мне стало жутко, но страх тут же был вытеснен злостью. Нет, не просто злостью — бешенством. Вот уже целых два дня Линн таскалась за мной по пятам, чем-то напоминая приток реки, от которого никуда не денешься, — раздражала, заискивала, не обижалась, даже когда я срывалась на нее. У дома стояла полицейская машина. За мной следили, с меня не сводили глаз целый день. И вот вам результат! Прочитав письмо, я сразу отправилась на поиски Линн. Она болтала по телефону. Я висела у нее над душой, пока она не смутилась и не положила трубку. — А это вам, — объявила я и протянула Линн письмо. Она сорвалась с места так, словно ей под стул заложили бомбу. Не прошло и десяти минут, как у меня в кухне за столом уже сидел Стадлер. — Говорите, на коврике? — растерянно спрашивал он. — Да, Лина нашла письмо на коврике, — ехидно повторяла я. — Ясно, что почтой он не пользуется. Честно говоря, я и сама не понимаю, какой в этом смысл, если в любой момент можно преспокойно подойти к дому и оставить письмо на пороге. — Вот досада... — твердил Стадлер, ероша обеими руками волосы. Он знал, что нравится женщинам, — моя бабушка не выносила таких мужчин. — Вы никого не заметили возле дома? — Вокруг дома весь день толклись люди, шастали туда-сюда. — В дом доставляли еще что-нибудь? — Да, уйму вещей. — Вы запомнили, кто их привозил? — Никого из посыльных я не видела. Спросите у Лины. Я деловито хлопотала на кухне, а потерянный и мрачный Стадлер сидел за столом. — Объясните, чем вы вообще занимаетесь, — попросила я. — Занимаемся? — повторил он так, словно не понял вопрос. — Да. Уж простите за дурацкий вопрос. Просто объясните популярно, хорошо? Он накрыл горячей и тяжелой ладонью мою руку. — Миссис Хинтлшем... Дженни, мы делаем все, что в наших силах. Мы отправляем письма на экспертизу, выясняем, где куплена бумага, ищем в вашем доме отпечатки пальцев и следы взлома. Как вам известно, — он попытался изобразить грустную улыбку, но она была ему не к лицу, — мы допрашиваем всех ваших друзей, приятелей, знакомых, коллег по работе и прислугу, пытаемся понять, есть ли связь между вами и... другими людьми, которые получают такие же письма. И конечно, пока их автор на свободе, мы гарантируем вам защиту. Я отняла руку. — И вы считаете, что во всем этом есть смысл? — спросила я. — В чем? — уточнил Стадлер. — В нелепой шумихе вокруг писем и толкотне у меня дома. Последовала долгая пауза. Похоже, Стадлер просто не знал, что ответить. Он уставился на меня враз потемневшими, совсем черными глазами. — Положение очень серьезное, — произнес он. — Вы же читали письма. Этот человек угрожает убить вас. — Да, письма мерзкие, — согласилась я, — но в Лондоне и не с таким приходится мириться. А назойливые телефонные звонки? А транспорт? А собачьи испражнения на улицах и так далее? — Возможно, вы правы, — кивнул Стадлер, — но к письмам надо отнестись со всей серьезностью. Сейчас я свяжусь с инспектором Линксом. Хочу предложить — и уверен, что он со мной согласится, — ужесточить меры безопасности. — Что это значит? — Все работы в доме придется прекратить. На время. — Вы спятили? — ужаснулась я. — Мы полгода ждали, когда освободится эта бригада! На следующей неделе Джереми уезжает в Германию. В начале недели прибывают лепщики из Германии. Хотите, покажу вам график работ? Я не могу просто взять и отменить их по вашему желанию! — Сожалею, миссис Хинтлшем, но это необходимо. — Необходимо? Кому? Вам — потому что вы не справляетесь со своей работой? Стадлер поднялся. — Мне очень жаль, — произнес он. — Простите, что мы до сих пор не поймали этого психа. Это не так-то просто. В любом расследовании есть свои правила — обход соседей, сбор показаний. Но когда безумец выбирает жертву наугад, что делать, неизвестно. Остается надеяться только на удачу и случай. Я готова была расхохотаться ему в лицо, но сумела сохранить презрительное молчание. Этот чудак ждал от меня сочувствия. Думал, что я согласно закиваю, понимая, как трудно быть полицейским. А мне хотелось вышвырнуть из дома его и всю эту шайку. — Следует помнить прежде всего о том, — продолжал он, — что неизвестный угрожает вам смертью. Да, его надо поймать, но в первую очередь — защитить вас. Рисковать мы больше не можем. Единственная альтернатива — подыскать вам другое, охраняемое жилье. Мне показалось, что где-то у меня внутри началось извержение вулкана. Второе предложение было настолько хуже первого, что мне пришлось смириться, сдерживая холодную ярость. Я спросила, когда рабочие должны покинуть дом, и узнала, что немедленно, сейчас же, пока Стадлер еще здесь. Прыгая по дому, как тусовщица из ночного клуба, я быстро выдворила всю компанию. Последовал кошмарный час телефонных звонков, невнятных объяснений озадаченным людям и уклончивых обещаний на будущее. Я допила последние капли джина с тоником, вышла из ванной и завернулась в большое мягкое полотенце. В ванной было так жарко, что кожа по-прежнему казалась грязной, хотя я и оттирала ее как могла. Я прошла через всю спальню. Дверцы встроенного шкафа представляли собой зеркала во весь рост. На следующей неделе мы собирались менять шкафы. Остановившись перед зеркалом, я уставилась на свое отражение, одновременно вытирая волосы. Мне по-прежнему было невыносимо жарко. Я уронила полотенце на ковер и оглядела себя в зеркале. Мне редко случалось видеть себя такой — обнаженной и ненакрашенной. Я пыталась представить себе, каково видеть это тело в первый раз, со стороны, и находить его привлекательным. Я прищурилась, повернула голову вбок, но так и не поняла, соблазнительно я выгляжу или нет. Наверное, рано или поздно такое случается со всеми супружескими парами: за долгие годы воспитания детей и тяжкого труда превращаешься в ходячую мебель, которую замечают, только когда она ломается. Потому другие — я имею в виду другие люди — кажутся более притягательными. Я попыталась вспомнить, как мы с Клайвом впервые увидели друг друга, так сказать, без прикрас, но, как это ни забавно, не смогла. Зато я помнила наш первый секс. В первой квартире Клайва в Клапаме. Все подробности впечатались в мою память: пьеса, которую мы перед этим посмотрели, меню ресторана, куда мы потом зашли. Я помнила даже, во что была одета, как он раздевал меня, но воспоминания об ощущении новизны исчезли бесследно. До встречи с Клайвом у меня был только один серьезный роман. По крайней мере серьезный для меня. С фотографом Джоном Джонсом. Сейчас он знаменитость. Его публикуют в «Харпер» и «Вог». Он готовил серию снимков для рекламы лака для ногтей, я позировала ему — так все и случилось. Когда я поняла, что дело идет к сексу, то пришла в замешательство и страшно разнервничалась. И потому просто не сопротивлялась. Не знаю, насколько возбудился мой партнер, но мне хватило одной мысли о близости с ним. Внезапно я будто очнулась и поняла, что стою голая посреди комнаты при включенном свете. Шторы раздвинуты. Окна открыты. Я метнулась к окну, чтобы задернуть шторы, но остановилась на полпути. Даже если за мной подглядывают — ну и что? Что в этом плохого? Минуту я постояла на месте. В комнату залетал горячий ветер. Я была готова продать душу за прохладный ветерок. Боясь задохнуться при закрытом окне, я пошла на компромисс: выключила свет. В конце концов, это почти одно и то же. Я улеглась в постель поверх одеяла. Даже под тонкой простыней мне было бы мучительно жарко. Я коснулась груди и лба — на них опять выступил пот. Пальцы пробежали вниз по животу, между ног. Там было тепло и влажно. Осторожно прикасаясь к себе, я смотрела в потолок. Каково это — впервые узнать, что за тобой наблюдают? Что значит быть желанной? Внушать страсть? Знать, что на тебя смотрят и тебя хотят? Глава 6 Я умею укладывать вещи. Когда Клайв куда-нибудь уезжает на несколько дней, я всегда сама собираю ему чемодан. Учить мужчин правильно складывать рубашки бесполезно. А теперь я укладывала вещи мальчишек, которые отправлялись в летний лагерь, в леса Вермонта. Об этом лагере мы узнали несколько лет назад — от приятелей друзей одного из коллег Клайва. Три недели парусного спорта, виндсерфинга, посиделок у костра, а для Джоша — заигрываний с симпатичными девчонками в куцых шортиках. Так я ему и сказала, старательно сворачивая футболки, шорты, плавки и брюки. Джош был мрачен. — Ты просто хочешь от нас отделаться, — буркнул он. В последнее время он не говорил — только ворчал и бубнил. От этого мне казалось, что я глохну. — Джош, в прошлом году тебе понравилось в лагере. Гарри жалеет, что вы пробудете там так мало. — То Гарри. — Только не притворяйся, что будешь скучать по мне, — поддразнила я. Он уставился на меня. У Джоша огромные темно-карие глаза, он мастерски умеет придавать лицу укоризненное выражение и становится похожим на обиженного ослика. Мне вдруг бросилось в глаза, что он стал костлявым и бледным: ключицы выпирали под кожей, запястья можно было обхватить двумя пальцами. А когда он снял рубашку, чтобы переодеться в чистое, я увидела, что его проступающие ребра похожи на две лестницы, приставленные к худенькому телу с двух сторон. — Тебе не мешает побыть на свежем воздухе, а твою комнату — как следует проветрить. Почему ты никогда не открываешь окна? Он не ответил, устремив унылый взгляд вдаль, на улицу за окном. Чтобы разбудить его, мне пришлось резко хлопнуть в ладоши. — Джош, мне не до разговоров! Через час отцу везти вас в аэропорт. — У тебя вечно нет времени. — Я не собираюсь ссориться с тобой перед отъездом. Он обернулся: — Почему у тебя нет настоящей работы? — Куда ты сунул дезодорант? Работа у меня есть. Я работаю твоей матерью. Ты же первый обидишься, если я не смогу возить тебя в гости и в клубы, готовить тебе ужины и стирать одежду. — А когда за тебя это делает Лина? — Тогда я занимаюсь домом, который вам до сих пор нравился... Ладно, лучше скажи, чем займешься до отъезда? Не хочешь поболтать с Кристо? Он будет скучать по тебе. Джош уже сидел за компьютером. — Сейчас. Только посмотрю новую игру. Сегодня получил. — Вот поэтому тебе и надо съездить в лагерь. Иначе просидишь все три недели в темноте перед экраном. Может, заодно соберешь постельное белье и отнесешь его Мэри? — Молчание. Я уже уходила, но на пороге остановилась. — Джош! — Нет ответа. — Ты будешь скучать по мне? Господи, Джош, я же с тобой разговариваю! — Я почти кричала. Он недовольно обернулся: — Ну что тебе? — Ничего. Уходя, я успела увидеть на экране рукопашную схватку, в которой каждый удар сопровождался жутким грохотом. * * * Одиннадцатилетний Гарри считал, что в таком возрасте уже неприлично обниматься, и потому старался поскорее вывернуться из моих рук. К счастью, он живой и резвый мальчик — никакого сходства с раздражительным Джошем. Гарри пошел в меня, а не в Клайва. Это сразу видно — по темным курчавым волосам, вздернутому носу, крепким ногам. Рядом с братом Джош выглядел нескладным, худющим, его жилистая шея жалко торчала из ворота новой великоватой рубашки. Я поцеловала его в щеку. — Отдохни как следует, Джош. Уж постарайся. — Ну ма-ам... — Дорогие мои, вам пора — папа ждет. Ведите себя хорошо, не шалите. Увидимся через три недели. Счастливого пути! — Я махала им, пока машина не скрылась из виду. — Вот мы и остались с тобой одни, Крис. На целых три недели. — И с Линой. — Да, и с Линой. И она сегодня свозит тебя в зоопарк. У мамочки очень много дел. * * * Под делами я подразумевала подготовку к злополучному званому ужину, который навязал мне Клайв. Не помню, когда я в последний раз оставалась дома одна. Дом стоял притихший, в комнатах поселилось гулкое эхо. Ни Джоша, ни Гарри, ни Криса с Линой, ни Клайва, ни Мэри, Джереми, Лео и Фрэнсиса. Не слышалось перестука молотков, посвистывания маляров, пошлепывающих валиками по штукатурке, звонков в дверь; никто не привозил заказанный гравий, обои и провода. Но одиночество мне не грозило. Линн вечно вертелась где-то поблизости — так деловитый шмель с гудением залетает в комнату и тут же вылетает в окно. Только теперь я поняла, что дом, превращенный в строительную площадку, — не так уж плохо. Хуже, когда он превратился в заброшенную стройку. В одной из комнат обоями была оклеена только одна стена, паркет в будущей столовой так и не достелили, в гостиной мебель была укрыта чехлами — здесь собрались, но так и не начали красить потолок и стены, сад заполонили сорняки и ямы. Полицейские не смогли найти человека, который досаждал мне письмами, но успешно сорвали мои планы. А эта Шиллинг как будто нарочно злила меня. Она приезжала еще раз. Торчала у меня в доме с серьезным, внимательным и нестерпимо назойливым выражением лица — наверное, долго упражнялась перед зеркалом. Настырно лезла в мою жизнь, расспрашивала о Клайве и других мужчинах, неутомимо царапала что-то в блокноте. Уверяла, что это обычная процедура. Иногда мне казалось, что до преступника ей вообще нет дела. Ее задача — разобраться в каких-то моих проблемах. Превратить меня в другого человека. В какого? Наверное, похожего на нее. Меня так и подмывало выпалить, что я не дверь в зачарованный сад, которая рано или поздно откроется. Уж извините. Я — это я, Дженни Хинтлшем, жена Клайва, мать Джоша, Гарри и Криса. Принимайте меня такой, какая я есть, или убирайтесь. Нет, лучше убирайтесь сразу — оставьте меня в покое, со своей жизнью я разберусь как-нибудь сама. * * * Готовить еду я не очень люблю, зато мне нравится принимать гостей — конечно, когда хватает времени. Сегодня времени у меня было хоть отбавляй. Лина обещала вернуться только к чаю, Клайв прямо из аэропорта отправился в гольф-клуб. Я углубилась в поваренные книги, разыскав их в коробке под лестницей. Из-за жары я решила остановить выбор на самом настоящем летнем ужине — свежем, хрустящем, чистом, с хорошим белым вином. Канапе с лесными грибами можно соорудить в последнюю минуту, гаспаччо я приготовила вчера поздно вечером, пока Клайв сидел перед телевизором. А основным блюдом — кефалью в томатном соусе с шафраном, подавать охлажденной — можно заняться сейчас. Сначала соус: густой, на итальянский манер, с оливковым маслом, луком, зеленью из сада (хорошо еще, Фрэнсис успел посадить зелень), обильно приправленный чесноком и очищенными помидорами-сливками без семечек. Надо дождаться, когда смесь загустеет, потом добавить красного вина, чуть-чуть бальзама и несколько рылец шафрана. Шафран я обожаю. Уложив шесть рыбин в длинное жаропрочное блюдо, я залила их соусом. Теперь осталось только потомить их на умеренном огне примерно полчаса, а потом накрыть и поставить в шкаф. На сладкое я задумала приготовить огромный пирог с абрикосами. Абрикосы сейчас сладкие, как мед, переспелые, а пироги с ними всегда смотрятся эффектно. Я раскатала тесто (его я купила готовым: всему есть пределы) и застелила им круглую форму. Потом приготовила крем из молотого миндаля, сахара, сливочного масла и яиц, вылила его на тесто. Поверх крема разложила половинки абрикосов. И в разогретую духовку, на двадцать пять минут. Украсить готовый пирог взбитыми сливками — минутное дело. Вино и шампанское уже стоят в холодильнике. Масло нарезано кубиками. Подрумяненные булочки приготовлены. Зеленый салат нарежу перед самым ужином. Каким бы важным ни был клиент Клайва, ужинать мы будем в кухне. Но я заранее перегородила ее пополам китайской ширмой и застелила стол белой кружевной скатертью — свадебным подарком одной из моих двоюродных сестер. Наше столовое серебро и оранжево-желтые розы в хрустальной вазе на такой скатерти — почти парадная сервировка. На ужин я пригласила и Бартонов — Эмму и Джонатана. Кто знает, что за люди этот Себастьян и его жена! Почему-то мне представлялся жирный делец из Сити, с брюшком и красным носом, и его раздражительная, тщеславная, разодетая жена — попастая, откровенно крашеная блондинка. Таким женщинам я не завидую, а они, как правило, относятся ко мне покровительственно. Вечером мне хотелось выглядеть неотразимо. У Эммы Бар-тон округлые бедра, пышная грудь и чувственные губы, которые она ярко красит, даже когда утром везет детей в школу. По-моему, в ней все слишком пышно и напоказ, но мужчинам она нравится. Беда в том, что она начала молодиться, а она моя ровесница, если не старше. Надувать губки, кокетничать и жеманиться лет в двадцать или тридцать — это еще куда ни шло, в сорок это уже выглядит комично, а в пятьдесят и вовсе жалко. С Бартонами мы знакомы уже не помню с каких пор. Десять лет назад Джонатан не сводил с жены глаз, вел себя как типичный собственник, но теперь я замечаю, как он поглядывает на женщин, похожих на Эмму в молодости. В шесть часов я неторопливо выкупалась и вымыла голову. Я слышала, как внизу открылась дверь — вернулись Лина с Крисом. Набросив халат, я присела к туалетному столику. Сегодня на макияж можно не скупиться. Одного тонального крема мало — понадобятся румяна на скулы, серовато-зеленые тени на веки, темно-серая подводка для глаз, моя обожаемая крем-пудра, чтобы скрыть морщинки, помада сливового оттенка, капелька любимых духов за уши и на запястья — потом добавлю еще. Когда у нас гости, я время от времени ускользаю к себе — подправить макияж и еще раз подушиться. Так я чувствую себя увереннее. Я надела длинное черное платье на бретельках, а поверх него — тончайший бордовый кружевной топ с черным бархатным воротничком и манжетами, купленный в прошлом году в Италии за бешеные деньги. Шпильки. Бриллиантовое колье-"ошейник", бриллиантовые серьги. Я встала перед большим зеркалом и медленно повернулась, придирчиво разглядывая себя со всех сторон. Никто и не подумает, что мне под сорок. Но сколько же сил надо, чтобы казаться молодой! Я услышала, что пришел Клайв. Оставалось только зайти проведать Криса, убедиться, что Лина как следует уложила его. И не забыть бы проверить, выставлены ли на столик конфеты. Крис перегрелся на солнце и капризничал. Я поставила ему кассету со сказками Роальда Даля, включила ночник и попросила не капризничать, пока у нас гости. Клайв принимал душ. В кухне я прикрыла свой наряд большим фартуком, ложкой разложила грибы по канапе и приготовила салат — смешала рыбу с латуком. Элегантность — в простоте. Небо за кухонным окном приобрело оттенок спелой малины. Небо на закате красное — день будет ненастный. Наверное, Джош и Гарри уже в лагере. — Привет, — окликнул меня Клайв. В вечернем костюме он выглядел внушительно, прямо-таки сочился благополучием. — Чудесно выглядишь. Этого галстука я не помню. — Мне хотелось услышать от него ответный комплимент. Он поправил узел галстука. — Он новый. В дверь позвонили. * * * Себастьян и его жена Глория оказались совсем не такими, как мне представлялось. Рослый Себастьян был абсолютно лыс. Если бы он не нервничал, то выглядел бы достойно и по-голливудски зловеще. Клайв обращался с ним с едва уловимым пренебрежением, свысока. Внезапно меня осенило: Клайв собирается подсидеть Себастьяна в будущей объединенной компании, а этот званый ужин — жестокий фарс, мнимый дружеский жест. Глория, сотрудница рекрутерской компании из Сити, была намного моложе мужа — по моим предположениям, ей еще не исполнилось и тридцати. К тому же натуральная, почти серебристая блондинка. Голубоглазая, стройная, с тонкими загорелыми руками и изящными щиколотками (на одной из них поблескивала тонкая серебряная цепочка), она явилась в гости в безупречно-простом белом льняном платье и почти ненакрашенная. Рядом с ней я казалась неуместно нарядной, а Эмма — неряшливой. Троих присутствующих мужчин сразу потянуло к Глории. Пока мы стояли в полудостроенном патио и потягивали шампанское, мужчины едва заметными жестами и позами выдавали свою заинтересованность. Глория прекрасно знала, как она хороша. Она опускала ресницы, многозначительно улыбалась. Ее смех звенел серебристым колокольчиком. — Красивый галстук, — заметила она, обращаясь к Клайву, и тот улыбнулся. Мне захотелось плеснуть ей на платье вина. Очевидно, они уже встречались — этого требовала их работа. Глория, Себастьян, Клайв и Джонатан увлеченно беседовали о фьючерсных рынках и индексе Футси[2], а мы с Эммой только стояли и хлопали глазами. * * * — Какое все-таки нелепое название — «индекс Футси»! — громко произнесла я, не собираясь оставаться в тени. Глория вежливо повернулась ко мне. — Вы тоже работаете в Сити? — осведомилась она, хотя прекрасно знала, что я там не работаю. — Слава Богу, нет. — Я рассмеялась и отпила шампанского. — Я и в бридж-то не умею играть толком. Нет, мы с Клайвом решили, что я буду заниматься детьми. У вас есть дети? — Нет. А раньше вы чем занимались? — Была моделью. — Демонстрировала руки, — вставила Эмма. Тоже мне подруга. — Прекрасные руки, — неловко выговорил Себастьян. Я охотно показала руки всем присутствующим. — Они были моим сокровищем, — объяснила я. — Я не снимала перчаток даже за столом. Иногда и спала в них. Глупо, правда? Джонатан подлил нам шампанского. Глория что-то тихо сказала Клайву, тот снова улыбнулся. Наверху расплакался Крис. Я чуть не поперхнулась шампанским. — Прошу прощения, продолжайте без меня. Что поделаешь, долг! Я позову вас к столу. Попробуйте канапе. Я поспешила к Крису, перевернула кассету, снова поцеловала его и предупредила: если он позовет меня еще раз, я рассержусь. На обратном пути я завернула в спальню. Подкрасила губы, причесалась, увлажнила ложбинку груди духами. Шампанское слегка кружило мне голову. Мне хотелось вытянуться в постели под чистой, отутюженной простыней. В полном одиночестве. Когда мы сели за стол, я пила только тоник, с рыбой попробовала чудесное шардонне, с сыром бри выпила бокал кларета, с абрикосовым пирогом — приятного десертного вина, и только от кофе туман у меня в голове на время развеялся. * * * — Эта девчонка кого угодно заставит плясать под свою дудку, — заявила я Клайву, снимая ватным тампоном макияж. Тем временем он чистил зубы. Он старательно прополоскал рот и покосился на меня. — Ты пьяна, — сказал он. Мне вдруг представилось невозможное: как я хлещу его по лицу, а потом вонзаю ему в живот маникюрные ножницы. — Ерунда! — засмеялась я. — Я всего лишь навеселе, дорогой. Зато вечер прошел удачно, правда? Глава 7 Моя слабость — каталоги рассылки товаров почтой. Но это не значит, что такой способ совершать покупки меня устраивает. Дело в том, что я глубоко убеждена: в доме все должно быть самым лучшим. Для меня пытка — думать о том, что я предпочла вещь похуже только потому, что она была немного — или намного — дешевле. Невыносимо день за днем, год за годом видеть, как она стоит где-нибудь в углу молчаливым укором. Прежде чем сделать покупку, надо пощупать ее, обойти вокруг нее, представить себе, как она будет смотреться на выбранном месте. Потому-то мне не следовало бы даже заглядывать в каталоги. Полотенца, которые на снимке выглядят пушистыми, могут оказаться чистой синтетикой, иметь совсем другой оттенок и совершенно не гармонировать с деревянной рамой чудесного зеркала, с таким трудом найденного на блошином рынке прошлым летом. Тяжелые на вид ложки чаще всего бывают подозрительно легкими. Теоретически можно вернуть покупку и получить обратно деньги, но до этого как-то не доходят руки. Слабость к каталогам непростительна, Клайв презирает ее, но когда получает каталоги вин, сам просиживает над ними всю ночь. Вот и я не выдерживаю, когда приходят каталоги, листаю их и всегда что-нибудь нахожу: кроссовки или бейсбольную куртку для мальчишек, симпатичную карандашницу, шумовку, забавный будильник или мусорную корзину, которая так подошла бы к отделке кабинета. Чаще всего такие приобретения отправляются на чердак или на антресоли, но иногда бывают удачными. А как приятно получать их с курьером и расписываться в квитанции! Это как второй день рождения в году, даже лучше. Когда на меня находит желание поязвить, я говорю, что некоторые мужчины — не будем показывать пальцем, кто именно, — способны забыть про день рождения жены, а вот магазин «Некст» ни за что не забудет доставить заказанный абажур, даже если он окажется безвкусной дешевкой. У всех компаний, доставляющих товары почтой, круговая порука, они обмениваются именами и адресами, особенно когда замечают у заказчиков патологическую склонность к ненужным покупкам. Заказчик в том же положении, что и признанная школьная красавица: в друзья к ней набиваются все, даже те, кого она вовсе не желает видеть. Честное слово, иногда я получаю рекламные брошюры от самых удивительных людей. Не далее как на прошлой неделе мне прислали рекламу пончо из шерсти ламы. Двадцать девять фунтов и девяносто девять пенсов. Два пончо можно заказать за тридцать девять фунтов и девяносто девять пенсов. Как будто кому-то в Англии нужна традиционная одежда жителей Анд! Над этим предложением я не раздумывала ни секунды. Но все это пустяки по сравнению с тем, что случилось в понедельник, когда я вышла из дома и обнаружила на коврике у двери привычную кучу бумаг. Целые россыпи пестрых листовок с самыми разными предложениями — доставить пиццу с бесплатной кока-колой, вымыть окна, оценить дом, поставить металлические двойные оконные рамы. И среди них — конверт со «Специальным предложением от компании „Викторианские интерьеры“». Его я и открыла. Ручаюсь, вы вскрываете конверты не задумываясь. Это пустяковое, будничное дело. Лично я вскрываю конверты машинально. Беру письмо, переворачиваю его адресом вниз. Если конверт заклеен крепко, подцепляю ногтем уголок клапана и надрываю его. Главное — чтобы получилась дыра, в которую можно просунуть указательный палец и провести им вдоль сгиба, разрывая конверт по всей длине. Так я и поступила, что удивительно — не почувствовав никакой боли. Только вскрыв конверт, я увидела внутри тускло поблескивающий металл. Конверт был влажным на ощупь, весь в красных пятнах. Я вдруг ощутила не боль, а тупую ломоту в правой руке. Посмотрела на руку и не сразу сообразила, что вижу. Мне показалось, что кровью закапано все: мои светло-коричневые брюки, пальцы, пол. Все еще не понимая, что произошло, я тупо уставилась на конверт, словно это из него вылилась теплая алая краска. Опять увидела тусклый металл. Плоские железки, прикрепленные в ряд к куску картона. Вдруг я вспомнила, как в детстве, присев на край ванной, наблюдала за отцом, который брился, взбив на щеках мыльную пену на манер бороды Санта-Клауса. Брился старомодной опасной бритвой. Я снова взглянула на свои пальцы. Кровь ровной струйкой текла вниз, на паркет. Я поднесла руку к глазам и прищурилась. На указательном пальце был глубокий свежий порез. Я чувствовала, как палец пульсирует, изливая кровь. Руку вдруг пронзила боль, у меня закружилась голова, разом бросило и в жар, и в холод. Я не расплакалась и не закричала. Меня не затошнило. Просто ноги отказались держать меня, и я осела прямо на кровь. Не знаю, сколько я просидела на полу. Наверное, несколько минут — пока не зашла Лина и не бросилась за помощью. У вбежавшей Линн рот стал похож на идеально круглое О. * * * На ней кремовые слаксы и малиновая блузка. Рука перевязана, она то и дело поддерживает ее здоровой рукой — бережно, как раненую птицу. Волосы заложены за уши, лицо кажется осунувшимся, скулы выпирают. Она уже выглядит старше. От меня быстро стареют. Сегодня она без сережек. Забыла про духи. По сравнению с красной помадой на губах лицо кажется желтоватым. Пудры чересчур много, она свалялась на щеке и лбу. Движется как во сне, шаркая ногами. Плечи поникли. То и дело хмурится, словно пытается что-то вспомнить. Прижимает ладонь к сердцу. Хочет убедиться, что оно по-прежнему бьется. Та, другая, тоже делала это. Она была такой подтянутой, а теперь вдруг распустилась, обмякла. Мало-помалу в панцире появляется трещина. Я уже вижу ее. Вижу то, что она прячет от всех. Страх выворачивает людей наизнанку. Иногда мне хочется смеяться. Как удачно все вышло! Вот она, моя настоящая жизнь. Этого я и ждал. Глава 8 — Больно? — Старший инспектор Линкс придвинулся ко мне. Слишком близко. Но казался далеким. — Мне дали обезболивающее. — Отлично. Нам надо задать вам несколько вопросов. — Да ради Бога. Иногда полицейские бывают полезны. С ними к врачу пропускают без очереди, есть кому свозить пострадавшего в больницу и приготовить чай. Но больше они ни на что не годятся. — Понимаю, вам сейчас тяжело. Но нам нужна помощь. — Зачем? С меня хватит вопросов. По-моему, все очень просто. Какой-то человек приходит к дому и подбрасывает письма. Так почему вы не можете выследить его и поймать с поличным? — Это непросто. — Почему? Линкс глубоко вздохнул. — Когда один человек угрожает другому... — Он осекся. — Ну, ну? — Мы должны выяснить, кто именно. — Продолжайте. Хотите чаю? Чайник рядом. — Нет, спасибо. — А я, если не возражаете, выпью. — Я налила себе чаю, поставила чайник на прежнее место, но почему-то он опрокинулся, упал на плиточный пол и разбился. Повсюду расплескался горячий чай. — Простите, это из-за руки. Какая я неуклюжая. — Разрешите, я помогу. — Линкс начал подбирать с пола осколки фарфора. Линн для разнообразия сделала хоть что-то полезное — вымыла пол. Потом мы снова уселись за кухонный стол. Линн передала Линксу какую-то папку, тот открыл ее. Внутри я увидела список имен и фотографии. Учителя, садовник, риэлтор, архитектор — костюмы, футболки, бритые подбородки, щетина. От боли или обезболивающего, а может, и от шока, я сидела как во сне и соображала медленно. Было почти забавно изучать этот список незнакомых людей. — Кто это? Преступники? Линкс неловко отвел взгляд: — Понимаете, нам не положено... Могу сказать только, что мы ищем связи между вами и... — он замялся, подыскивая слово, — теми людьми, у которых были подобные затруднения. Любое совпадение может оказаться зацепкой. Даже если оно на первый взгляд случайное. Возьмем, к примеру, этого риэлтора, Гая Брэнда. Я ни на что не намекаю, но риэлтор имеет свободный доступ во многие дома. А вы недавно переехали. — И пока искала дом, познакомилась с сотней риэлторов. Но у меня отвратительная память на лица. Почему бы вам не обратиться к нему самому? — Так мы и сделали, — ответил Линкс. — Но в списках клиентов вас нет. Правда, у них в бумагах черт ногу сломит. Я присмотрелась. — Лицо знакомое... Но по-моему, все риэлторы похожи. — Следовательно, вы могли видеть его? — Точно не скажу. Но если вам известно, что я с ним виделась, значит, так и было. Этот ответ Линкса не удовлетворил. — Если хотите, я могу оставить фотографии вам. — Но зачем ему это? — спросила я. — Зачем столько хлопот? Линкс впервые за все время разговора заглянул мне в глаза, не скрывая беспокойства. — Не знаю. — Да, напрасно я напомнила, — съехидничала я. В эту минуту человек восемь полицейских расползлись по дому как муравьи с какими-то коробочками и мешочками, тихо переговаривались по углам, смотрели на меня как на раненого зверя. Я натыкалась на них повсюду, куда бы ни шла. По-своему они были очень вежливы, но я чувствовала себя как в гостях. Я повысила голос: — Я просто хочу знать, что делаете вы, пока я ломаю голову, соображая, как вам помочь? — Уверяю, мы тоже не сидим сложа руки, — отозвался Линкс. Присмотревшись, я заметила, что и он выглядит усталым. * * * Поднимаясь в спальню, я разминулась с офицером, несущим вниз кипу бумаг. У себя в комнате я заперла дверь и постояла минуту, прислонившись к ней спиной. Потом прошла в ванную и поплескала в лицо холодной водой. На руке кровь уже проступала сквозь бинты. Присев к зеркалу, я неловко накрасилась левой рукой. Поскольку я была растрепана, неудачный макияж не слишком испортил впечатление. Голову следовало бы помыть. В такую жару лучше мыть ее каждый день. Я попыталась замаскировать тональным кремом синяки под глазами и тронула блеском губы. Пришлось признаться, что новое письмо подкосило меня. Мне хотелось, чтобы Клайв перезвонил, — мне осточертело говорить только с полицейскими. Про мою руку Клайв уже знал, испытал шок, попросил передать трубку Стадлеру и засыпал его вопросами. Но вернуться домой — с цветами, как я надеялась в глубине души, — не спешил. Инспектор Стадлер пожелал расспросить меня о моей повседневной жизни. В кухне Мэри мыла пол, нам пришлось перейти в гостиную. — Как рука, миссис Хинтлшем? — спросил он глубоким, проникновенным, настойчивым голосом. День был жарким, и Стадлер явился ко мне в одной рубашке с закатанными выше локтя рукавами. На его лбу высыпал пот. Задавая вопросы, Стадлер смотрел мне прямо в глаза, и мне казалось, будто он пытается меня на чем-то поймать. — Прекрасно, — солгала я. На самом деле рука ныла. Порезы бритвой очень болезненны — так сказал врач во время перевязки. — Этот человек явно знал, что когда-то ваши руки снимали для рекламы, — продолжал Стадлер. — Может быть. Стадлер показал мне мой собственный ежедневник и записную книжку. — Полистаем их вместе? Я вздохнула: — Ну, если надо... Но я уже сказала вашему офицеру, что я занята. Стадлер посмотрел на меня в упор — так, что я вспыхнула. — Вообще-то я стараюсь ради вас, миссис Хинтлшем. И я принялась вспоминать всю свою жизнь. Мы начали с ежедневника. Стадлер сам перелистывал страницы и засыпал меня вопросами об именах, местах, встречах. — Это мой парикмахер, — объясняла я, — а это дантист, к которому я возила Гарри. В этот день я обедала с Лорой, Лорой Оффен. — Я объясняла, как пишутся фамилии, перечисляла магазины, рассказывала про вызовы мастеров, встречи с учителями французского и тренерами по теннису, про обеды, чаепития, ответные визиты. Мы забирались все дальше в дебри событий, про которые я давно и накрепко забыла: все эти переговоры по поводу покупки дома, встречи с риэлторами и подрядчиками, садовниками и дизайнерами. Учебный год. Выходы в свет. Все подробности моей жизни, Стадлер постоянно спрашивал, где и в какое время находился Клайв. Наконец мы дошли до Нового года, Стадлер отложил ежедневник и взялся за записную книжку. Мы перебрали в ней все фамилии, одну за другой. По просьбе Стадлера я устроила ему экскурсию по запыленному чердаку своей светской жизни. Сколько моих знакомых переехало или умерло! Сколько пар распалось! Сколько подруг потеряли связь со мной — или я перестала поддерживать связь с ними! Я задумалась о том, как часто за последние несколько лет бывала среди людей. Неужели мне угрожает кто-то из случайных знакомых? Не удовлетворившись, Стадлер занялся домашними счетами. Я пыталась объяснить, что не имею к ним никакого отношения, что бухгалтерию у нас в семье ведет Клайв, а у меня нет математических способностей. Но Стадлер меня не слышал: 2300 фунтов — шторы для гостиной, которые мы еще не повесили, 900 — обрезка деревьев, 3000 — люстра, 66 — дверной молоток, в который я буквально влюбилась на блошином рынке в Портобелло. Вскоре цифры начали путаться у меня в голове. Я окончательно перестала понимать, что происходит. Неужели плитка для пола обошлась нам так дорого? С ума сойти, сколько денег мы угрохали на этот дом. Покончив со счетами, Стадлер устремил взгляд на меня, и я подумала: этот человек знает обо мне больше, чем кто-либо в мире, — если не считать Клайва. — При чем тут все это? — спросила я. — Пока не знаю, миссис Хинтлшем. Мы ничего не знаем. Нам необходима информация. И как можно больше. Напоследок он напомнил об осторожности, как и Линкс. — Не хватало нам еще новых неожиданностей, верно? Его голос звучал чересчур жизнерадостно. Листья на деревьях за окном потемнели и потускнели. Они вяло повисли на ветках, еле покачиваясь от жарких дуновений ветра. Сад походил на пустыню: земля запеклась и пошла мелкими трещинами, как старый фарфор, посаженные Фрэнсисом растения уже начинали увядать. Молоденькая магнолия так и не прижилась. Все засохло. Я снова позвонила Клайву. Секретарша ответила, что Клайв вышел. Она извинилась, но ее голос звучал как угодно, только не виновато. * * * Доктор Шиллинг действовала иначе. Она не врывалась ко мне, не совала списки фамилий, не заваливала вопросами. Только взглянула на мою руку, размотала бинт и коснулась пореза холодными пальцами. Сказала, что ей очень жаль, словно лично была виновата в случившемся. К моему ужасу, мне вдруг захотелось заплакать, но я не собиралась лить слезы перед ней. Ведь она только этого и ждет. — Я хочу кое о чем расспросить вас, Дженни. — О чем? — О вас и вашем муже. Можно? — А я думала, мы об этом уже говорили. — Осталось выяснить некоторые детали. Вы не против? — Нет, но... Послушайте... — Я поерзала. — Мне все это не нравится. Задавайте вопросы по существу, и я на них отвечу. Наверное, вы думаете, что я чокнутая, а я просто живу, как считаю нужным, ясно вам? И в вашей помощи не нуждаюсь. Обойдусь как-нибудь. Доктор Шиллинг смущенно улыбнулась. — Ничего такого я не думала, — попыталась оправдаться она. — Вот и хорошо, — подытожила я. — Теперь все ясно. — Да, — кивнула доктор Шиллинг, глядя в открытый блокнот. — Так вы хотели расспросить про нас с Клайвом. — Он редко бывает дома. Вас это устраивает? — Да. — Больше я ничего не добавила. Я уже изучила ее уловки. — Как вы думаете, Клайв верен вам? — Об этом вы уже спрашивали. — Но вы не ответили. Я страдальчески вздохнула. — Если детективу Стадлеру уже известен мой месячный цикл, значит, я могу представить вам отчет о нашей половой жизни. Когда родился Гарри, Клайв... завел себе другую. — Другую? — Она вскинула брови. — Да. — И долго они встречались? — Точно не знаю. Может, год. Месяцев восемнадцать. — Срок немалый. Значит, у них все было серьезно. — Но Клайв не собирался уходить от меня. Просто развлекался. Все мужчины одинаковы. Я очень уставала, часто нервничала, — я невольно коснулась кожи под глазами, — постарела... — Дженни, — мягко перебила она, — когда родился Гарри, вам не было и тридцати. — Какая разница! — Вы тяжело переживали измену мужа? — Не будем об этом. Извините. — Хорошо. А еще женщины у него были? Я пожала плечами: — Наверное. — Так вы не знаете? — И не желаю знать. Свои дешевые интрижки пусть держит при себе. — Думаете, у него все-таки были романы? — Может, были, а может, нет. — Мне вдруг вспомнилось, как Клайв смотрел на Глорию. Я поспешно отогнала это видение. — Значит, не знаете? — Говорю же вам, не знаю. — И вы никогда не спрашивали? — Нет. — Ничего не замечали? — Ради Бога, хватит! — Вас устраивает ваша интимная жизнь? Я покачала головой: — Простите, я не могу ответить. — Ничего. — Она неожиданно смягчилась. — Как вы думаете, муж любит вас? Я заморгала. — Любит? — Да. — Это затертое слово. — Она молчала и ждала. Я собралась с духом и ответила: — Нет. — Вы ему нравитесь? Я встала: — С меня хватит. Вы выслушаете меня, испишете пару листов в блокноте и уйдете, а мне с этим жить. А я не хочу. Клайв не посылал мне бритвы, это точно, так зачем столько вопросов? — У двери я остановилась. — Вам никогда не приходило в голову, что вы мучаете людей? Ну так вот, я очень занята, поэтому прошу меня простить... Доктор Шиллинг ушла, а я застыла посреди гостиной. Я чувствовала себя так, словно меня перевернули вверх ногами и вытрясли на пол все, что было внутри. Глава 9 Я услышала, как шелестят за окном листья. Мне хотелось распахнуть окна, впустить ночной ветер в комнату, устроить сквозняк, но я не могла. Нельзя. Все закрыто и заперто. Безопасность превыше всего. Воздух в доме был затхлым, несвежим. Тяжелый, удушливый, мертвый воздух. Меня заперли в этом доме, отрезали от мира, и я вижу только, как в доме воцаряются хаос и запустение: отклеиваются обои, сиротливо ютятся под потолком незаконченные лепные карнизы, между половицами видны черные страшные дыры. Пыль, грязь, обломки давнего прошлого пробиваются на поверхность. Все пошло прахом, вдребезги разбились мои мечты об уютном доме: прохладно-белом, лимонно-желтом, светло-сером, травянисто-зеленом, с шахматной плиткой в холле, с огнем за чугунной каминной решеткой, отбрасывающим тени на пушистый кремовый ковер, роялем и букетом гладиолусов на полированной крышке, круглыми столиками и хрустальными графинами на них, моими рисунками на стенах, лужайкой и изящно подстриженными кустами за окном. Я обливалась потом. Перевернула подушку, отыскивая на ней местечко попрохладнее. За окном шуршали ветки. Грязно-оранжевый отблеск уличных фонарей лежал на потолке. Я различала силуэты мебели в комнате — мой туалетный столик, кресло, высокий платяной шкаф, бледные квадраты двух окон. Клайва все еще нет. Который час? Я села на постели и прищурилась, вглядываясь в светящийся циферблат будильника. Семерка раздулась, превратилась в восьмерку, а та усохла до девятки. Половина третьего, а Клайва еще нет дома. У Лины выходной до завтрашнего утра, она осталась у своего приятеля. Во всем доме, в этих пустых разлагающихся комнатах только я и Крис, у дома — полицейская машина. У меня ноет палец, пересохло в горле, саднит глаза. Уснуть невозможно. Я поднялась и отразилась в длинном зеркале, похожая на призрак в своей белой ситцевой ночной рубашке. Босиком прошлепала в комнату Криса. Он спал, согнув одну ногу в колене и раскинув руки, словно балетный танцор. Одеяло валялось на полу. Волосы прилипли к влажному лбу, рот был слегка приоткрыт. «Надо бы отвезти его к моим родителям, в Хассокс, — подумала я. — И самой пожить там, подальше от этого ужаса. Можно просто взять и уехать, сесть в машину и покатить прочь. А почему бы и нет? Что меня здесь держит? Как я раньше не додумалась?» Я вышла на лестничную площадку и посмотрела вниз. В холле горел свет, в комнатах было темно. Я судорожно сглотнула. У меня вдруг перехватило горло. Глупо. Но это же глупо, глупо, глупо! Я в полной, абсолютной безопасности. Снаружи дежурят двое полицейских, все окна и двери заперты на все замки. На нижних окнах — уродливые чугунные решетки. Установлена система сигнализации. Стоит в дом кому-нибудь войти — в саду зажгутся фонари. Я бросилась в свободную спальню и включила свет. Здесь обоями была оклеена только одна стена. Рулоны обоев лежали в углу, возле стремянки. В другом — разобранная медная кровать. В комнате пахло пылью и плесенью. Во мне закипела ярость, если бы я открыла рот, у меня вырвался бы вопль. Он рвал бы ночную тишину, тянулся бесконечно, будил город, призывал его быть начеку. Я крепко сжала губы. Надо вернуть жизнь в привычное русло. Никто не сделает это за меня, это же очевидно. Клайва рядом нет. Лео, Фрэнсис, Джереми и остальные уехали, будто их здесь и не бывало. Мэри шарахается от меня, как от зачумленной, — хорошо еще, что не забывает выносить из дома мусор. Завтра же уволю ее. Полицейские — тупые, никчемные болваны. Будь они моей прислугой, я давным-давно выставила бы их за дверь. Надеяться можно только на себя. Больше не на кого. У меня начался тик: я почувствовала, как под правым глазом прыгает живчик. Я нащупала его пальцем, как насекомое под кожей. Схватив упаковку обойного клея, я прочла инструкции. Все предельно просто. Зачем поднимать столько шума из-за ерунды? Начну с этой комнаты, а потом займусь остальными, приведу свою жизнь в порядок, и она станет такой, как прежде. * * * Через полчаса вернулся Клайв. Услышав, как в замке повернулся ключ, я на миг замерла, а потом вздохнула с облегчением. Я слышала, как Клайв сбросил ботинки, прошел в кухню, открыл воду, но к нему не вышла. Мне некогда. Надо закончить работу к утру. — Дженни! — позвал он, не найдя меня в нашей спальне. — Дженс, ты где? Я не ответила: как раз в эту минуту я размазывала клей по куску обоев. — Дженс! — снова позвал он, на этот раз из ванной, которую когда-нибудь обложат итальянской плиткой. Я уже выпачкала клеем подол ночной рубашки, но не обращала на это внимания. Повязка на руке промокла, палец ныл все сильнее. Труднее всего было прикладывать обои к стене ровно, чтобы под ними не образовывались пузыри. Иногда я плюхала на обои слишком много клея, и он пропитывал их насквозь. Ничего, высохнет. — Что это ты делаешь? — Клайв застыл в дверях — в белой рубашке, красных трусах-боксерах и носках, подаренных на прошлое Рождество. — А ты как думаешь? — Дженс, на дворе ночь. — И что? — Он молчал, только озирался, будто не вполне понимая, где находится. — Что из того, что на дворе ночь? Какая разница? Если никто не желает заниматься делом, я справлюсь сама. А больше некому. Я уже давно поняла: если чего-нибудь хочешь — сделай сама. Ради Бога, смотри под ноги! Ты все испортишь, придется переделывать, а времени и так нет. Как прошел день? Хорошо работается до трех часов ночи, дорогой? — Дженс. Я полезла на стремянку, держа в поднятых руках липкий, сложенный гармошкой лист обоев. — Во всем виновата я, — продолжала я. — Это из-за меня все пошло псу под хвост. Сначала я ничего не замечала, но теперь вижу. Пара дурацких писем — и весь дом зарос грязью, превратился в свинарник. Глупо. — Дженс, перестань. У тебя получается криво. Ты перемазалась клеем. Слезай оттуда, слышишь? — Тоже мне специалист, — процедила я. — Ты ведешь себя странно. — Ну разумеется! А как еще мне себя вести, хотела бы я знать? Перестань хватать меня за ноги! Он отдернул руку. Между глаз у меня вдруг возник очаг резкой боли. — Дженни, я позвоню доктору Томасу. Я смотрела на него сверху вниз. — Все говорят со мной так, будто я не в своем уме. А со мной все в порядке. Лучше бы поймали того маньяка, и все. А ты... — Я указала на него перемазанной клеем кистью. С кисти сорвалась капля клея и плюхнулась на его запрокинутое лицо. — Ты, между прочим, мой муж — или ты забыл, дорогой? Жаль, конечно, но уже ничего не поделаешь. Я попыталась разгладить обои на стене, изогнувшись под невероятным углом. Мокрый подол шлепал меня по икрам, ноги чесались от пыли и грязи, а на обоях образовалась кошмарная складка. — Бессмысленно, — подытожила я, оглядевшись. — Совершенно бессмысленно. — Иди спать. — Спасибо, я не устала. — Я и вправду не чувствовала усталости — наоборот, излучала энергию и ярость. — А если хочешь помочь, позвони доктору Шиллинг и скажи, что все это скучно, вот и все. Она поймет. Какой ты жалкий в носках, — мстительно добавила я. — Ладно, делай как знаешь. — В его голосе зазвучали равнодушие и пренебрежение. — Я иду спать, а ты поступай как хочешь. Кстати, ты наклеила эту полосу изнанкой вверх. * * * В шесть Клайв уехал на работу. Уходя, он попрощался, но я не удостоила его ответом. В тот день Крис встал сам. Я велела ему самостоятельно приготовить завтрак. Несколько минут он стоял в дверях и смотрел на меня, кажется, собираясь расплакаться. При виде Криса в голубой пижаме с мишками — грустного, посасывающего большой пальчик — меня охватили злость и нетерпение. Когда он попытался обнять меня, я его отпихнула, крикнув, что я вся в клее. Лину он встретил так, будто я приходилась ему злой мачехой. Новое бельмо на глазу и мнимая подруга, коротышка с лисьей мордочкой, назвалась констеблем Пейдж и промаршировала по дому, проверяя, все ли окна заперты. Заглянув ко мне, она опасливо поздоровалась, словно и не заметив, что я клею обои в одной ночной рубашке. Я не ответила ей. Идиотка. Сборище бесполезных, никчемных тупиц. Доклеив обои, я приняла ванну. Трижды промыла волосы, сделала восковую эпиляцию ног, выбрила подмышки, выщипала волоски между бровями. Старательно накрасила ногти и наложила макияж — обильнее, чем обычно. Без тонального крема кожа почему-то казалась пятнистой, но крем, румяна и подводка для глаз подправили впечатление. Лицо превратилось в маску. Руки у меня дрожали, помада вылезла за контуры губ, и я стала похожа на старуху алкоголичку. Наконец мне удалось накрасить губы почти незаметной помадой сливового оттенка. В зеркале снова появилась я. Безукоризненная Дженнифер Хинтлшем. Я выбрала тонкую черную юбку, черные туфельки без задников и свежую белую блузку. Моя одежда выглядела по-деловому, эффектно и сдержанно. Но юбка не держалась на бедрах. Наверное, я похудела. Ну что ж, у любой медали есть оборотная сторона. * * * Я попросила Лину сводить Криса в лондонский аквариум и накормить обедом. Крис твердил, что хочет остаться со мной, но я послала ему воздушный поцелуй и велела не капризничать — у него впереди чудесный день. Заплатив Мэри за всю неделю, я велела больше не приходить. В доказательство провела пальцем по микроволновке и показала, сколько там скопилось пыли. Мэри подбоченилась и заявила, что сама собиралась уволиться, — в этом доме ее подирает мороз. Я составила список. Точнее, два. Со списком предстоящих дел я справилась в два счета. Второй список, для Линкса и Стадлера, заставил меня задуматься и выпить четыре чашки крепкого кофе. Меня просили вспомнить все мелочи, которые могут иметь отношение к письмам, вот я и старалась. Доктор Шиллинг и Стадлер явились вдвоем, мрачные и таинственные. Я провела их в кабинет Клайва. — Все в порядке, — объявила я обоим, — причин для беспокойства нет. Просто я решила рассказать вам все. Хотите кофе? Нет? В таком случае выпью одна... Ох! Я случайно плеснула кофе на письменный стол и вытерла лужу каким-то документом, найденным на принтере. Первая строка начиналась со слова «беспристрастно». — Дженни... — Подождите! У меня целый список того, что вы должны знать. Я пыталась дозвониться той женщине... как ее? Аратюнян. Доктор Шиллинг вперила взгляд в Стадлера так, словно приказывая ему что-то сказать мне. Стадлер нахмурился. — Знаете, у меня масса странных знакомых, — продолжала я. — Например, с моей точки зрения, все вы странные. Но если кто-то мне не нравится, это еще не значит, что он со странностями. — Усмехнувшись, я отпила еще кофе. — Мой первый и единственный мужчина, если не считать Клайва, — Джон Джонс. Фотограф. Вы наверняка видели его снимки голых моделей. Я встречалась с ним, когда была моделью. Он снимал только мои руки, обнажаться мне не приходилось, по крайней мере для рекламы, но он часто снимал меня просто так, ради удовольствия. Когда мы расстались, а это был не разрыв со скандалом — просто он постепенно терял ко мне интерес, и наконец я поняла, что мы чужие люди, — так вот, когда это случилось, я познакомилась с Клайвом. Я позвонила Джонсу и попросила вернуть те снимки. Он засмеялся, заявил, что авторские права принадлежат ему, и пообещал где-нибудь опубликовать их... — Дженни, — перебила доктор Шиллинг, — вам надо перекусить. — Не хочу, — отмахнулась я и отпила еще кофе. — Наконец-то мне удалось похудеть в бедрах. Нет, сексуальной меня не назовешь. — Я придвинулась ближе к доктору и прошептала: — В общем, звезд с неба не хватаю. Доктор Шиллинг отняла у меня чашку с кофе. Я заметила, что на письменном столе Клайва от чашки остался след. Не беда. Позднее протру той чудесной политурой — и следа как не бывало. Заодно и окна помою, чтобы лучше видеть, что там, в большом мире. — Нет, я совсем не то хотела сказать. Она же расспрашивала про мою личную жизнь. А я составила список мужчин, которые странно вели себя со мной. — Я помахала списком. — Длинный получился список. Но самых странных я пометила звездочками, чтобы вам было легче выбирать. — Я прищурилась. Сегодня утром у меня что-то случилось с почерком — он стал неразборчивым, а может, просто устали глаза. Правда, усталости я не чувствовала. Стадлер забрал у меня список. — Можно сигарету? — спросила я. — Я знаю, что вы курите, хотя при мне ни разу не курили. Но я видела, как вы курили в саду. Да, да, инспектор Стадлер, я слежу за вами. Я — за вами, а вы — за мной. Стадлер вынул из кармана пачку сигарет, достал две, прикурил обе и протянул одну мне. Жест показался мне слишком интимным, я отдернула руку и захихикала. — Среди друзей Клайва тоже попадаются ненормальные, — сообщила я и раскашлялась. Земля покачнулась под ногами, на глаза навернулись слезы. — С виду и не скажешь, но могу поручиться — у каждого есть роман на стороне. Мужчины — те же звери из зоопарка. Следовало бы держать их в клетках, чтобы не бегали где попало. А женщины — сторожа зоопарка. Вот что такое брак. А вы как думаете? Мы укрощаем их и пытаемся приручить. Нет, скорее цирк, а не зоопарк. Ну, не знаю. Я пыталась вспомнить всех, кто бывал в этом доме, даже тех людей, адреса которых я не знаю. Понятия не имею, с чего начать. Поэтому сначала перечислила всех, кто работал в саду и в доме. Есть одна порода мужчин... всем известно, как они себя ведут. С такими я сталкиваюсь повсюду. Куда бы ни пришла. Среди отцов в школе Гарри, в компьютерном клубе у Джоша. Там тоже хватает странных типов. И... — Я забыла, что еще хотела сказать. Доктор Шиллинг положила ладонь мне на плечо. — Дженни, пойдемте со мной. Я приготовлю вам обед, — пообещала она. — А разве уже пора? О Господи! А я думала, еще успею убрать в спальнях у мальчишек. Надо же было столько провозиться со списком! — Идемте. — Знаете, а я ведь выставила Мэри. — Вот как? — В доме осталась я одна. Ну, еще Крис и Клайв. Но они не в счет. — Вы о чем? — Разве помощи от них дождешься? От мужчин? Нет, надеяться можно только на себя. — Будете тост? — Можно и тост. Мне все равно... Господи, какая грязища на кухне! Не дом, свинарник. Везде бардак. Ну скажите, как мне справиться одной? Глава 10 Что было потом, я помню смутно. Кажется, я сказала, что мне нужно за покупками, и даже начала искать плащ. Но найти не смогла, а люди вокруг принялись отговаривать меня. Их голоса слышались отовсюду, царапали меня изнутри, жалили, как осы, проникшие сквозь череп прямо в мозг. Я раскричалась, велела им убираться прочь и оставить меня в покое. Голоса утихли, но кто-то вцепился мне в руку. Вдруг я очутилась у себя в спальне, а доктор Шиллинг сидела так близко, что я чувствовала ее дыхание. Она что-то втолковывала мне, но я не понимала ни слова. У меня болела рука. Потом все вокруг очень медленно потемнело, и я погрузилась во мрак и тишину. Я как будто провалилась на дно глубокой черной ямы. Иногда я выбиралась оттуда и видела лица, мне говорили то, чего я не понимала, и я валилась обратно, в уютную темноту. Пробуждение было совсем другим. Серым, холодным и жутким. У постели сидела женщина-констебль. Посмотрев на меня, она поднялась и вышла. Мне хотелось снова уснуть, забыться, но не удалось. Я задумалась о том, что натворила, потом начала отгонять мысли. Не знаю, что со мной случилось, но вспоминать об этом было бессмысленно. В комнату вошли доктор Шиллинг и Стадлер. Оба явно нервничали, словно их вызвали к директору школы. Я молча потешалась над ними, пока не поняла, что они, должно быть, опасаются моих новых выходок. Наверное, мне уже стало лучше, потому что присутствие посторонних в моей собственной спальне невыносимо раздражало. Я обнаружила, что на мне моя зеленая ночная рубашка. Кто же переодел меня? Кто при этом присутствовал? Об этом тоже было лучше не думать. Стадлер остался у двери, а доктор Шиллинг подошла к кровати, держа в руках одну из моих французских керамических кружек. Вообще-то я покупала их для детей. Люди ничего не смыслят в таких вещах. Кухня миссис Хинтлшем — это операционная, в которой командую только я. Неизвестно, что там творится теперь. — Я принесла вам кофе, — сообщила доктор Шиллинг. — Черный. Как вы любите. — Я села и взяла кружку обеими руками. Двигать перевязанной рукой было неудобно, зато кружка не обжигала пальцы. — Дать вам халат? — Да, будьте добры. Шелковый. Отставив кружку на тумбочку, я с трудом влезла в халат. Мне вспомнилось, как в тринадцать лет я извивалась, влезая в купальник прямо на пляже, под полотенцем. С тех пор я не поумнела. Никому нет дела до меня. Доктор Шиллинг придвинула к постели стул, Стадлер подошел к ней. Я решила не раскрывать рта. Мне не за что извиняться — пусть просто уйдут отсюда. Но молчание вскоре стало тяготить меня, и я заговорила. — Вы как будто решили проведать меня в больнице, — заметила я, не скрывая сарказма. Оба промолчали. Они просто смотрели на меня с отвратительной смесью настороженности и сострадания на лицах. Чего не могу терпеть, так это когда меня жалеют. — А где Клайв? — Утром уехал. Сегодня вторник. Ему надо было на работу. Сейчас позвоню ему и скажу, что вы проснулись. — Наверное, я вам уже осточертела, — сказала я доктору Шиллинг. — Забавно, — отозвалась она, — я как раз думала о том же. То есть наоборот. Мне казалось, это я вам уже осточертела. Мы ведь говорили о вас. — Не сомневаюсь. — Не подумайте ничего плохого: мы просто спорили... точнее, обсуждали... — Она оглянулась на Стадлера, но он возился с узлом галстука, старательно отводя глаза. — Я... то есть мы поняли, что были недостаточно откровенны с вами, и решили исправить свою ошибку. Дженни... — Она помедлила. — Дженни, сначала я хочу попросить прощения за назойливость. Вы знаете, что я психиатр, что мне каждый день приходится иметь дело с душевнобольными пациентами. Но сейчас моя задача — помочь полиции поскорее поймать опасного преступника. — Она говорила со мной мягчайшим тоном, как врач с тяжелобольным ребенком. — Вы стали чьей-то навязчивой идеей. Один из способов вычислить преступника — понять, что привлекло его внимание. Поэтому мне и пришлось так настойчиво расспрашивать вас. Но мне известно, что у вас уже есть прекрасный врач, и я ни в коем случае не пытаюсь заменить его. И не мне учить вас жизни. Я приподняла бровь — саркастически, если такое возможно. Значит, теперь эти двое сговорились обращаться со мной бережно, проявлять «понимание». Заботиться об этой смешной Дженни Хинтлшем, которой так недостает человеческого тепла. — Надо полагать, вы поняли, что я окончательно свихнулась, — подытожила я. Мне хотелось оскорбить их, задеть побольнее, но не вышло. Доктор Шиллинг не улыбнулась. — Вы имеете в виду — вчера? — уточнила она. Я не ответила. Вдаваться в подробности мне совсем не хотелось. — Вы просто не выдержали напряжения. Но теперь все мы рядом. Мы постараемся помочь вам. И все же вам придется нелегко. Мы прекрасно понимаем, в каком вы положении. Я осмотрела свою перевязанную руку. Почему-то она начинала болеть сильнее, стоило взглянуть на нее, а может, так мне только казалось. — И чувствуете мою боль? — с горечью спросила я. — В вашем сочувствии я не нуждаюсь. — И добавила тихо: — Только хочу, чтобы все было как раньше. Я думала, доктор Шиллинг разозлится или покраснеет, но она осталась невозмутимой. — Понимаю, — кивнула она. — Инспектор Стадлер как раз хотел поговорить об этом. И она отодвинула стул в сторону. Стадлер подступил ближе. Он смахивал на добродушного местного констебля, который пришел в начальную школу научить детишек правильно переходить через улицу. Смущение казалось особенно нелепым на его лице сластолюбца. Он придвинул второй стул. — Как вы, Дженни? — спросил он. Такая фамильярность меня слегка шокировала, я молча кивнула. Он сидел совсем рядом. Я впервые разглядела ямочку у него на подбородке — из тех, к которым так и тянет прикоснуться. — Вы наверняка не понимаете, почему мы до сих пор не поймали преступника. Вы правы, это наша работа. Не буду ссылаться на специфику работы полицейских, просто скажу, что большинство преступлений можно раскрыть без труда. Потому, что обычные преступники редко обдумывают свои действия. Они бьют жертву, выхватывают у нее сумку, кто-нибудь видит это и запоминает подробности. Нам остается только найти этого очевидца. Но ваш случай совсем другой. Человек, который вас преследует, отнюдь не гений, но он продумывает каждый шаг — это его хобби. С таким же успехом он мог бы совершить любое преступление. Но он выбрал вас. — Вы хотите сказать, что не можете поймать его? — Это нелегко. — Но он приходил сюда. Прямо у вас на глазах. — Дайте нам время, — с виноватой улыбкой попросил Стадлер. — Но это же вопрос жизни и смерти, — вмешалась доктор Шиллинг. — Он может напасть в любую минуту. Для него главное — показать власть и ум. — Плевать мне на его психологию! — разозлилась я. — А мне — нет, — возразила доктор Шиллинг. — Зная психологию этого человека, мы сумеем быстрее поймать его. Мы его перехитрим. А чтобы понять, как он мыслит, надо разобраться в том, какой он вас видит. Но боюсь, вам это будет неприятно... — Без вас мы не справимся, — вступил в разговор Стадлер. — Но вам придется взять себя в руки, как следует все обдумать и вспомнить, не случалось ли с вами чего-нибудь необычного. — Этот преступник не просто местный вуайерист, — подхватила доктор Шиллинг. — Скорее всего вы не раз встречались с ним на улице. Он может оказаться одним из знакомых, который вдруг зачастил к вам — или, наоборот, пропал. Он стремится продемонстрировать свою силу, поэтому главное для него — во всех подробностях знать, как вы живете. Возможно, у вас в доме что-то появилось или очутилось на неожиданном месте. Так он дает вам понять, что он всесилен. Я фыркнула. — Не столько появилось, — ответила я, — сколько исчезло. Стадлер насторожился: — О чем вы? — Вам это не поможет. Вы когда-нибудь переезжали из дома в дом? Вещи с трудом удалось впихнуть в два фургона. И еще один понадобился бы для хлама. Для старой обуви, сломанных миксеров, изношенных, но любимых блузочек и так далее. — Все эти вещи пропали во время переезда? — спросил Стадлер. — Чепуха, — отрезала я. — Чтобы увезти их все, понадобился бы грузовик и четверо грузчиков. Которых мы сразу бы заметили. — И все-таки... — начал Стадлер и задумался. Он придвинулся к доктору Шиллинг и что-то оживленно зашептал ей. Потом повернулся ко мне: — Дженни, вы сделаете нам одолжение? * * * Мне казалось, я попала на гаражную распродажу, которую устроил слепой. После звонка оба собеседника повезли меня в участок, предупредив, что в особой комнате я увижу самые разные вещи. Доктор Шиллинг взяла меня за руку жестом, от которого меня пробрал озноб, попросила посмотреть на эти предметы и сказать все, что придет мне в голову. Мне же пришло в голову только одно: меня ждет какой-то идиотский фокус. При виде предметов, разложенных в комнате, я чуть не расхохоталась. Расческа, поношенные розовые трусики, пушистый плюшевый мишка, камешек, свисток, несколько карт с порнографическими снимками. — Честное слово, — не выдержала я, — не понимаю, чего вы от меня... И вдруг меня словно двинули ногой в живот и одновременно ударили током. Вот он. Симпатичный медальончик. В голове закружились воспоминания. Сутки в Брайтоне на первую годовщину свадьбы. Мы поездили немало, но так хорошо, как в Брайтоне, нам нигде не было. Мы бродили по грязноватым улочкам у набережной, смеялись, заходили в сувенирные лавки, высмотрели у ювелира эту вещицу, Клайв купил ее. И еще одно глупое воспоминание всплыло откуда-то из глубины. Той ночью в отеле Клайв раздел меня донага, а медальон не снял. Он висел у меня на груди. Клайв поцеловал сначала его, а потом грудь. Невероятно, как прочно врезаются в память такие моменты. Я вспыхнула и чуть не расплакалась. И схватила медальон, ощутив на ладони его привычную тяжесть. — Милая вещица, правда? — спросил Стадлер. — Он мой, — ответила я. Такое идиотское выражение у него на лице я видела впервые. Удержаться от смеха было почти невозможно. — Что? — выдохнул он. — Этот медальон подарил мне Клайв, — объяснила я как во сне. — А потом он потерялся. — Но... — Стадлер замялся. — Вы уверены? — Конечно. Застежка вот здесь. Внутри прядь моих волос. Видите? Он вытаращил глаза. — Да, — промямлил он. Доктор Шиллинг словно онемела. Они переглянулись, разинув рты. — Подождите, — выпалил Стадлер. — Подождите. — И выбежал из комнаты. Глава 11 Я ничего не поняла. Ничегошеньки. Будто смотрела на экран, на очередную мерзкую компьютерную игру, при виде которых унылое лицо Джоша светлеет, но не могла уразуметь, что к чему. Вместо привычного алфавита — точки, тире да еще какие-то символы. Я повернулась к доктору Шиллинг, надеясь услышать объяснения, но она только рассеянно улыбнулась, и от этой улыбки у меня по спине побежали мурашки. Сидя в окружении нелепых вещей, я снова уставилась на медальон. Положила его на ладонь, осторожно дотронулась пальцем, точно боясь, что он взорвется. — Я хочу домой, — произнесла я. Мне требовалось сказать хоть что-нибудь, нарушить зловещую тишину. — Скоро поедете, — пообещала доктор Шиллинг. — Хочу есть. Очень. Она кивнула рассеянно и отчужденно, не переставая хмуриться. — Не помню, когда я ела в последний раз. Умираю с голоду. — Я попыталась припомнить последние несколько дней, но их затопила чернильная темнота. — Мне кто-нибудь объяснит, как сюда попал мой медальон? — Разумеется, мы... Ее прервал Стадлер, вернувшийся вместе с Линксом. Явно взволнованные, они уселись напротив меня. Линкс поднял медальон за цепочку: — Вы уверены, что он ваш, миссис Хинтлшем? — Ну конечно! У Клайва где-то сохранился даже снимок — для оформления страховки. — Когда он потерялся? Я задумалась. — Трудно сказать. Помню, я надевала его на концерт. Это было... да, девятого июня, накануне маминого дня рождения. А через пару недель я опять хотела надеть медальон на вечеринку на работе у Клайва, но не нашла. — Когда это было? — Загляните в мой ежедневник. В июне, в конце июня. Стадлер сверился с блокнотом и удовлетворенно кивнул. — Объясните наконец, в чем дело? Где вы его нашли? Стадлер заглянул мне в глаза, и я заставила себя выдержать этот пристальный взгляд. Я уже ждала объяснений, но прошла минута, и Стадлер как ни в чем не бывало уткнулся в блокнот, с трудом погасив довольную улыбку. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Я повысила голос: — Так что же все-таки происходит? — Но настаивать у меня не хватило духу. Злость куда-то улетучилась. — Ничего не понимаю... — Миссис Хинтлшем, — заговорил Линкс, — мы только что установили... — Еще рано, — вдруг прервала его доктор Шиллинг и встала. — Я отвезу Дженни домой. Она перенервничала. Все объяснения — потом. — Что вы установили? — Идемте, Дженни. — Не люблю секретов. Мне не нравится, когда обо мне кто-то знает то, чего не знаю я. Вы поймали его, да? Доктор Шиллинг взяла меня под локоть, и я встала. Какого черта я напялила эти брюки? Я же сто лет их не носила, они мне вовсе не идут. * * * Все вели себя как-то не так. Дом наполнился новой энергией, словно шторы раздвинули, а окна распахнули. Конечно, мне ничего не объяснили: доктор Шиллинг отвезла меня домой и сдала скучающей женщине-констеблю. Вскоре подъехали Линкс и Стадлер. Они то и дело отходили в сторону и перешептывались, поглядывали на меня, но отворачивались, стоило мне перехватить взгляд. Доктор Шиллинг выглядела озабоченно. — Вы могли бы позвонить мужу, миссис Хинтлшем? — спросил Стадлер, выйдя со мной на кухню. — Позвоните сами. — Нам надо поговорить с ним. Мы думали, начать лучше вам. — Когда звонить? — Прямо сейчас. — Зачем? — Надо кое-что прояснить. — Сегодня мы приглашены на коктейль. Очень важное событие. — Чем быстрее вы позвоните ему, тем раньше он освободится. Я взяла трубку. — Он разозлится, — предупредила я. Он и вправду мгновенно разозлился. * * * Зазвонил телефон. Джош и Гарри из Америки, где сейчас было раннее утро. Слышно было так хорошо, как будто они звонили из автомата за углом. Гарри порадовал меня известием, что поймал в озере судака — не знаю, что это такое, — и учится управлять серфером. Джош ломающимся баском спросил, как дела дома. У него всегда срывается голос, когда он волнуется. — Отлично, дорогой. — Полицейские все еще там? — Да, работа продвигается. — От этих слов во мне тоже вспыхнула надежда. — А нам обязательно торчать здесь две недели? — Дорогой, вам необходимо отдохнуть. Денег хватит? — Да, но... — А как с одеждой? Ничего не забыли? А, вот что: передай Гарри, что запасные батарейки для плейера у тебя в рюкзаке. — Ага. Я положила трубку, недовольная разговором. Мимо прошлепал Кристо, волоча за собой одеяло. С острым чувством вины я увидела, что он недавно плакал. — Кристо! — окликнула я. — Хочешь обнять мамочку? Он обернулся. — Я не Кристо, а Александер, — заявил он. — А ты мне не мамочка. — Послышался мелодичный голос Лины, и Кристо вскинул желтоволосую голову. — Иду, мама! — откликнулся он и метнул в меня торжествующий взгляд. * * * Я сменила брюки на желтый сарафан с заниженной талией, вдела в уши сережки. Посмотрела в зеркало. Сегодня я не накрасилась. Лицо было осунувшимся и бледным, волосы встрепанными, глаза болезненно блестели, кожа напоминала сухую бумагу, на щеке выделялась длинная яркая царапина. Откуда она взялась? Я перестала узнавать саму себя. * * * Доктор Шиллинг велела мне съесть омлет, который сама приготовила, добавив зелени, припасенной к ужину. Ну и ладно. Я проглотила несколько кусков, почти не жуя, заедая их черствеющим хлебом. Только теперь я поняла, как проголодалась. Доктор Шиллинг наблюдала за мной, подперев ладонью подбородок, с таким видом, словно я ее озадачила. «Ничего, — думала я, — скоро я опять буду здесь хозяйкой, вычищу дом, позову рабочих, садовника, уборщицу, соберусь с духом и снова стану прежней Дженни Хинтлшем. Завтра. Начну прямо завтра». Но пока мне нравилось, что обо мне заботятся. Дом перестал быть моим, я просто сидела здесь и чего-то ждала. И все ждали, когда что-то случится. Я открыла глаза. Повернулся ключ в замке, гулко хлопнула дверь, в холле послышались тяжелые шаги. — Дженни! Дженс, где ты? Мы с Грейс Шиллинг вскочили одновременно. Стадлер и Линкс опередили нас. Мы встретились с ними у лестницы. — В чем дело? — нахмурился Клайв. От этого громкого, отрывистого голоса у меня сразу разболелась голова. Вдруг Клайв заметил на полу в холле коробку со своими драгоценными бумагами. Я увидела, как у него на лбу сердито запульсировала вена. — Спасибо, что приехали, мистер Хинтлшем, — отозвался Стадлер. Ростом он был гораздо выше Клайва, а тот рядом с ним казался почти квадратным и злым. — Ну? Клайв обращался с ним как с подчиненным самого низкого ранга. — Поговорим в полиции, — ответил Линкс. Клайв широко раскрыл глаза: — Что вы имеете в виду? Почему не здесь? — Нам нужны показания. Удобнее взять их в полиции. Клайв бросил взгляд на часы: — Как угодно. Но если речь о пустяках, вам это так не пройдет. — Прошу. — Стадлер придержал дверь. Клайв повернулся ко мне. — Позвони Джан и объясни что-нибудь, — приказал он. — Что угодно, только не выставляй нас на посмешище. Предупреди Бекки. Поезжай на вечеринку и веди себя как ни в чем не бывало, ясно? — Я положила ладонь ему на плечо, но он злобно стряхнул ее. — Как мне все это надоело! Осточертело до тошноты. Грейс Шиллинг последовала за ним, решительно застегнув длинный пиджак. * * * Я позвонила в офис и сообщила Джан, что у Клайва разболелась спина. — Опять? — язвительно переспросила она. Я ничего не поняла. Бекки Ричардс я сказала то же самое два часа спустя, и она сочувственно закивала: — Мужчины — вечные ипохондрики. Я огляделась. Все женщины были в черных платьях, мужчины — в темных костюмах. Почти всех я знала, хотя некоторых — только в лицо, но вдруг поняла, что мне не хватит сил поддерживать светский разговор. Мне нечего сказать. Я опустошена. Глава 12 Клайв так и не подъехал. Чувствуя себя не в своей тарелке, я мялась на одном месте, вертела в руке бокал, разглядывала картины, переходила из комнаты в комнату, делая вид, что кого-то ищу. Почти с ужасом я осознала, что мне недостает присутствия мужа. Я и не подозревала, что настолько привыкла к нему. Иногда я шутила, что на вечеринки обычно зовут только Клайва, а меня воспринимают как обязательную нагрузку к нему. Поэтому я не смутилась, а наоборот, вздохнула с облегчением, когда Бекки сказала, что меня ищут. — Какой-то полицейский, — добавила она деликатно, умело маскируя удивление. Все мы знаем, что означает для обычных людей появление полицейского: аварию, смерть, исчезновение близких. Но к категории обычных людей я уже не принадлежала. К двери я подошла, не испытывая волнения. На пороге стоял Стадлер с незнакомым офицером в форме. Бекки, судя по всему, уходить не собиралась. Офицер молчал, я вопросительно посмотрела на Бекки. — Если понадобится, я буду неподалеку, — предупредила она и нехотя отошла. Я посмотрела на офицера. — Простите за беспокойство, — начал он. — Мне поручили сообщить, что ваш муж не приедет. Мистер Хинтлшем все еще занят. — Да? А в чем дело? — Мы пытаемся кое-что прояснить. Мы стояли на пороге дома Бекки, глядя друг на друга. — Здесь мне делать нечего, — сказала я. — Если хотите, можем отвезти вас домой, — предложил Стадлер, добавил «Дженни», и я густо покраснела. — Только возьму плащ. В пути со мной никто не разговаривал. Стадлер и полицейский пару раз невнятно переговаривались. Стадлер проводил меня до двери дома. Пока я поворачивала ключ в замке, у меня вдруг возникло нелепое ощущение, что мы вернулись со свидания и сейчас попрощаемся. — А Клайв сегодня вернется? — спросила я решительно, пытаясь образумить себя. — Точно не знаю, — ответил Стадлер. — О чем вы его расспрашиваете? — Нам необходимо выяснить некоторые подробности. — Стадлер беспокойно оглядывался. — Да, еще одно... В интересах следствия нам понадобится завтра утром провести тщательный обыск в доме. Вы не возражаете? — А разве у меня есть выбор? Но вы уже обшарили весь дом. Где будет обыск? Стадлер небрежно пожал плечами: — В разных местах. На верхнем этаже. Может, в кабинете вашего мужа. * * * Кабинет Клайва. Комната, которую мы первой привели в порядок в новом доме. Щедрый подарок Клайву, поскольку в комнату больше никто не заходил. Где бы мы ни жили, Клайв всегда заявлял: его комната — его крепость. Помню, когда мы распределяли комнаты, я со смехом пожаловалась, что своего угла у меня нет, а Клайв возразил, что мне и так принадлежит весь дом. Клайв не запирал кабинет, да в этом и не было нужды. Мальчишки с раннего детства знали, что доступ в отцовскую комнату им строго запрещен. Запрет распространялся и на меня. Правда, когда Клайв составлял отчеты или писал письма, я иногда заглядывала к нему, и он не злился и не гнал меня прочь. Но он оборачивался ко мне, брал чашку с кофе, терпеливо выслушивал все, что я говорила, дожидался, когда я повернусь к порогу, и снова погружался в работу. Клайв часто повторял, что в моем присутствии работать не может. Сознавая, что нарушила запрет, я зашла в комнату мужа, одетая в ночную рубашку и халат. Включила свет и сразу почувствовала себя виноватой. Я поспешила задернуть шторы, в кабинете воцарилась ночь. Эта комната была точным отражением самого Клайва. Аккуратная, чистая, полупустая. На стенах висело несколько картин. Размытая акварелька с яхтой — наследство от матери. Гравюра с изображением здания школы, которую окончил Клайв. Групповой снимок: Клайв с коллегами на праздничном ужине. Все с сигарами и бокалами, краснолицые, сияющие, обнявшиеся. У Клайва вид какой-то затравленный и неловкий. Он терпеть не может, когда к нему прикасаются посторонние мужчины. Кабинет моего мужа. Что понадобилось здесь полиции? Конечно, рыться в вещах Клайва я не собиралась. Само появление в этом кабинете в отсутствие мужа — кощунство. Но мне хотелось просто заглянуть сюда. Возможно, мне понадобится давать показания. Этим я и пыталась оправдаться. В кабинете стояли два шкафа для бумаг — один высокий, коричневый, второй — приземистый, широкий, из серого металла. Я открыла оба, начала было перебирать папки, но вскоре это занятие наскучило мне. Закладные, инструкции, бесконечные счета и гарантийные письма, накладные, бухгалтерские отчеты. Во мне вдруг проснулась нежность к Клайву. Мне не приходилось возиться с нудными бумагами, потому что ими ведал он. Клайв оставил мне интересную, творческую работу, а себе взял рутину. Порядок в шкафах был идеальный. Все бумаги подшиты, счета оплачены, письма собраны и помечены. Что бы я делала без Клайва! Перебирать бумаги я не стала. Мне просто хотелось найти среди них хоть что-нибудь интересное. Я закрыла второй шкаф. В сущности, все это глупо. Зачем полиции наши бумаги — разве что узнать условия закладной? Опять потратят время впустую. Лучше бы спросили совета у меня. Я выкатила из-под стола тумбу. И нервно вздрогнула от скрипа. Если в дверь вдруг позвонят, я в считанные секунды сделаю все, как было. На столе ничего примечательного не нашлось. Клайв регулярно убирал со стола хлам. Он придерживался строгого правила: на столе должны быть только карандаши, ручки, резинки, дорогая точилка для карандашей, скрепки — все на своих местах. Рядом — подставки для конвертов, бумага для записей, визитки, наклейки. Полицейские будут поражены этим безупречным порядком. Осталось только заглянуть в ящики. Я присела за стол. В первом ящике я увидела открытки — чистые, ненадписанные. Новенькие чековые книжки. Рекламные проспекты зимних курортов. Целая охапка брошюр из компании Мэтсона Джеффриса, где работал Клайв. Все разложено аккуратными стопками. С правой стороны в ящиках обнаружилось несколько пухлых коричневых конвертов. Я заглянула в верхний. Ворох написанных от руки писем. Один и тот же почерк. Первым мне попалось длинное письмо, на целых три страницы. От Глории. Я прекрасно помнила, что читать чужие письма, да еще тайком, совершенно недопустимо. «Подслушивать, как тебя хвалят, не к добру», — вспомнилась мне давняя поговорка. Я понимала, что не должна читать эти письма, надо положить их на место, покинуть кабинет и обо всем забыть. Но мне вдруг вспомнилось, что утром полицейские прочтут эти письма по другим причинам. Значит, и я могу полюбопытствовать. В качестве компромисса я стала перебирать письма, прочитывая в одном строчку, в другом несколько слов. Фразы путались, смысл терялся, но слова бросались в глаза: «дорогой», «отчаянно скучаю по тебе», «думала всю ночь», «считала минуты». Как ни странно, я не злилась — ни на Клайва, ни даже на Глорию. Банальность, шаблонность писем поначалу вызвала у меня легкую брезгливость. Неужели все тайные любовники изъясняются слюнявыми, избитыми выражениями? Клайв мог бы придумать что-нибудь посвежее. Потом я вспомнила, как увидела Глорию у нас на ужине, как она что-то шептала Клайву, как смотрела на него через стол, и у меня запылали щеки. Я сунула письма обратно в конверт. Последнее пришло совсем недавно. Нет, нельзя читать его — мне ни к чему лишние боль и унижение. Только пару слов. Абзац или строчку. Дам Глории еще один шанс. Письмо написано несколько дней назад. Надо же узнать, как там у них дела. «Пора закругляться, милый. Пишу на работе, скоро ухожу домой. Не видеться с тобой невыносимо. Но в сентябре мы уже будем в Женеве». Женева. Деловая поездка. О ней Клайв еще не упоминал. «Ужасно признаваться в этом, но порой я ненавижу ее так же, как ты». Я отложила письмо и с трудом сглотнула. Проглотить ком, вставший в горле, не удалось. «Ненавижу ее...» Значит, он меня ненавидел. Не любил. Не был привязан. Не относился равнодушно — ненавидел. Я перевела взгляд на письмо. «Но так нельзя. Мы все уладим и будем вместе. Мы найдем выход, я верю, что ты сможешь. С нежнейшей любовью, Глория». Я свернула письмо и осторожно засунула его поглубже в конверт, на прежнее место. Посмотрела на содержимое ящика стола и содрогнулась от безысходности и отчаяния. В верхнем конверте нашла фотографию — женщины, но не Глории. Наверное, ее сняли на вечеринке. Она держала бокал, лихо салютовала им фотографу и смеялась. Забавно. Миниатюрная, тоненькая, совсем юная. Темно-русые волосы, короткая юбка, какая-то замысловатая, совершенно не сочетающаяся с ней блузка. Вид довольно небрежный. У меня мелькнула мысль, что девушка славная, что мы могли бы подружиться с ней, и тут я разозлилась. К горлу подкатила тошнота. Швырнув фотографию в стол, я захлопнула ящик. И вышла из кабинета, забыв потушить свет. Глава 13 Мрак. Моя жизнь — сплошной мрак. Все, что я принимала как должное, вдруг исчезло или внушало только ужас. Кто-то желал мне зла, опасность грозила мне повсюду. Даже дома, рядом с человеком, в браке с которым я прожила пятнадцать лет. Даже в собственной комнате, в кровати. Везде. Джош и Гарри в Америке, в горах, далеко от дома. Кристо твердит, что я ему не мать. Клайв ненавидит меня — так он сам сказал Глории. Той ночью, лежа в кровати, я пробовала это слово на вкус — как батарейку кончиком языка. Меня ненавидят. Ненавидят. Ненавидят. Это слово накрепко засело у меня в мозгу. Муж ненавидит меня. Знать бы, как давно. С тех пор, как познакомился с Глорией? Или уже много лет? Всю жизнь? За окном в кронах деревьев слабо вздохнул ветер. Наверное, кто-то сейчас смотрит на мое окно снаружи. Может, смерти мне желает не кто иной, как муж. Я села в постели, включила лампу на тумбочке. Это же просто смешно. Такое может прийти в голову только безумцу. Но почему Клайва так долго держат в полиции? На рассвете после бессонной ночи я зашла в комнату Кристо и присела у кроватки. Сквозь занавески с рыбками в комнату заглядывало солнце, обещая еще один изнуряюще жаркий день. Кристо разметался во сне, скинул одеяло, пуговицы на пижамке расстегнулись. В кулачке он сжимал плюшевого дельфина, которого Лина купила ему в зоопарке. Маленький рот был слегка приоткрыт, временами Кристо бормотал что-то бессвязное. Сегодня же отправлю его вместе с Линой к моим родителям, решила я. Давно надо было сделать это. Ребенку здесь не место. * * * Полицейские явились рано утром. Трое сразу направились в кабинет Клайва, словно группа захвата. Я сделала вид, что не замечаю их. Я сама приготовила Кристо и Лине завтрак. Но худышка Лина вяло сжевала только помидор-гриль, а остальное сгребла в кучку, надеясь, что я ничего не замечу. А Кристо проткнул вилкой яичный желток, размазал его по тарелке, скривился и попросил шоколадных хлопьев. — А волшебное слово? — машинально откликнулась я. — Пожалуйста, разреши не есть эту гадость! Полицейские увезли коробки. Всего несколько месяцев назад угрюмые и недовольные грузчики внесли их в дом. Про отца Кристо не спрашивал — обычно Клайв уходил из дома раньше, чем малыш просыпался. А возвращался, когда Кристо уже крепко спал. Меня ненавидят. Муж ненавидит меня. На беспорядок в кухне было уже невозможно смотреть без содрогания. Весь дом пришел в запустение с тех пор, как я уволила Мэри. Завтра же устрою уборку. Не сегодня. Я перевела взгляд на свои голые ноги. Опять пора делать эпиляцию. И лак на ногтях облупился. — Вы в порядке, миссис Хинтлшем? — напевным голосом спросила Лина. Симпатичная она все-таки девчонка — тоненькая блондинка в крошечном сарафанчике, с голыми загорелыми руками. Наверное, и Клайву она нравилась. Я смотрела на Лину, пока ее лицо не начало расплываться у меня перед глазами. — Миссис Хинтлшем! — Все отлично. — Я провела по щеке дрожащими пальцами. Собственная кожа показалась мне истонченной и постаревшей. — Просто не выспалась... — Я умолкла. — Хочу мультики! — Потом, Кристо. — Хочу сейчас! — Нет. — Ты задница! — Кристо! — В ярости я больно ущипнула его. — Что ты сказал? — Ничего. Я повернулась к Лине, которая скромно потупилась. — Сегодня трудный день, — туманно начала я. — Сходите с Кристо в парк, устройте пикник, пусть попрыгает на батуте. — Не хочу пикник. — Кристо, не капризничай. — Я хочу с тобой! — В другой раз, милый. — Пойдем-ка, Крисси, подумаем, что нам сегодня надеть! — Лина встала. Неудивительно, что Кристо привязался к ней. Она никогда не сердится — только шутит и болтает с ним тонким голоском. Я обхватила голову руками. Повсюду пыль и грязь. Накопилась куча неглаженого белья. Помощи ждать неоткуда. Клайв в полиции, отвечает на вопросы. На какие? «Вы ненавидите свою жену, мистер Хинтлшем? Давно? Достаточно, чтобы прислать ей бритвы?» * * * Они ушли вдвоем, за руку. Кристо нарядился в красные шорты и полосатую футболку. Я уставилась на тарелки с остывшей, неаппетитной едой. Потом на окно, которое давно пора вымыть. В углу виднелась паутина. А где паук? От неожиданного звонка в дверь я вздрогнула. На пороге я увидела Стадлера — потного, взъерошенного, обросшего щетиной. Похоже, спать он еще не ложился. — Можно пару вопросов, Дженни? — Теперь он постоянно звал меня по имени, словно мы были любовниками. — Опять? — Тогда один, — устало попросил он. Мы спустились в кухню, где я предложила Стадлеру кофе и завтрак, но он отказался. Он огляделся: — А где Линн? — Сидит у дома в машине, — объяснила я. — Вы прошли мимо. — А, да, — тупо отозвался он сонным голосом. — Вы хотели о чем-то спросить. — Верно, — кивнул он. — Уточнить одну деталь. Вы помните, где вы были в воскресенье, восемнадцатого июля? Я попыталась припомнить, но не смогла. — Мой ежедневник у вас. — Да. В тот день вы должны были забрать рыбу. — Да-да, помню. — Так чем вы занимались? — Была дома. Готовила, разбирала вещи. — Вместе с мужем? — Нет. — Стадлер заметно вздрогнул и расплылся в торжествующей улыбке. — Не понимаю, чему тут удивляться. Как вам известно, мой муж редко бывает дома. — Вам известно, где он был в это время? — Уезжал. Он сказал, по срочному делу. — Вы уверены? — Да. Я готовила обед, а он сообщил, что ему придется уехать. Я отчетливо помнила тот день. У Лины был выходной Гарри и Джош сначала болтались по дому и ссорились, потом разошлись по друзьям. Кристо долго сидел перед телевизором, потом возился с «Лего». В постель он лег пораньше, недовольный и утомленный жарой. А я сидела на кухне, с тоской вспоминая пропавший день. На столе остывал великолепный ужин, искрились бокалы на длинных ножках, благоухали садовые цветы. К ужину Клайв не вернулся. — Значит, он отсутствовал весь день? — Да. — А поточнее? Свой голос я слышала словно со стороны — он был печальным и глухим. — Клайв ушел очень рано, еще до открытия супермаркета. Вернулся примерно в полночь, может, чуть позднее. К тому времени я уже спала. — Вы готовы повторить все это и подписать протокол? Я пожала плечами: — Если понадобится — да. Насколько я понимаю, объяснений мне не дождаться. Стадлер вдруг удивил меня, взяв за руку. — Дженни, — мягко, ласково начал он, — я могу сказать только одно: скоро все кончится. Это вас утешит? Я почувствовала, что краснею. — А! — только и сумела выговорить я, как деревенская дурочка. — Скоро вернусь, — пообещал Стадлер. Мне не хотелось отпускать его, но я промолчала. И отдернула руку. — Хорошо, — произнесла я. * * * Я лежала в постели, в пятне солнечного света, и не шевелилась. Ноги и руки казались свинцовыми, мысли ворочались еле-еле. Я лежала в прохладной ванне, закрыв глаза и стараясь ни о чем не думать. Бродила из комнаты в комнату. Почему раньше мне так нравился этот дом? Ведь он, в сущности, уродливый, холодный, неуютный. Надо бросить его и начать все заново. Если бы Джош опять позвонил, я бы попросила его вернуться, если в лагере ему не нравится. Только теперь я поняла, что от такого отдыха пользы немного. В комнатах мальчишек я потрогала одежду в шкафах и призы на полках. Мы разлетелись кто куда. В высоком зеркале в холле мелькнуло мое отражение: худощавая женщина средних лет с сальными волосами и костлявыми коленками. Женщина бродила как потерянная по слишком просторному для нее дому. За окном в небо поднимались пар от нагретого асфальта и выхлопные газы. Хорошо бы переселиться куда-нибудь в пригород. В маленький коттедж среди роз. Чтобы рядом были бассейн и старый бук — полазать мальчишкам. Я открыла холодильник и заглянула в него. В дверь позвонили. * * * Я потеряла дар речи. Нет, этого просто не может быть. Это сон. Я помотала головой, стряхивая оцепенение. Линкс придвинулся ближе, как будто я вдруг стала близорукой, глуховатой и сумасшедшей. — Вы меня слышали, миссис Хинтлшем? — Что? — Ваш муж, Клайв Хинтлшем... — повторил он с расстановкой. — Час назад ему предъявили обвинение в убийстве Зои Аратюнян 18 июля 1999 года. — Ничего не понимаю, — повторила я. — Бред какой-то. — Миссис Хинтлшем... Дженни... — Бред, — твердила я, — бред. — Адвоката уже известили. Завтра утром он предстанет перед магистратным судом в Сент-Стивенс. Адвокат будет ходатайствовать об освобождении под залог. Ему наверняка откажут. — Линкс вздохнул и продолжал терпеливо, медленно и негромко: — Говорить откровенно я не имею права. Но думаю, вам надо приготовиться... Похоже, у вашего мужа был роман с ней. Он подарил ей ваш медальон. В бумагах вашего мужа нашлась фотография Зои. Я вспомнила фотографию, которую видела вчера вечером: живое, смеющееся личико, бокал в руке... Я сглотнула, меня затошнило. — Но это еще не значит, что Клайв убил ее. — Мисс Аратюнян получала такие же письма, как вы. Их писал тот же человек. Мы считаем, что ваш муж сначала угрожал ей, потом убил. Я воззрилась на него. Мозаика сложилась, но получилась бессмыслица, нелепая мешанина линий. Страшный сон. — Вы хотите сказать, что и мне писал Клайв? Его почерк я бы узнала сразу. — Пока нам известно только, что вашему мужу предъявлено обвинение в убийстве Зои Аратюнян. — Рассказывайте все. — Миссис Хинтлшем... — Я должна знать! По-моему, это ошибка. Линкс помолчал, явно собираясь с мыслями. — Вам будет больно слышать это, — предупредил он. — Я хотел избавить вас от подробностей. По какой-то причине вашему мужу требовалось отделаться от той женщины. Он убил ее, уверенный, что про его роман с ней никто не знает. На всякий случай, чтобы обеспечить себе алиби, он начал... угрожать вам. — Последовала долгая пауза. — Похоже, так все и было, — неловко заключил он. — Простите. — Значит, меня он настолько презирал? Линкс не ответил. — А он сознался? — Он по-прежнему отрицает, что был знаком с мисс Аратюнян, — сухо ответил Линкс. — Абсурд. — Я хочу видеть его. — Это ваше право. Вы уверены? — Я хочу видеть его. * * * — ...Ты же не веришь, Дженни? Дженс! Неужели ты веришь в эту чепуху? — В голосе Клайва я различила злость и страх. Он побагровел, выглядел неряшливо, одежда измялась. Я не сводила с него глаз. Мой муж. Брыластое лицо, жирная шея, налитые кровью глаза. — Дженс! — настойчиво повторил он. — А почему я не должна верить? — Дженс, это же я, Клайв, твой муж. В последнее время мы не ладили, но это я виноват. — Не ладили... — повторила я. — Не ладили. — Мы прожили вместе пятнадцать лет, Дженс. Ты же меня знаешь. Скажи им, что это чушь. В тот день я был с тобой. Ты сама знаешь, Дженс! Муха села ему на щеку, он яростно согнал ее. — Расскажи про Глорию, — попросила я. — Это правда? Он вспыхнул, заговорил было, но умолк. Я все смотрела на него. Волосы в носу. Грязная шея. Шелушащаяся кожа за ушами. Перхоть. Перестав следить за собой, он опустился. Клайв не из тех людей, которые, как Стадлер, могут провести на ногах всю ночь и не утратить привлекательности. Наоборот, казаться еще сексуальнее. — Нам с тобой больше не о чем говорить. — Да, — подтвердил он. — Не о чем. — Тогда всего хорошего. — Ты еще пожалеешь! — выкрикнул он. — Пожалеешь, имей в виду! Ты делаешь самую большую ошибку в своей никчемной жизни! — Он хватил кулаками по столу, и в двери сразу заглянул круглолицый полицейский. — Ты еще поплатишься, клянусь! * * * У моего дома теперь дежурил только один полицейский, да и тот дремал в машине, прикрывшись газетой. В кабинете Клайва будто побывали грабители. Дом напоминал замороженную стройку, сад — пустырь. Клумбы, которые Фрэнсис приготовил для цветов и декоративных кустов, заросли крапивой. Трава на газоне пожухла. Я откупорила бутылку шампанского и выпила целый бокал, меня тут же затошнило. Следовало хоть что-нибудь съесть, но я не могла проглотить ни крошки. Вот если бы пришла Грейс Шиллинг, приготовила омлет с зеленью — сытный, добротный! Или позвонил Джош и сообщил, что вылетает домой. Я сидела в кухне одна. Опозоренная и свободная. Глава 14 Суматошный день немного успокоил меня. Именно хлопот мне и не хватало. Думать было некогда, спешка вытеснила тоскливые мысли из головы лучше любых таблеток. К счастью, утро выдалось солнечным, но не слишком жарким. Сидя за кухонным столом вместе с Линн, я понимала, что понемногу прихожу в себя. Линн опять облачилась в форму. Расследование подходило к концу, осталось только попрощаться. Мы вдвоем расчистили угол стола, я приготовила тосты. Линн попросила разрешения закурить, а я не только согласилась, но и поддержала компанию. Пепельницу нам заменило блюдце. При первой же затяжке меня охватило чувство вины, как в четырнадцать лет, потом оно отступило. Пожалуй, я снова начну курить. — Раньше я курила, чтобы не растолстеть, — сказала я. — Хорошо, что от курения есть хоть какая-то польза. Потом я забеременела Джошем и бросила курить. И сразу располнела в бедрах. Линн улыбнулась и покачала головой: — Мне бы вашу фигуру! Я окинула ее критическим взглядом. — Не завидуйте, — посоветовала я. — У меня полно недостатков. Мы обе затянулись. За годы я отвыкла курить и теперь выглядела дилетанткой. — Значит, вы все утро были заняты? — спросила Линн. — Да, ни на минуту не присела. — Когда улетаете? — Вечером, рейсом до Бостона. — А мальчики уже знают? Я чуть не расхохоталась. — Представляю, что сказал бы Джош, услышав по телефону, что его отец... нет, об этом и речи быть не может. Доктор Шиллинг наверняка посоветовала бы все объяснить при встрече. — Да, так будет лучше. — Утром я созвонилась с архитектором, строителями и моим садовником, Фрэнсисом. В начале следующей недели мы вернемся и займемся домом. Линн прикурила очередную сигарету и протянула вторую мне. — Наверное, странно начинать все с самого начала, — задумчиво произнесла она. — На этот раз все будет по-другому, — объяснила я. — Мы уже все согласовали: рабочие кое-что подкрасят, настелят паркет, посадят в саду кусты. И я выставлю дом на продажу. Линн удивленно раскрыла глаза: — А не пожалеете? — Я бы предпочла поджечь его и получить страховку. Но можно и продать. — Но вы же только переехали. — Видеть не могу эту развалину. Здесь я была несчастна. Да, дом не виноват, но... — Вы говорили с доктором Шиллинг? — Зачем? — воинственно спросила я. — Дело Грейс Шиллинг — помогать ловить того, кто угрожал мне. А он уже пойман. — Я осеклась. — Простите. Я не хотела вас обидеть. — Ничего. — Думаю, и вы постараетесь поскорее забыть про меня. — Почему вы так решили? — Тяжелая это работа — охранять вздорную и несчастную женщину. Линн посерьезнела: — Напрасно вы так. Вам было нелегко. Все мы переживали за вас. И до сих пор переживаем. — До сих пор? — Послушайте, мы рады, что преступник попался. Жаль, что им оказался мистер Хинтлшем. Я ответила не сразу. Поверх плеча Линн я смотрела на сад. Мне не верилось, что Фрэнсис сумеет за две недели придать ему пристойный вид. Ладно, поживем — увидим. — Недавно я вспоминала, как мы жили, и гадала, что случилось с Клайвом. Да, мы иногда ссорились, но я не понимаю, почему он меня так ненавидел. Что я ему сделала? А эта бедняжка Зоя — разве что легла с ним в постель? — Линн смотрела мне в глаза. Не отворачивалась, не мигала. Но и не отвечала. — Ладно, пусть бы ненавидел меня и дальше, но почему хотел убить? Зачем заставлял страдать? Скажите же хоть что-нибудь. Линн смутилась. — Нам вообще-то не положено, — объяснила она, — тем более до суда, но... Такое случается. Мистер Хинтлшем встречался с другой. Он знал, что вы не дадите ему развод. — Она пожала плечами. — Знаете, однажды мы расследовали одно убийство... Четырнадцатилетний подросток убил бабушку — за то, что она не дала ему денег на лотерейный билет. Как часто повторяет один из наших сержантов, чтобы быть убийцей, диплом не нужен. — Значит, он мог... Как вы думаете, его признают виновным? Линн снова задумалась. — Инспектор говорит, что мы должны предъявлять обвинение, только если на семьдесят пять процентов уверены в своей правоте. Насколько мне известно, обвинение вашему мужу предъявили сразу. Связь с Зоей Аратюнян установлена. Алиби у мистера Хинтлшема нет. У него был роман на стороне, а значит, и мотивы угрожать вам. Дело раскрыто. — А если убийство Зои тут ни при чем? — осторожно спросила я. — Вряд ли, — ответила Линн. — Письма в обоих случаях одинаковы. — Знаете, мне то представляется, что он невиновен, а ему вынесли обвинительный приговор, то видится, как его, преступника, отпускают на свободу. Ведь его голыми руками не возьмешь. Он адвокат... Не знаю, что и думать. — Он не отвертится, — решительно заявила Линн. Мы допили кофе и докурили. — Вы уже собрали вещи? — спросила она. — Сейчас начну. Я беру с собой только одну сумку. Линн взглянула на часы: — А мне пора. — Я так привыкла к охране, — улыбнулась я. — Без охраны вы не останетесь. Наблюдение за домом не снято. Я саркастически усмехнулась: — Значит, вы чего-то опасаетесь? — Просто решили подстраховаться. И она ушла. * * * Обедать я не стала. Не было времени. Уложить вещи оказалось не так-то просто, как я сказала Линн. Я привыкла считать себя чемпионом по укладыванию чемоданов, но сегодня чувствовала себя как-то странно и еле шевелила руками, как под водой или на луне. Несмотря на медлительность, думать я не успевала. То и дело звонил телефон. Состоялся длинный разговор с адвокатом Клайва. Разговор напоминал замысловатый, многозначительный и воинственный танец. Мы сразу поняли, что очутились по разные стороны баррикады. У меня мелькнула мысль, что надо бы нанять собственного адвоката. Джошу звонила учительница музыки, потом Хак из компьютерного клуба, объяснивший, что Джош просил завезти ему какую-то игру, один из его друзей, Маркус, пара моих подруг, друзья Клайва, которые уже каким-то образом выведали, что его арестовали. Я отделывалась уклончивыми ответами, не опускаясь до откровенной лжи. Решив, что в моем состоянии лучше выехать из дома пораньше, я вызвала такси и заметалась по дому, запирая окна и задергивая шторы. Потом я позвонила Мэри. Она пообещала зайти вечером и включить сигнализацию. С другой стороны, что у нас красть? Пусть берут что хотят. Хлама будет меньше. А теперь — длинный трансатлантический перелет. Удобная обувь. Где-то у меня была пара синих парусиновых туфель. Куда я их задевала? Так и не выложила из коробки? Вспомнила. В шкафу в спальне. Наверху. Я бросилась наверх. В спальне — еще недавно я называла ее нашей — я огляделась. Нет, я ничего не забыла. В дверь постучали. Не внизу — в дверь спальни. — Миссис Хинтлшем? — Что? — Я вздрогнула. Дверь приоткрылась. На миг я совсем растерялась — знаете, как бывает, когда малознакомого человека впервые видишь в непривычной обстановке. Юноша в джинсах, футболке и черной куртке. Длинные темные волосы. А это еще кто такой? — Хак! Что вы здесь?.. — Это ненастоящее имя. Просто выпендривался перед мальчишками. — Как же вас зовут на самом деле? — Моррис, — ответил он. — Моррис Бернсайд. — Так вот, Моррис Бернсайд, я ужасно спешу. Мне пора в аэропорт. — Игра, — сказал он и потряс кричаще-ярким пакетом. — Я звонил, помните? Извините, дверь была открыта, вот я и вошел. Я вам кричал снизу. — Да?.. Вы могли меня не застать. Такси подъедет с минуты на минуту. Он задыхался, будто долго бежал. — Да, хорошо, что вы еще дома, потому что... Дело не только в игре. Я видел заметку в вечерней газете. Про то, что вашего мужа арестовали. — Что? Господи, так я и знала! — Мне очень жаль, миссис Хинтлшем. Джошу будет тяжело. — Да, знаю. Подождите, сейчас переобуюсь... Все. — Вот я и помчался к вам. Понимаете, мистер Хинтлшем ни в чем не виноват. — Это очень мило с вашей стороны, Моррис, но... Пора было спускаться. — Подождите, это еще не все. Я знаю, как ваш муж сможет доказать, что он невиновен. — О чем это вы? — Все рассчитано: когда найдут ваш труп, станет ясно, что он никого не убивал. — Что? — тупо переспросила я в первом приливе тревоги. Он стоял совсем рядом. Почти неуловимое движение, что-то мелькнуло у меня перед глазами и обхватило шею. Теперь он стоял вплотную ко мне, жарко дыша мне в лицо, глядя сверху вниз. — Говорить вы уже не можете, — продолжал он почти шепотом, приблизив лицо к моему лицу, как для поцелуя. — И едва дышите. Одно движение — и вам конец. — Его лицо налилось кровью, глаза выпучились, но голос звучал почти нежно. — Теперь вам уже все равно. Ничего не поделаешь. Я оцепенела. Что-то теплое и влажное потекло по ногам. Моча. Я слышала, как она стекает струйкой на паркет, брызжа во все стороны. Мне вспомнилось, как перед родами у меня отходили воды. Приятное воспоминание. Кристо уехал. Он у моих родителей. Джош и Гарри далеко-далеко. Тоже хорошо. Он брезгливо поморщился: — Смотрите, что вы натворили! Испортили одежду. Я поняла, что в последнюю минуту увижу его лицо, хотела спросить почему, но не могла. — Напрасно вы вызвали такси, — продолжал он. — Я думал, у меня будет больше времени. Хотел доказать, что люблю вас. Но уже не успею. Он стянул шнурок, легко удерживая его одной рукой. Вторую руку он опустил, потом снова поднял. Я увидела нож. — Я люблю тебя, Дженни, — сказал он. Мне хотелось только одного: потерять сознание, провалиться в небытие. Но ничего не вышло. Не получилось. Часть 3 Надя Глава 1 Я спешила. Вообще-то можно было и не торопиться. Но мне казалось, если я буду создавать видимость спешки, то заставлю себя заняться делом. А когда пойму, что ошиблась, будет уже поздно. Жизнь вернется в привычную колею. Под кроватью я нашла старую ситцевую юбку и надела ее с черной футболкой навыпуск, чтобы прикрыть пятно от шоколада. Наверное, какой-то малыш врезался в меня с недоеденным «Марсом». Я подошла к зеркалу. Прическа смахивала на пчелиный рой из мультика, щека была измазана помадой. Кофе. Вот с чего надо начать. Нашла чашку, вымыла ее в ванной, там же наполнила чайник. В кухонной раковине громоздится гора грязной посуды. Разберусь с налогами — тогда и вымою. Еще одна удачная мысль. Начну с этой антисанитарной горы зловонных кастрюль и тарелок, а потом подтолкну себя к новым подвигам. Кофе я выпила за письменным столом, с остатком шоколадной плитки. Пора переходить на полезные для здоровья завтраки — мюсли и свежие фрукты. Четыре порции овощей и шесть порций фруктов в день. Так положено. Но ведь шоколад делают из бобов — значит, это тоже овощ? Поскорее бы со всем покончить! Последнее напоминание из Управления налоговых сборов лежит на клавиатуре компьютера. Его прислали еще несколько недель назад, но я сунула его в ящик вместе с остальной почтой и напрочь о ней забыла. Макс часто повторял, что мне пора к психоаналитику: отвращение к почте — это явная фобия. Иногда неоткрытые конверты валялись у меня в ящике месяцами. Не знаю почему. Зато знаю, что сама напрашиваюсь на неприятности. Мне не хочется вскрывать не только конверты со счетами или напоминаниями из библиотеки: подолгу ждут своего часа чеки, письма от друзей, предложения работы, которые пришлись бы очень кстати. Потом, говорю я себе. Еще успеется. Когда переполнится ящик. И вот тянуть дальше некуда. Я смахнула со стула пакет с печеньем и соломенную шляпу, села, включила компьютер и уставилась на оживший зеленый экран. Щелкнула мышкой по иконке «Бюджет», потом выбрала файл «Расходы». Все шло как по маслу. Лучше некуда. Я проработала целый час. Перерыла весь стол, заглянула под него, во все щели и углы. Вскрыла все конверты. Собрала давнишние счета и квитанции. В конце туннеля забрезжил свет. Плоды своих трудов я решила на всякий случай распечатать. И тут на экране возникло окошко: «Неизвестная ошибка 18». Ну и что это значит? Я попробовала убрать окошко, но курсор не двигался. На экране все застыло. Я заколотила по клавишам, надеясь вывести компьютер из неожиданного столбняка. Не подействовало. Что дальше? Что мне теперь делать? Моя жизнь, моя новая, упорядоченная жизнь совсем рядом, на экране, а я не могу до нее добраться. Обхватив голову руками, я выругалась и заскулила. Грохнула кулаком по монитору. Потом льстиво погладила его. — Ну пожалуйста! — попросила я. — Заработай! Надо бы заглянуть в инструкцию, но инструкции у меня нет. Компьютер мне достался от кого-то из друзей Макса. Вдруг я вспомнила рекламку, которую видела на прошлой неделе. Что-то вроде «Решаем проблемы с компьютером!». Помню, я тогда только засмеялась и куда-то запихнула листок. Интересно, куда? Я выдвинула верхний ящик стола. Так... тампоны, жвачка, шариковые ручки, скотч, оберточная бумага, дорожный набор для скрэббла, пачка фотографий. Вывернула сумочку: куча мелочи, комок бумажных платков, старый ключ, колода карт, пара стеклянных шариков, одна серьга, несколько круглых резиночек, помада, маленький мячик и несколько колпачков от шариковых ручек. Я обыскала бумажник, разворошила кредитки, счета, иностранные купюры. Нашла моментальный снимок Макса. Выкинула, реклама как сквозь землю провалилась. Под подушками дивана — нет, в надтреснутом чайнике, где я храню всякую мелочь, — тоже, в шкатулке с драгоценностями — нет, на кухонном столе — только посуда. Наверное, заложила в книгу. В спальне я перелистала все книги, которые читала в последнее время. Нашла засушенный листок клевера в «Джен Эйр» и рекламу доставки пиццы в путеводителе по Амстердаму. Может, ту листовку я презрительно пихнула в карман? Что на мне в тот день было надето? Я принялась рыться в шкафу, среди жакетов, брюк, шортов, перетряхнула все шмотки, валяющиеся на полу в спальне и ванной, нырнула на дно бельевой корзины. Искомая листовка нашлась в замшевом ботинке под креслом. Наверное, завалилась туда, когда я вытряхнула ее из кармана. Расправив смятую бумажонку, я прочла крупные буквы: «Проблемы с компьютером? Звоните, и я их устраню». Внизу, помельче — телефонный номер, который я сразу и набрала. — Алло! — Это вы решаете проблемы с компьютером? — Да. Голос молодой, дружелюбный, в высшей степени интеллигентный. — Слава Богу! У меня машина зависла. А там все! Вся моя жизнь! — Где вы живете? Я воспрянула духом. Прекрасно! А я уже думала, придется тащить компьютер через весь Лондон. — В Кэмдене. У самой станции метро. — Вечер вас устроит? — А можно прямо сейчас? Пожалуйста! Поверьте, у меня очень срочное дело! Он рассмеялся. Смех тоже был приятным, мальчишеским. Ободряющим. Как у опытного врача. — Сейчас подумаю... Днем вы будете дома? — Как обычно. Значит, приедете? — И я быстро продиктовала свой адрес и телефон, пока он не передумал. И добавила: — Кстати, у меня в квартире свалка. — Я огляделась. — Честное слово! А меня зовут Надя. Надя Блейк. — До встречи. Глава 2 Меньше чем через полчаса он постучал в дверь. Все складывалось как нельзя лучше. Компьютерный врач походил на тех мастеров, которых так ценил папа, — давно вымерших фонарщиков и трубочистов. Людей, которые всегда готовы приехать и что-нибудь починить. Мало того, мой спаситель был молод. И не принадлежал к ремонтникам средних лет, в форме, которые зовут клиенток «мадам», первым делом составляют смету, приезжают в фургонах с названием компании на боку и в конце концов выписывают такой счет, что сразу понимаешь: замена унитаза обошлась бы дешевле починки бачка. А этот мастер принадлежал к моему поколению. Пожалуй, был даже моложе меня. Высокий, в кроссовках, серых брюках, футболке и поношенной куртке, неожиданной в нынешнюю тропическую жару. Бледное лицо, длинные темные волосы. Приятная внешность и хорошо подвешенный язык — в отличие от большинства современных технарей. — Привет. — Он протянул руку. — Я Моррис Бернсайд, компьютерщик. — Глазам не верю! — отозвалась я. — Фантастика! А я Надя. Я провела его в квартиру. — Грабители орудовали? — спросил он, оглядевшись. — Нет, я же объяснила: здесь у меня свалка. Но я уже запланировала уборку. — Да нет, я пошутил. У вас неплохо. Особенно эти двери прямо в сад. — Сад тоже запущен. И тоже в списке дел. Но после квартиры. — А где больной? — Вот здесь. — Злополучная машина стояла у меня в спальне. Удобнее всего было работать, сидя на постели. — Хотите чаю? — Лучше кофе. С молоком и без сахара. Но я медлила, желая услышать диагноз. Почему-то мне было немного неловко, словно я обратилась к врачу по какому-то ничтожному поводу. Если дело обстоит серьезно, можно гордиться собой: еще бы, предложила врачу нечто достойное внимания. А если выяснится, что все в порядке и скоро пройдет само, будет стыдно. С одной стороны, мне хотелось иметь здоровый компьютер, а с другой — услышать, что технарь Моррис притащился сюда не зря. Но Моррис молчал. Он снял куртку и бросил ее на кровать. Я ожидала увидеть тощие жилистые руки и удивилась выпуклым мышцам и широкой груди. Этот человек не пренебрегал физическим трудом. Со своими пятью футами и модной худобой рядом с Моррисом я выглядела заморышем. — "Друг из космоса", — прочла я. — Что? — Он сообразил, в чем дело, и улыбнулся: — Вы про футболку? Не знаю, кто выдумывает эти надписи. Наверное, какой-нибудь свихнувшийся японский компьютер. — Видите? Машина висит, — напомнила о деле я. — Обычно она реагирует на мышку и клавиатуру, а сегодня я колотила по ним изо всех сил — и никакого эффекта. — Он присел на постель и уставился на экран. — И написано про какую-то ошибку восемнадцать, если это вам что-нибудь говорит. Может, надо было просто выдернуть шнур из розетки, а потом снова включить? А если бы стало хуже? Моррис положил левую руку на клавиатуру, нажал несколько клавиш, а потом еще одну. Экран погас, компьютер начал перезагружаться. — Что это было? — спросила я. Моррис поднялся и взял куртку. — Если повторится то же самое, нажмите одновременно вот эти клавиши. Если не подействует, нажмите вот эту кнопочку сзади. — Он наклонился над компьютером, заглянул в какую-то дыру и выдул оттуда пыль. — Лучше всего спичкой. Обычно это помогает. Ну а если не поможет — выдергивайте шнур. — Извините, — расстроилась я. — В компьютерах я полный профан. Но я запишусь на курсы... — Не стоит, — перебил он. — Женщинам незачем разбираться в технике. Для этого есть мужчины. Мне не терпелось включить принтер и взяться за дело, но сразу выставить мастера за дверь было неудобно. — Сейчас сварю вам кофе, — пообещала я. — Если найду. — Можно зайти в ванную? — Да, сюда. Извините за беспорядок. * * * — Сколько я вам должна? — спросила я. — Нисколько, — отмахнулся Моррис. — За такие пустяки я денег не беру. — Ну и напрасно. За выезд к клиенту вам полагается плата. Он улыбнулся: — Кофе вполне достаточно. — Чем же вы зарабатываете на жизнь? Или вы новый Махатма? — Нет, я еще пишу программы, подрабатываю в школьных компьютерных клубах. Сочетаю приятное с полезным. — Он сделал паузу. — А чем занимаетесь вы? У меня всегда сердце уходит в пятки, когда приходится отвечать на такие вопросы. — Работой или карьерой мое занятие не назовешь. Сейчас я — что-то вроде аниматора. На детских праздниках. — Правда? — Ага. Мы с Заком — это мой напарник — приезжаем на праздники, показываем фокусы, даем детишкам погладить живого тушканчика, делаем фигурки из длинных воздушных шариков, устраиваем кукольные представления... — Потрясающе, — сказал Моррис. — Не квантовая физика, конечно, но хоть какое-то занятие. Вот и приходится вести всю бухгалтерию, и так далее и тому подобное. Знаете, Моррис, мне очень неудобно, что так все вышло. Я не ожидала, что вы посочувствуете бедной неумехе и примчитесь сразу. — А почему вам не помог ваш парень? — С чего вы взяли, что у меня есть парень? — с лукавой усмешкой спросила я. Моррис покраснел. — Ничего такого я не имел в виду, — забормотал он. — Просто увидел в ванной пену для бритья... Вторую зубную щетку и все такое... — А, вот вы о чем! Макс забыл — мы с ним расстались пару недель назад. Затею уборку, тогда и выкину все сразу. — Извините. Я поспешила поменять тему. — Значит, с компьютером все в порядке, — деловито продолжала я, допивая кофе. — Сколько ему? Года три? — Понятия не имею. Это машина знакомого друзей. — На таком старье работать невозможно. Тормозит по-страшному, — продолжал Моррис, поглядывая на мой компьютер прищуренными глазами. — Вам бы добавить памяти. Разогнать хомяков. Это еще куда ни шло. — Как вы сказали? Разогнать хомяков? Зачем? Он усмехнулся: — Это жаргон. Прошу прощения. — В детстве у меня был хомяк. Ужасно неуклюжий. — Я просто хотел сказать, что ваша техника — прямо какой-то памятник каменного века. — Правда? — Всего за тысячу сейчас можно купить нормальную мощную машину. Выходить в сеть. Завести свой сайт. Поставить бухгалтерскую программу. Если хотите, могу помочь. Вы же видели — в железе я кое-что смыслю. От перспектив у меня закружилась голова. — С вашей стороны это чрезвычайно любезно, Моррис, но вы меня, кажется, с кем-то спутали. Деловой женщины из меня не выйдет. — Ошибаетесь, Надя. С хорошим компьютером это очень просто. Вы будете себе хозяйкой... — Стоп! — решительно перебила я. — Супермашина мне не нужна — наоборот, лучше что-нибудь попроще. И сайт мне ни к чему. Мне бы сначала белье погладить. Моррис расстроился. Он отставил на стол кружку. — Если передумаете, — заключил он, — позвоните мне. — Непременно. — Знаете, мы могли бы как-нибудь встретиться... выпить... В дверь позвонили. Зак. Слава Богу! 79 процентов мужчин, едва познакомившись со мной, зовут меня на свидание. Никакой робости я им не внушаю. Я пристально посмотрела на Морриса. Райские трубы и скрипки не прозвучали. Не тот. — Это мой напарник, — объяснила я. — Мы страшно спешим. И... — Я многозначительно помолчала. — Пожалуй, встретиться пока не получится. Я... еще не готова. Извините. — Ничего. — Моррис старательно прятал глаза. — Я все понимаю. Очень мило. Он последовал за мной к двери. Я представила его Заку. — Этот человек, — сказала я, — чинит компьютеры бесплатно. — Правда? — заинтересовался Зак. — Мой вечно что-нибудь да выкинет. Может, посмотрите его? — Извините, предложение было только одно, — отозвался Моррис. — И больше не предвидится. — Опять не повезло, — приуныл Зак. Моррис вежливо кивнул мне и ушел. * * * Я нашел ее. Мою идеальную третью. Она мала ростом, как остальные, но сильна и энергична. Прямо светится изнутри. Кожа как мед, блестящие каштановые волосы спутаны, зеленовато-карие глаза оттенка грецкого ореха, медные веснушки на носу и щеках. Осенние краски. Твердо очерченный подбородок. Белые зубы. Улыбчивая, часто смеется, слегка запрокидывая голову, жестикулирует. Не из робких, с собой в ладу. Как кошка у огня. Кожа теплая даже на вид. Ладонь была горячая и сухая. Едва я увидел ее, как понял: она создана для меня. Мой экзамен. Моя любовь. Надя. Глава 3 — Надо придумать новый фокус. — Зак нахмурился, потягивая розовый пенистый молочный коктейль. — Или еще что-нибудь. — Зачем? — А вдруг работа подвернется? У меня в арсенале два фокуса (три, если считать и волшебную палочку, которая складывается в несколько раз, стоит нажать потайную кнопку, — малышня не старше четырех лет от него в восторге). Для первого нужен белый шелковый шарф и пустой пакет. Дети знают, что он пуст, потому что я даю им пошарить внутри пухлыми ручонками. Потом я кладу шарф в пакет, считаю до трех, вытаскиваю, а он оказывается розовато-лиловым. Второй фокус — исчезающие мячики. Это простейшие фокусы. Азы ремесла. Примитив. Но за годы я отточила их. Главное — заставить зрителей смотреть не в ту сторону. А когда они ахнут, удержаться и не повторить фокус. И никому, даже самым любопытным родителям, не объяснять, как это делается. Однажды я объяснила Максу. Сначала показала, как исчезают мячики, и он изумился. И заинтересовался. «Как-как? Как ты это делаешь?» Он так допытывался, что я не выдержала, показала ему, в чем секрет, и увидела, как у него разочарованно вытянулось лицо. И это все? А чего он ждал? Пришлось прикрикнуть на него, напомнить, что это всего-навсего трюк. Еще я умею жонглировать. Правда, только тремя мячиками — это каждый сможет. Ничего сложного. Зато я жонглирую разноцветными погремушками, бананами, туфельками, чашками, медвежатами и зонтиками. Детворе нравится, когда я жонглирую яйцами и разбиваю их. Они думают, я нарочно, чтобы повеселить их. С куклами Зак управляется гораздо лучше меня. Я умею говорить только двумя голосами, да и то они почти одинаковые. Иногда мы приезжаем к клиентам с продуктами и посудой и учим детей готовить кексы, липкую сахарную глазурь и гамбургеры, вырезать формами для теста круглые сандвичи с ветчиной. Пока они жуют, мы убираем мусор и моем посуду. Если повезет, хозяйка напоит нас чаем. Я клоунесса, я паясничаю, поднимаю шум, бестолково мечусь и запинаюсь о собственные ноги. Зак — резонер, серьезный, даже мрачноватый. Мы только что отработали на празднике у пятилетней малышки Тамсин, перед целой оравой капризных девчонок в воздушных платьицах. Я взмокла, выбилась из сил и охрипла. Мне хотелось домой — вздремнуть, полистать газетку, валяясь в ванне. — Насекомые! — вдруг выпалил Зак. — Я слышал, один парень привозит на детские праздники жуков и ящериц и дает малышам потрогать их. И все в восторге. — Я не развожу жуков и ящериц. Он захлюпал коктейлем и задумался. — Еще лучше — достать какую-нибудь тварь, чтобы она всех перекусала... Нет, не пойдет. Нас засудят. Или подыскать зверюшек — разносчиков опасной болезни. Чтобы все эти крикуны заболели, но не сразу. — Заманчиво! — Песня «С днем рождения» — жуткая гадость, правда? — Терпеть не могу! Мы с усмешками переглянулись. — Сегодня ты жонглировала хуже некуда. — Знаю. Отвыкла. Больше нас туда не пригласят. Ну и хорошо — папаша Тамсин слишком распускает руки. — Я поднялась. — Хочешь, возьмем такси пополам? — Нет, обойдемся. Мы поцеловались и разошлись в разные стороны. * * * Последние несколько недель, с тех пор как ушел Макс, возвращаться в пустую квартиру стало неприятно. Я только-только начала привыкать к нему — к поднятому сиденью унитаза, к костюмам и рубашкам в шкафу, к свежевыжатому апельсиновому соку и бекону в холодильнике, горячему телу в постели. Ночью он шептал, что я самая красивая, а по утрам бранился и вопил, потому что я в очередной раз опаздывала. Он готовил мне еду и съедал то, что готовила я, тер мне спину и напоминал, что пора перекусить. Ради него я строила планы и вносила в жизнь коррективы. Иногда я злилась, мне не хватало свободы. Макс пилил меня, приучал к аккуратности и порядку. Твердил, что я разгильдяйка. И мечтательница. То, что раньше он называл моим обаянием, раздражало его. Он ушел, а я вдруг поняла, что мне больше не с кем делиться жизнью. Придется заново привыкать к одиночеству. К эгоистичным радостям. Зато теперь я снова могу жевать шоколад в постели, варить овсянку на ужин, смотреть по видику «Звуки музыки», лепить прямо на стену записки-напоминалки и дуться сколько захочу. Могу с кем-нибудь познакомиться и закрутить упоительный, безумный, отчаянный роман. Все мои подруги и друзья уже остепенились: образование, работа, пенсионные накопления, перспективы. У них закладные, стиральные машины, графики работы. Почти все состоят в браке, у некоторых даже есть дети. Наверное, поэтому мы с Максом расстались. Нам обоим стало ясно, что у нас никогда не будет общего счета в банке и детей с его волосами и моими глазами. Я уже начинала со страхом подсчитывать, какую часть жизни прожила и сколько мне еще осталось, мысленно перебирала то, что сделала и чего еще не успела. Мне двадцать восемь. Я не курю и никогда не курила, ем помногу овощей и фруктов. Поднимаюсь по лестнице пешком, пренебрегая лифтом, иногда занимаюсь бегом. По моим подсчетам, впереди у меня еще лет пятьдесят, а то и шестьдесят. С лихвой хватит, чтобы научиться писать киносценарии, поплавать на байдарке и увидеть северное сияние. И встретить мужчину моей мечты. Или, что вероятнее, мужчин моих мечтаний. На прошлой неделе я прочла в газете, что скоро женщины смогут рожать и в шестьдесят лет, и вздохнула с облегчением. Наверное, Макс будет сегодня на вечеринке, куда я собралась. По дороге домой я пообещала себе выглядеть неотразимо. Вымою голову, надену красное платье, буду смеяться, флиртовать напропалую и танцевать. Пусть увидит, от чего он отказался, и поймет, что мне на него плевать. Мне и без него не одиноко. * * * Я вымыла голову. Выгладила платье. Полежала в ванне с ароматным маслом, расставив по бортику зажженные свечи, хотя за окном было еще светло. Съела два тоста с белковой пастой «Мармайт», потом прохладный, истекающий соком нектарин. Макс так и не пришел. Я то и дело оглядывалась на дверь. Познакомилась с адвокатом Робертом с кустистым бровями и с занудой Теренсом. От души потанцевала со старым приятелем Гордоном, который когда-то познакомил меня с Максом. Поболтала с Люси, на тридцатилетие которой мы и собрались, и с ее новым парнем — рост семь футов и обесцвеченные волосы. Говоря со мной, он наклонялся, а я казалась себе карлицей или ребенком. В половине двенадцатого я ушла, поужинала в китайском ресторанчике с давними подругами Кэти и Мел, немного выпила — совсем чуть-чуть, только для веселья. Ребрышки, скользкая лапша, дешевое красное вино. В тоненьком платье мне стало холодно. Я продрогла и устала, мне вдруг захотелось умчаться домой и зарыться в подушку. Только в половине второго я вернулась домой. После полуночи Кэмден оживает. На улицу выползают чудаковатые типы — одни вялые, другие взбудораженные. Ко мне пробовал клеиться какой-то парень с зеленым хвостом, я отшила его, а он лишь пожал плечами и ухмыльнулся. Симпатичная полуголая девчонка кружилась на тротуаре как юла. На нее никто не обращал внимания. Спотыкаясь, я отперла дверь и включила свет в холле. На коврике у порога лежало письмо. Первым делом я взглянула на почерк. Незнакомый. Аккуратный черный курсив. «Мисс Наде Блейк». Я просунула ноготь под край клапана и вскрыла конверт. Глава 4 — Он что-то искал? По всей квартире? — Линкс указал на ворохи одежды, сваленные на пол подушки, кучу газет на ковре. — Нет, — ответила я. — Это я виновата. Заработалась. Вот освобожусь — и все уберу. На лице инспектора появилось недоуменное выражение, словно он только что проснулся и не вполне понимал, где находится. — Послушайте, мисс... — Блейк. — Да, мисс Блейк... я закурю — не возражаете? — Да ради Бога. Покопавшись в барахле, я отыскала резную пепельницу в форме острова Ибица. И забеспокоилась, что старший инспектор Линкс заподозрит меня в употреблении наркотиков. Но он не уловил связи. Выглядел он неважно. Мой дядя перенес три инфаркта, но продолжал курить, хотя уже не мог толком затянуться. А друг Макса после операции так и не оправился от нервного срыва. Прошел год, а он по-прежнему говорит дрожащим голосом человека, готового расплакаться. Линкс напомнил мне обоих. Смотреть, как он закуривает, — отличное упражнение на развитие терпения. У него так тряслись пальцы, что он едва сумел поднести спичку к сигарете — правда, всего на долю секунды. Казалось, он прикуривает не в относительно спокойной обстановке моей гостиной, а на мачте траулера где-нибудь в Северном Ледовитом океане. — Вы в порядке? — спросила я. — Может, принести чего-нибудь? Чаю хотите? Линкс попытался ответить, но его прихватил приступ надрывного кашля. Он сумел лишь покачать головой. — А если с медом и лимоном? Он продолжал качать головой. Потом вынул из кармана замусоленный платок и вытер глаза. И заговорил так тихо, что пришлось придвинуться к нему вплотную, чтобы услышать. — Так мы говорили... — Он задумался, потеряв мысль. — О том, кто здесь бывает. — Да, — устало подтвердила я. — Вы уже спрашивали. А может, одно письмо не стоит таких трудов? Работы будет много. У меня часто бывают гости. Здесь долго жил мой приятель. Не квартира — проходной двор. Недавно я уезжала на пару месяцев и пустила пожить знакомую. Понятия не имею, кого она сюда водила. — А где она сейчас? — просипел Линкс. — Кажется, в Праге. Задержалась по дороге в Перт. Линкс обернулся к своему коллеге. Инспектор Стадлер выглядел солиднее и надежнее, чем Линкс. Усталость только придавала ему шарма. Стадлер сохранял полнейшую невозмутимость. Прямые волосы, зачесанные назад, рельефные скулы и темные глаза. Стадлер посматривал на меня, как на чрезвычайно интересный, но странноватый экземпляр. Под его взглядом я чувствовала себя скорее дорожно-транспортным происшествием, нежели женщиной. Наконец он соизволил заговорить: — Кто, по-вашему, мог прислать это письмо? Раньше вы таких не получали? А звонки с угрозами были? А странные встречи? — Встречи? Сколько угодно, — отозвалась я. Линкс встрепенулся и словно ожил. — Каждую неделю я бываю в новых домах. Нет, я не взломщица. — На шутку они не среагировали. Даже не улыбнулись. — Мы с напарником развлекаем детей на праздниках. С кем только не приходится встречаться! Знаете, когда отбиваешься от приставаний отца пятилетней именинницы, пока ее мать в кухне зажигает свечки на торте, как-то поневоле теряешь веру в человека. Линкс затушил наполовину выкуренную сигарету и сразу взял вторую. — Мисс... — он заглянул в блокнот, — мисс... — похоже, собственный почерк он разбирал с трудом, — Блейк. Видите ли, у нас есть... хм... основания полагать, что совсем недавно... этот же человек посылал письма другим женщинам. — И он быстро переглянулся со Стадлером, словно прося моральной поддержки. — Цель наших расспросов — установить связь между происшествиями. — Кому он писал? Линкс опять закашлялся. Стадлер упорно молчал. Сидел и не сводил с меня глаз. — Понимаете, — наконец начал он, — мы не имеем права разглашать подробности, пока следствие не закончено. Так мы рискуем зайти в тупик. — Боитесь, что я захочу познакомиться с этими женщинами? Линкс вытащил платок и трубно высморкался. Посмотрел на Стадлера. Тот отвел взгляд. Обнаружил в блокноте что-то интересное. — Но мы будем держать вас в курсе, — пообещал Линкс. — А зачем? — удивилась я. — Это же просто письмо. — Это не пустяк. У нас есть психолог, доктор Грейс Шиллинг — специалист по... хм... Она будет здесь... — он взглянул на часы, — с минуты на минуту. Повисла пауза. — Послушайте, я не дура, — заявила я. — Год назад ко мне в квартиру кто-то вломился, но ничего не взял. Наверное, я его спугнула. Но полиция приехала по вызову только на следующий день, да и то нехотя. А тут столько народу из-за одного письма. В чем дело? Вам что, не хватает настоящих преступлений? Стадлер захлопнул блокнот и сунул его в карман. — Нас уже обвинили в том, что мы пренебрегаем такими угрозами в адрес женщин, — объяснил он. — Мы решили исправиться. — Да? — отозвалась я. — Тогда ясно. * * * Доктор Шиллинг принадлежала к тем женщинам, которым я всегда завидовала. Видимо, она была отличницей в школе. Одевалась элегантно. Длинные белокурые волосы закалывала небрежно, давая понять, что серьезное отношение к собственной внешности не в ее правилах. Таких людей даже вопящая ребятня не выводит из себя. Если бы я ждала ее, то привела бы квартиру в порядок. Меня раздражало только одно: ее чрезвычайная серьезность, почти печальная озабоченность по отношению ко мне. В ней было что-то от ведущей религиозной передачи. — Насколько я понимаю, вы недавно расстались с парнем, — сказала она. — И могу заверить, что Макс этого письма не писал. Во-первых, ему не под силу даже нацарапать записку для молочника. Во-вторых, он ушел сам. — И все-таки вы сейчас особенно беззащитны. — Скорее зла, как черт. — Какой у вас рост, Надя? — Не трогайте мою любимую мозоль. Чуть больше пяти футов. Я — вспыльчивая и уязвимая карлица. Вы к этому вели? Значит, не ошиблись. Она даже не улыбнулась. — А что, у меня есть причины для волнений? — полюбопытствовала я. Последовала очень долгая пауза. Потом доктор Шиллинг заговорила, старательно выбирая слова: — Видите ли... волноваться бессмысленно. Но на всякий случай все-таки ведите себя так, будто волнуетесь. Ведь вам угрожают. Притворитесь, будто вы поверили. — Вы вправду считаете, что кто-то хочет убить меня просто так, без причин? Она задумалась. — Без причин? Может быть. Есть люди, которые без труда находят причины, чтобы нападать на женщин и убивать их. Нам эти причины кажутся абсурдными. Но от этого не легче, верно? — Да, хорошего мало, — согласилась я. — Нет, — еле слышно выговорила доктор Шиллинг, словно разговаривала с кем-то, кого не видела я. Глава 5 Похоже, уходить они не собирались. Через пару часов Линксу позвонили, и он побрел к двери, а Стадлер и доктор Шиллинг остались. Пока мы беседовали с доктором Шиллинг, Стадлер сходил за сандвичами, молоком и фруктами. Потом провел меня по квартире, проверяя, насколько надежны замки (замки его не удовлетворили), а доктор Шиллинг пообещала заварить чай. Я слышала, как она чем-то звенит, лязгает и плещет в кухне. Она вернулась с кружками. Стадлер сбросил пиджак и засучил рукава. — С тунцом и огурцом, с лососем и огурцом, с курятиной, с ветчиной и горчицей, — объявил он, раскладывая сандвичи. Я выбрала с ветчиной, доктор Шиллинг — с тунцом. Я сразу поняла, что тунец полезнее для здоровья, а я по недомыслию жую вредный продукт. — Вы тоже служите в полиции? — спросила я. Доктор Шиллинг как раз откусила сандвич, поэтому только покачала головой, пытаясь проглотить кусок. Я пережила минутный триумф. Мне удалось застать ее врасплох. — Нет, нет, — наконец произнесла она с таким видом, будто я оскорбила ее. — Я консультант. — А работаете где? — В клинике Уэлбека. — Где? — Грейс скромничает, — объяснил Стадлер. — В своей сфере она видный специалист. Считайте, что вам крупно повезло. Доктор Шиллинг впилась в него взглядом и покраснела — но, как показалось мне, не от смущения, а в гневе. Меня уже начинали бесить эти быстрые взгляды и шепотки. Я чувствовала себя непрошеным гостем среди давних друзей, у которых есть понятные только им шутки, свой жаргон, общее прошлое. — Понимаете, — продолжала я, — я развлекаю детей. В будни, когда все на работе, я обычно бываю свободна. А вы, доктор Шиллинг... — Зовите меня по имени, Надя, — перебила она. — Хорошо, Грейс. Мне известно, что все врачи — очень занятые люди. Каждый раз убеждаюсь в этом, когда мне нужна помощь. Признаюсь честно: мне не терпится излить вам душу. Но объясните, зачем такому выдающемуся психиатру, как вы, торчать в замусоренной квартире в Кэмдене и жевать сандвич с тунцом? Вы не смотрите на часы, вам не звонят на мобильный. Странно все это. — Что же тут странного? — Стадлер вытер губы. Он съел сандвич с лососем. Скорее всего мой сандвич с ветчиной был самым дешевым и вредным. — Нам необходимо составить план действий. Надо обеспечить вам защиту, вот мы и встретились здесь. А у доктора Шиллинг свои задачи: прежде всего помочь нам найти человека, который угрожает вам. Поэтому ей предстоит изучить вас и вашу жизнь, понять, что привлекло этого сумасшедшего. — Значит, это я во всем виновата? — уточнила я. — Я его спровоцировала? — Вы ни в чем не виноваты, — поспешила заверить Грейс. — Но он выбрал вас. — А по-моему, вы делаете из мухи слона, — заявила я. — Есть такие парни, которые пишут женщинам всякие гадости только потому, что боятся их. Вот и все. Подумаешь! — Вы не правы, — возразила Грейс. — Это письмо — акт насилия. Человек, который послал его... в некотором роде перешел границу. Его следует опасаться. Я озадаченно уставилась на нее: — По-вашему, я опасаюсь недостаточно? Она допила чай. Мне показалось, что она намеренно тянет время. — Я могу посоветовать вам, как себя вести, — ответила она. — Но какие чувства испытывать — решать вам. Дайте кружку. Сейчас принесу еще чаю. Тема была закрыта. Стадлер кашлянул. — Если вы не против, я хотел бы расспросить вас о том, как вы живете, с кем дружите, с какими людьми встречаетесь, какие у вас привычки и так далее. — Вы не похожи на полицейского, — заметила я. Он вскинул голову. Потом улыбнулся. — А как должен выглядеть полицейский? — спросил он. Я поняла, что мне его не смутить. Впервые в жизни я столкнулась с человеком, который смотрел мне в глаза так, будто заглядывал в душу. Что он там искал? — Не знаю, — пожала плечами я. — Просто полицейские не такие, как вы. А вы... — Я осеклась, чуть не выпалив, что для полицейского он слишком симпатичен. А это было бы не только глупо, но и неуместно, тем более что в комнату уже вошла Грейс с чаем. — Обычный, — с запозданием закончила я. — И все? А я надеялся услышать комплимент. Я состроила гримасу. — Это и был комплимент. Разве плохо не быть похожим на полицейского? — Зависит от ваших представлений о полицейских. — Не помешаю? — с едва уловимой иронией осведомилась Грейс. Зазвонил телефон. Дженет спрашивала насчет встречи. Я прикрыла трубку ладонью. — Моя лучшая подруга, — громким шепотом объяснила я. — Мы договорились встретиться сегодня вечером. Кстати, письмо не от нее. — Отмените встречу, — распорядился Стадлер. — Вы шутите? — Послушайтесь нашего совета. Я поморщилась и под каким-то предлогом стала отказываться от встречи. Дженет отнеслась ко мне с пониманием. Ей хотелось поболтать, но я быстро распрощалась. Мне не понравилось, как внимательно слушают меня Стадлер и Грейс. — Это была шутка? — спросила я, положив трубку. — Вы о чем? — У меня создается впечатление, что за мной следят, — заявила я, — но не болван с письмом. Меня будто накололи на булавку. Я еще трепыхаюсь, а кто-то уже разглядывает меня в микроскоп. — Вы и правда так считаете? — заинтересовалась Грейс. — Может, хватит? — возмутилась я. — Или теперь так и будете ловить меня на каждом слове? Всей правды я им не сказала. Так мы просидели весь день, я приготовила чай, потом кофе, нашла завалявшееся печенье. Собрала клочки бумаги, заменяющие мне ежедневник, разыскала записную книжку с телефонами и адресами, подробно изложила свою биографию. Вопросы сыпались с двух сторон. Впервые за много дней начался дождь, а я вдруг перестала чувствовать себя редким животным в лаборатории вивисектора: мне стало казаться, что ко мне нагрянула парочка чудаковатых новых друзей. Сидя на полу и слушая шум дождя за окном, я постепенно успокоилась. — Вы и правда умеете жонглировать? — спросил Стадлер. — Жонглировать? — ворчливо переспросила я. — Сейчас увидите. — Я огляделась. В вазе лежали фрукты. Схватив два сморщенных яблока и мандарин, я спугнула из вазы целую стайку мелких мушек. Наверное, на дне что-то сгнило. — Потом уберу, — решила я. — Ну, смотрите. И я запустила фрукты к потолку, медленно шагая по комнате. Потом споткнулась о подушку и все растеряла. — В общих чертах ясно? — спросила я. — А еще что-нибудь умеете? Я фыркнула. — Жонглировать четырьмя мячиками скучно, — заявила я. — Надо просто взять их по два в каждую руку, а потом подбрасывать по очереди. — А пятью? Я опять фыркнула. — Пять мячей — это для психов. Чтобы научиться, надо запереться дома месяца на три и больше ничего не делать. Вот попаду в тюрьму, уйду в монастырь или окажусь на необитаемом острове — тогда и научусь. Малышам все равно, а я не собираюсь жонглировать до конца своих дней. — Это не оправдание, — возразил Стадлер. — Мы хотим видеть пять мячей, и точка. — Как минимум, — подхватила Грейс. — Лучше не нарывайтесь, — посоветовала я, — а то покажу все фокусы, какие знаю. Глава 6 Что было потом, не могу объяснить. Вернее, сама не понимаю, что произошло. Грейс Шиллинг ушла. Прощаясь, она положила ладони мне на плечи и посмотрела в глаза так, словно хотела поцеловать или расплакаться. И произнести речь. Потом Стадлер сообщил, что меня будет охранять женщина-полицейский, констебль Бернетт. — И ночью тоже? — Сейчас все объясню. Линн Бернетт — офицер, которому поручено охранять вас. Ночью она или другие полицейские будут дежурить возле дома, в машине. Обычной, не полицейской. А насчет дня договоритесь сами. — Ночью-то зачем? — изумилась я. — Это ненадолго. — А вы? — спросила я. — Вы тоже будете дежурить здесь? Он смотрел на меня на пару секунд дольше, чем следовало бы. Я уже хотела что-то сказать, как вдруг зазвенел звонок. Я вздрогнула, заморгала и виновато улыбнулась. — Это Линн, — сказал он. — Вы откроете или нет? — Квартира ваша. — Вас отсюда никто не гонит. Он повернулся и открыл дверь. Констебль Бернетт оказалась моложе меня, но ненамного. Хорошенькая, если бы не большая лиловая родинка на щеке. Она была в джинсах и футболке, под мышкой держала легкую голубую куртку. — Я Надя Блейк, — произнесла я, протянув руку. — Извините за беспорядок. Я не ждала гостей. Линн улыбнулась и вспыхнула. — Постараюсь не путаться у вас под ногами, — пообещала она. — Знаете, я могла бы помочь вам с уборкой. Если хотите, — торопливо добавила она. — Вообще-то мне не до уборки... — начала я, посмотрела на Стадлера и улыбнулась, он ответил мне задумчивым взглядом. Я ушла в спальню и села на кровать, ожидая, когда он уйдет. Я устала и была не в своей тарелке. Что происходит? Чем заняться вечером, если здесь будет торчать Линн? Даже завалиться в постель с сырными тостами не выйдет. * * * Могло быть и хуже. Мы поужинали яичницей с фасолью, Линн рассказала, что у нее семь братьев и сестер, а мать работает парикмахером. На месте ей не сиделось, поэтому она принялась раскладывать вещи. Потом ушла. Не совсем, конечно, — просто вышла из дома и села в машину. Завтра будет дежурить другой офицер, предупредила она — надо же ей выспаться. Я нежилась в ванне, пока у меня не сморщилась кожа на подушечках пальцев. Выйдя из ванной, выглянула в щель между шторами. Линн сидела в машине. Чем она занималась? Читала, слушала радио? Неизвестно. Может, ей вообще не положено отвлекаться. Надо бы вынести ей суп или кофе. Не решившись, я легла спать. На следующий день Линн ходила со мной по магазинам, сидела рядом, пока я писала письма. Неловко мне стало только однажды: когда позвонил Зак, уточнить насчет работы. Я прикрыла трубку, выразительно посмотрела на Линн и что-то промычала. — Я подожду в машине, — мгновенно поняла она. — Просто я... — Все в порядке. Вечером в дверь позвонили, Линн открыла сама. Явился Стадлер. Он был в строгом костюме, с солидным портфелем. — А, инспектор! — обрадовалась я. — Решил на время подменить Линн, — бесстрастно объяснил он. Ни тени улыбки. — Все в порядке? — Да, спасибо. — У меня накопилось несколько вопросов. Он устроился на диване, а я — напротив, в кресле. — Ну и где ваши вопросы, инспектор? Я заметила, что у него красивые кисти рук. Длиннопалые, с гладкими ногтями. Он принялся рыться в портфеле. — Хотел расспросить вас о личной жизни... — начал он. — Уже спрашивали. — Помню, но... — Знаете что? О своих бывших парнях я лучше расскажу Грейс Шиллинг. Он глубоко вздохнул. Почему-то он конфузился. Ну и пусть. — Было бы полезно... — начал он, но я перебила: — Никаких пикантных подробностей вы от меня не услышите. Он оторвался от своих записей и начал сверлить меня взглядом. Я встала и отвернулась. — Выпью, пожалуй. Хотите вина? И не говорите, что вы на дежурстве. — Только совсем немного. Я плеснула в стаканы белого вина. Специально выбрала стаканы побольше. Мы вышли в бывший сад. Он обращен ко двору какого-то завода, где стоят баки для мусора, но после замкнутого помещения это хоть какое-то разнообразие. Вчерашний дождь кончился, воздух посвежел. Заблестели листья груши. — Вот возьмусь и приведу сад в порядок, — заявила я, стоя среди бурьяна. — А то сорняки уже все заполонили. — Это частное владение. Никто его не видит. — Верно. Я глотнула вина. Стадлер уже многое знал обо мне. Знал про мою работу, родных, подруг и парней, знал про результаты экзаменов и случайные романы. Знал, что я мечтаю о спортивном кабриолете, хорошем голосе и чувстве собственного достоинства, а боюсь лифта, высоты, змей и рака. Я разговаривала с ним и с Грейс, как с любовником, лежа в постели после секса, глядя на темное окно, обмениваясь секретами и просто болтая чепуху. Но о себе Стадлер не сказал ничего. У меня кружилась голова. Нас тянуло друг к другу. Ну вот, думала я, еще немного — и сделаю очередную ошибку. И тут же наступила на толстую ветку ежевики и подвернула ногу. Я выронила стакан и рухнула на колени в высокую сырую траву. Он присел рядом и взял меня под руку. — Вставайте, — хрипло произнес он. — Поднимайтесь, Надя. Я обняла его за шею. Он не отстранился. Не знаю, о чем он думал и чего хотел. Я сама поцеловала его в губы. Они были прохладными, а кожа — теплой. Он не оттолкнул меня и на поцелуй поначалу не отвечал. Просто стоял на коленях, поддерживая меня за локоть. Я разглядела морщинки у него на лице — вокруг глаз и углов рта. — Помогите мне встать, — попросила я. Он поставил меня на ноги, мы застыли посреди заросшего сада. Рослый и широкоплечий, Стадлер заслонял заходящее солнце. Я провела большим пальцем по его нижней губе. Обхватила его тяжелую голову ладонями. Поцеловала еще раз — крепче и настойчивее. Хмель ударил мне в голову, словно я выпила не полстакана, а целую бутылку вина. Я обняла его за спину, прижала к себе. На ощупь он был твердым и огромным. Его руки безвольно висели по бокам. Я взяла его ладонь, приложила к своей разгоряченной щеке, а потом повела его обратно в гостиную. Он сел в кресло, не сводя с меня глаз. Я расстегнула рубашку и сама забралась к нему на колени. — Стадлер, — произнесла я. — Камерон. — Так нельзя, — выговорил он и уткнулся лицом мне в грудь. Я пригладила волосы у него на затылке. — Нельзя. — Он закрыл глаза. Потом мы вдруг очутились на полу, он лежал сверху. Под поясницей у меня непонятно как оказался ботинок, старая щетка колола левую ступню, от пыли свербило в носу. Подняв подол моей юбки, Стадлер взял меня прямо на грязном дощатом полу. Мы не сказали друг другу ни слова. Потом он перекатился на спину и затих, заложив руки за голову. Десять минут мы пролежали бок о бок, молча глядя в потолок. Когда вернулась Линн, Камерон уже деловито говорил по телефону, а я читала журнал. Мы чинно попрощались, но потом Стадлер невнятно объяснил Линн, что кое-что забыл, оттеснил меня в спальню, закрыл дверь, опрокинул меня на постель и поцеловал. Приглушенно застонав, он ткнулся губами мне в шею и пообещал вернуться как можно скорее. Остаток вечера я провела в постели, дрожа от нетерпения. Я делала вид, что читаю, но не перевернула ни одной страницы и не прочла ни единого слова. Глава 7 — Ну, какие планы? — спросила я Линн после завтрака. Я всегда считала, что за словом в карман не лезу, но сегодня мозги наотрез отказывались работать. Вчера я занималась сексом с совершенно незнакомым мужчиной. А теперь завтракала с незнакомой женщиной. Сегодня утром я пробудилась от какого-то тревожного, мрачного сна, который сразу забыла, а потом вспомнила, что случилось вчера и днем раньше. Это казалось чудовищной пародией на реальность: за окном я увидела машину, а в машине — скучающую Линн. Мерзкая работа. Моя по сравнению с ней — в высшей степени интеллектуальный труд. С умыванием и чисткой зубов я справилась за пару минут, потом вышла из дома и постучала в окно машины. Линн вздрогнула. Хороша защитница. Я предупредила, что ухожу за едой к завтраку, а она сказала, что пойдет со мной. Отвертеться мне не удалось. В булочной мы купили круассанов, заплатив пополам. Меня так и подмывало потребовать у Линн оплатить покупки полностью — обычно я не завтракаю. Дома я сварила кофе, нашла банку с остатками земляничного джема, и мы сели завтракать. Тут я и спросила о планах. — Мы отвечаем за вашу безопасность, — произнесла Линн, как заученный урок. Я запила половину круассана огромным глотком кофе. Если уж нарушать правило и завтракать, так со вкусом. Пауза затянулась, но я не обдумывала ответ, а заглатывала еду. Как питон оленя. Наконец справилась. — А по-моему, это много шуму из ничего, — заявила я. — Ради вашей же пользы. — Вы намерены сторожить меня всю жизнь только потому, что кто-то прислал мне письмо? — Мы хотим поймать человека, который рассылает эти письма. — А если не поймаете? Что дальше? — Посмотрим, — откликнулась она. — Время покажет. Пришлось признать тему закрытой. — Знаете, мне неловко, — сказала я. — У меня все не как у людей. К вам у меня нет никаких претензий, но мне как-то неудобно жить под надзором полицейских. — Об этом мы еще поговорим, — охотно отозвалась Линн, словно речь шла о проблемах полиции. Нам помешал звонок в дверь. Мы открыли ее вдвоем. Камерон посмотрел поверх моего плеча и кивнул Линн. — Доброе утро, мисс Блейк, — поздоровался он. — Зовите меня по имени, инспектор, — предложила я. — Обойдемся без формальностей. — Надя, — послушно пробормотал он. — Я приехал подменить Линн на пару часов. — Отлично, — ответила я, еле сдерживая волнение и радость. — И заодно узнать ваши планы на день. Сегодня вы дома? — Нет, — ответила я. — В половине пятого нам с Заком надо быть на детском празднике в Масуэлл-Хилле. На этой неделе у нас еще два выезда. А может, и больше — если что-нибудь возникнет в последнюю минуту. — Ничего, — отозвался Камерон. — Линн будет сопровождать вас. — Это неудобно... — замялась я. — Я буду ждать в машине, — объяснила Линн. — Заодно могу подвезти вас. — Уже лучше. Линн еще не допила кофе и не доела круассан. — Не торопитесь, — зачем-то посоветовал ей Камерон. И вправду, торопиться было некуда. Линн отпивала кофе мелкими глотками, а круассан просто вертела в руках. Оказалось, она как раз подыскивает квартиру. Она начала расспрашивать, как покупала жилье я. Наверное, сначала продала прежнее? История была длинной, и чем больше подробностей я опускала, тем длиннее она становилась. Тем временем Камерон расхаживал по комнате, с бесстрастным видом эксперта изучая ее, перебирая вещи, выдвигая ящики. Почему-то мне казалось, что при этом он исподтишка наблюдает за мной, выясняя, что я утаила. Наконец разговор иссяк. Линн повернулась к Камерону: — Надю не устраивают наши планы. — Хорошо бы еще узнать, какие они, — вставила я. — Потом поговорим, — пообещал Камерон и отвернулся. Линн продолжала попивать кофе. Неужели я ей не надоела? Или у нее нет других дел? — Значит, встречаемся здесь в час, — объявил Камерон. — Вы куда-то едете? — спросила Линн. — Все равно к часу вернемся. Линн кивнула: — Хорошо. До встречи, Надя. — Всего хорошего, Линн. Она вышла за дверь. В окно я увидела ее ноги, переступающие по тротуару. Ноги скрылись. Наконец-то. Я повернулась к Камерону: — Вчера мы... Он метнулся ко мне, прижал к себе, как единственное сокровище, касался пальцами лица, приглаживал волосы. Отстранившись, я заглянула ему в глаза. — Я... — Я осеклась. — Я не... — Не могу... — пробормотал он и поцеловал меня. Его ладони скользнули по моей спине, подняли подол футболки, поискали лифчик, но не нашли. — Остановиться? — Не знаю... Нет. Он повел меня в спальню. Сегодня все было иначе: медленно, спокойно, почти предсказуемо. Я села на кровать. Он прошел к окну и опустил жалюзи. Потом запер дверь. Снял пиджак, ослабил галстук и стащил его. Я вдруг поняла, что еще ни разу не занималась сексом с мужчиной, которому для этого требовалось снимать костюм и галстук. — Я все время думаю о тебе, — произнес он таким тоном, словно перечислял врачу симптомы. — Закрываю глаза — и снова вижу тебя. Что нам делать? — Разденься, — посоветовала я. — Что? — Он оглядел себя, будто удивляясь тому, что еще одет. Он сбрасывал одежду медленно, как во сне. Уронил брюки на стул, не сводя с меня глаз. Я раскрыла объятия. — Подожди, — попросил он. — Подожди. Я сам, Надя. Я лежала, окутанная дымкой наслаждения, пока он не вошел в меня. Когда все было кончено и мы лежали обнявшись, он смотрел на меня, гладил по голове, повторял имя как заклинание. Наконец я высвободилась и приподнялась. — Это было чудесно, — сказала я. — Надя. Надя. — Но я ничего не понимаю. Чары развеялись. Он отодвинулся, по лицу прошла тень, он прикусил губу. — Можно, я буду с тобой честным? Почему-то мне стало зябко. — Сделай одолжение. — Работа — вся моя жизнь, — начал он. — А это... — Ты имеешь в виду вот это? — Я указала на постель. Он кивнул. — Это запрещено. Строго запрещено. — Я никому не скажу, если ты об этом. — Нет, — тоскливо ответил он. — А в чем дело? — спросила я. Он не ответил. — Ну? — Я женат, — сказал он. — Прости. Ради Бога, прости. И он заплакал. А я лежала рядом с голым инспектором, плачущим у меня в постели. За восемнадцать часов мы прошли весь путь от первого порыва страсти до слез и упреков. Мне стало тошно. Я молчала. Не гладила его по плечу, не отводила волосы со лба, не просила успокоиться, не уверяла, что все будет хорошо. Наконец он тяжело вздохнул и словно взял себя в руки. — Надя... — Что? — Скажи хоть что-нибудь. — Что ты хочешь услышать? — Ты злишься на меня? — Ох, Камерон! — Я вздохнула. — Ну какая разница? Ты еще скажи, что жена тебя не понимает. — Нет, нет. Я знаю только одно: я хочу тебя. Это не от скуки, Надя, клянусь. Меня тянет к тебе. И это для меня так много значит, что я не знаю, как быть. Ничего не понимаю. А ты? Надя, скажи что-нибудь. Я бросила взгляд на будильник в виде лягушки на тумбочке у постели. Потом наклонилась и поцеловала Камерона в грудь. — Что-нибудь? У меня правило: с женатыми не спать. Это не по мне. Неудобно перед женами. А как быть дальше, решать тебе. Линн придет через семь минут. Пока мы впопыхах одевались, я почти развеселилась. Это нас сблизило. — Может, стоило надеть другие брюки? — спросила я. — Проверить, насколько наблюдательна Линн? — Не стоит, — встревожился Камерон. — Не буду, — успокоила я. И мы поцеловались, не переставая улыбаться. Женат. Какого черта он женился? Это было в среду. В четверг он не смог приехать, только позвонил. Линн торчала в комнате, поэтому разговор получился односторонний: страстные заверения с его стороны и мои отрывистые «да», «нет», «конечно». «Да. И я тоже. Хорошо». В пятницу утром ко мне ввалилась целая бригада рабочих, сменила замки на всех дверях и установила решетки на окнах. Зато после обеда приехал Камерон, а Линн понадобилось отлучиться. Мы даже успели вымыться. — Я хочу увидеть тебя на представлении, — признался он. — Увидеть, как ты работаешь. — Приезжай завтра, — предложила я. — Мы едем развлекать пятилетних малышей в Примроуз-Хилл. — Не могу. — Он отвернулся. — Ясно, — усмехнулась я, ненавидя себя. — Дела семейные. — Я не могу уйти оттуда. Если бы мог — ушел бы. — Все в порядке, — успокоила я. Вот почему я не сплю с женатыми — слишком много стыда, боли и раскаяния. — Сердишься? — Ничуть. — Точно? — А ты хочешь, чтобы я сердилась? Он приложил мою ладонь к щеке. — Я влюбился, Надя. Я люблю тебя. — Не надо. Мне страшно. Я слишком счастлива. * * * Она уверена, что их никто не видит. Но я вижу. Целуются. Моя девушка и полицейский. Упали на пол. Он опускает жалюзи, и я вижу на его тупом лице бессмысленное выражение влюбленного самца. Я люблю ее сильнее. Никто не может любить ее так, как я. Они не туда смотрят. Ищут ненависть. А ключ к разгадке — любовь. Глава 8 Пяти— и шестилетние девочки — лучшие зрители. Милые, доверчивые, они смирно сидят в своих светлых шелковых платьицах, с туго заплетенными косичками, в новеньких кожаных туфельках. Когда я зову кого-нибудь из них помочь мне, малышка от смущения сосет пальчик и говорит шепотом. Труднее всего работать с мальчишками восьми-девяти лет. Они издеваются над нами, кричат, что исчезнувший предмет у меня в кармане, толкаются, пытаются заглянуть в мой «волшебный сундук». Ржут, когда я роняю мячик. Говорят, что кукольное представление — для малявок. Кривляются, распевая «С днем рождения». Протыкают шары. Но у нас с Заком железное правило: к детям старше девяти мы ни ногой. Сегодня праздник был задуман для пятилетних мальчишек, несколько девочек робко жались по углам. Нас позвали в большой красивый дом в Примроуз-Хилл — с широким крыльцом, холлом, где могла бы развернуться машина, кухней размером с мою квартиру, огромной гостиной со светлым пушистым ковром и застекленной дверью в сад. В гостиной хозяйничали дети. Длинный сад был ухоженным, с двориком-патио, прудом с золотыми рыбками, увитыми зеленью арками, подстриженной изгородью и белыми розами. — Чтоб мне сдохнуть! — потрясенно прошептала я Заку. — Смотри ничего не сломай, — буркнул он в ответ. Виновник торжества Оливер был низеньким и пухленьким, с пятнистыми от волнения щеками. Пока его друзья носились по комнате, как атомы, он суетливо и жадно разворачивал подарки. Его мать, миссис Уиндем, рослую, худосочную и богатую, едва начавшийся праздник безумно раздражал. На меня и Зака она смотрела с подозрением. — Здесь двадцать четыре ребенка, — сообщила она. — И все неуправляемые. Ну, вы же знаете мальчишек. — Да-да, — меланхолично подтвердил Зак. — Не беспокойтесь, — вмешалась я. — Надо на несколько минут увести детей в сад, чтобы мы подготовились. — Я смело вошла в гостиную и хлопнула в ладоши. — А ну-ка, все быстренько в сад! Скоро мы вас позовем. Крепкие ножки дружно затопали к застекленным дверям. Миссис Уиндем бросилась за детьми, умоляя не трогать камелии. * * * Кукольный театр мы с Заком сделали своими руками. Мы пилили и забивали гвозди. На холсте нарисовали синие горы, зеленый лес и комнату в избушке. Мы даже сами сделали из папье-маше одну из кукол — льва. Эта грязная работа заняла уйму времени, лев смахивал на комок засохшего пластилина, морда вышла кособокой и бугристой. Остальные куклы мы просто купили. Разучили пару пьесок, сочиненных Заком. Он ведь писатель. На вопрос, чем он занимается, Зак обычно отвечает: «Пишу романы» — и лишь потом нехотя признается, что подрабатывает — в том числе и на детских праздниках. Пьески Зака короткие, со сложным сюжетом и множеством персонажей. В сегодняшней участвовали мальчик, девочка, волшебник, птичка, бабочка, клоун и лиса. После таких выступлений я всегда мокрая — хоть выжимай. Конечно, Зак уже знал про письмо, полицию и меры предосторожности. Сегодня он познакомился с Линн, которая сама отвезла нас в Примроуз-Хилл. Зак сидел впереди, беседуя с Линн о теории хаоса, о том, что численность населения Индии превысила миллиард человек, а Линн тем временем лавировала между машинами. Пока мы устанавливали ширму, Зак спросил, не страшно ли мне. — Нет, — ответила я, задергивая миниатюрный занавес. Подумала и добавила: — Наоборот, интересно. — Извращенка. — Зак, ты умеешь хранить тайны? — Ответа я не дождалась. И так знала, что не умеет. Зак — известный болтун. — У меня роман с полицейским. — Что? — Да, самой странно, но... — Надя! — Он взял меня за плечи и встряхнул. — Ты в своем уме? Так нельзя. — Почему? Зак затараторил, возбужденно жестикулируя, словно ему не хватало слов, чтобы передать всю тяжесть моего преступления. — Это ошибка. Так продолжаться не может. Это все равно что роман с врачом. Он пользуется тобой, твоей уязвимостью, разве ты не видишь? Послушай, я уверен: ты еще встретишь хорошего и порядочного человека. Ты ведь только что рассталась с Максом. Зачем тебе понадобилось прыгать в постель к тому, кто обязан защищать тебя? — Заткнись, Зак. — Я тебе вместо отца. Одумайся, Надя. — Он женат, — с горечью добавила я. И сердце отозвалось острой болью. Зак язвительно фыркнул: — Ну как же! — Он такой красавец. Не думала, что... — Я вздрогнула, отчетливо вспомнив, как утром, всего несколько часов назад, он отпустил Линн на часок, и мы занялись любовью в ванне, прислонившись к кафельной стене, торопливо раздев друг друга. — Надя, — настойчиво повторил Зак. — Черт, уже идут... Из сада возвращались мальчишки. * * * После кукольного спектакля я попросила Оливера помочь мне показать фокус. Палочка послушно складывалась каждый раз, когда Оливер прикасался к ней. Дети оглушительно вопили: «Абракадабра!», а миссис Уиндем болезненно морщилась, стоя в дверях. Потом мне понадобились какие-нибудь необычные предметы. Злой мальчишка по имени Карвер подсунул мне терку для сыра, но я решила, что кровь не украсит ковер миссис Уиндем. Поэтому я выбрала дыню, кольцо для салфетки и барабанную палочку и ничего не уронила. Потом Зак надувал длинные шары и скручивал из них зверюшек. Наконец дети ринулись в столовую — за сосисками на шпажках, печеньем и тортом в виде паровоза. Представление закончилось. Зак погибал без сигарет, и я вытолкнула его из дома. — А ты справишься? — на всякий случай спросил он. — Уберешь все? — Иди, иди, дезертир. — Запомни мои слова, Надя. — Обязательно. Давай, катись отсюда, напарничек. — А может, одумаешься? На миг я зажмурилась и отчетливо вспомнила, как Камерон касается губами моей шеи. — Не знаю. Не могу обещать. * * * Детей начали разбирать родители и няни — я различаю их издалека. Собрав ширму, я начала запихивать кукол в ящик. Ко мне подошла миловидная девушка с чашкой чаю. — Миссис Уиндем просила отнести вам. — У нее были серебристые волосы и смешной напевный акцент. Я благодарно приняла чашку. — Вы няня Оливера? — Нет, я приехала за Крисом. Он живет на этой же улице. — Она взяла куклу, надела на руку и улыбнулась. — Тяжелая у вас работа. — Ваша еще тяжелее. У вас только один подопечный? — Есть еще двое, постарше. Джош и Гарри сейчас в школе. Куда класть кукол? — Сюда, спасибо. — Глотнув чаю, я продолжала убирать реквизит. За годы это вошло у меня в привычку. Девушка наблюдала за мной. — Откуда вы родом? Вы прекрасно говорите по-английски. — Из Швеции. Уже собиралась домой, но пришлось задержаться. — А! — невнятно откликнулась я. Где же палочка? Неужели Оливер утащил и теперь разбирает в уголке? — Спасибо... — Меня зовут Лина. Она поспешила в кухню, где няни уже хлопотали вокруг малышей, которые запихивали в рот куски шоколадного паровоза и болтали о друзьях и привидениях. Гости понемногу расходились. "Скажи «спасибо», — услышала я. — «А где мой подарок?», «У Харви голубой. Я тоже хочу голубой!» Я торопливо собирала вещи. Слава Богу, Линн на машине. Все-таки хорошо, когда рядом застенчивая, но ответственная женщина-констебль. В холле в меня с разбегу врезался светловолосый малыш. Фиолетовые тени под глазами и рот, перемазанный шоколадом. — Привет! — поздоровалась я, собираясь быстренько обойти его. — А моя мама умерла, — заявил он, глядя мне прямо в глаза. — Да? — Я растерялась. Наверное, его мать где-то в кухне. — Ага. Умерла. Папа говорит, она на небе. — Правда? — Нет. — Малыш лизнул леденец на палочке. — Так высоко она не залезет. — Ну-у... — Я не знала, что сказать. — Ее убил дядя. — Неправда. — Честно-честно! — твердил мальчуган. Вышла Лина с курточкой под мышкой. — Поедем домой, Крис. Малыш взял ее за руку: — А мой подарок? — Он говорит, что его маму убили, — сообщила я. — Да, — просто кивнула она. — Как? На самом деле? — Я склонилась над Крисом. — Извини, я не знала, — неловко выговорила я. Слов не находилось. — Мой подарок! — Он настойчиво тянул Лину за руку. — Когда это случилось? — спросила я Лину. — Две недели назад. Кошмар. — Господи... — Я уставилась на нее. Впервые в жизни я видела человека, который сталкивался с убийством. — Как это случилось? — Никто не знает. — Она покачала головой, взмахнув серебристыми волосами. — Ее убили дома. Я ахнула: — Какой ужас!.. Для всей семьи... Подошла миссис Уиндем с пакетом для Криса. Пакет был раза в три больше, чем у остальных детей. — Возьми, милый. — Она поцеловала Криса в макушку. — Если я могу чем-нибудь... — Она вздохнула и отвела взгляд. — Бедный ягненочек. — Тут она заметила меня. — Сейчас мы рассчитаемся, мисс Блейк. Все готово, подождите минутку. — У меня два пакета тянучек, а у Томаса только один! — торжествующе объявил Крис. — А еще шарик! — Вот ваши деньги, мисс Блейк. Судя по тону, больше нас сюда не позовут. — Спасибо. — Я взвалила ширму на плечо и направилась к двери. — Удачи вам, — сказала я напоследок молоденькой няне. — Спасибо. Мы стояли в холле. Что-то не давало мне уйти. Зак ждал у дома, надо было попрощаться. — Это было ограбление? — Нет. — Он писал письма, — выпалил Крис. — Что? Лина кивнула и вздохнула. — Да, — подтвердила она. — Ужас... Предупреждал в письмах, что убьет ее. Письма были похожи на любовные. — На любовные... — тупо повторила я. — Да. — Она взяла малыша на руки, он охватил ногами ее талию. — Ну, идем, Крис. — Подождите! Постойте минутку. Она обращалась в полицию? — Да. К нам приезжало много полицейских. — И ее все-таки убили? — Я похолодела. — Да. — Как их звали? — Кого? — Полицейских. Вы знаете их фамилии? — А зачем вам? — Пожалуйста, вспомните! — Я все помню — мы видели их каждый день. Линкс, Стадлер. И психиатр, доктор Шиллинг. Вот. А в чем дело? Что-то случилось? — Да нет, ничего. — Я вымученно улыбнулась, хотя меня трясло. — Кажется, я их знаю. Глава 9 — Что с вами, Надя? — Что? Я вздрогнула и огляделась, не сразу вспомнив, где нахожусь. И увидела, что сижу рядом с Линн, в ее машине. Она озабоченно склонилась ко мне, как подруга. — Вы что-то побледнели. — Голова разболелась, — соврала я. — Давайте немного помолчим. — Может, вам что-нибудь нужно? Я покачала головой, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Мне не хотелось видеть ее. Я не доверяла собственному голосу. Линн завела машину и повезла меня домой. Мне казалось, будто моя голова полна кипятку, хотелось сжать ее обеими ладонями, чтобы не разорвало. Только теперь я вспомнила, что забыла попрощаться с Заком. Бросила его возле дома. Ничего, переживет. Меня забросило в новый мир — жуткий, мрачный, откуда надо было поскорее выбраться, но прежде требовалось дождаться, когда утихнет жар в голове и звон в ушах. Во время короткой поездки я думала только об одном: как бы усидеть в новой уютной служебной машине Линн. Мне вспомнилось, что чувствуешь, проливая на руку кипяток. Боли еще нет, но уже знаешь, что через мгновение она пронзит всю руку. Надо успокоиться и обдумать все, что я узнала. Чей-то голос настойчиво вдалбливал мне в голову, что другая женщина получала такие же письма, а потом ее убили. Эта женщина прошла через все то же, что и я, и погибла. Всего пару недель назад. Когда я в последний раз ссорилась с Максом, она еще была жива, волновалась из-за писем, гадала, когда все это кончится. А теперь ее дети осиротели. Машина остановилась. Я глубоко и размеренно дышала. — Приехали, — произнес голос у меня над ухом. — Вам помочь? — Мне надо прилечь. — Хотите, я посижу в машине? Меня вдруг будто окатили ледяной водой. В голове мгновенно прояснилось. Теперь надо притвориться больной. — Нет, нет, ни в коем случае. Побудьте со мной. — Вы уверены? — Только развлечь вас я не смогу. Кажется, у меня мигрень. — Поискать вам лекарство? — Нет, надо просто полежать в темной комнате. Мы вошли в дом, я сразу поспешила в спальню. Закрыла дверь. Убедилась, что окно заперто. Спустила жалюзи. Как Камерон. Как проклятый инспектор Камерон Стадлер. И легла на постель ничком. Я чувствовала себя пятилетним ребенком. Мне хотелось съежиться под одеялом, сунуть голову под подушку, и меня никто не найдет. Но это бесполезно. Еще как найдут. Впервые в жизни мне было страшно лежать в собственной постели. Особенно спиной к окну. Я прислонила подушку к спинке кровати и села, опираясь на нее. Теперь мне была видна вся комната. Ну и что толку? Может, лучше умереть и ничего не видеть? В голове вертелись обрывки разговора с Линой. Восстанавливать его пришлось долго. Несколько минут я обдумывала оптимистичную версию: может, Лина просто сошла с ума. Нет, маловероятно. Она помнила Линкса, Грейс Шиллинг, Камерона. Сказала, что живет где-то рядом... А ведь это мысль. Каждую пятницу мне в почтовый ящик бросали бесплатную местную газету. В нее я никогда не заглядывала. Меня не интересовали новые магистрали и заседания местного отдела службы социального обеспечения. Поэтому я сразу клала газеты под кухонную раковину — еще пригодятся, например, комкать и засовывать в мокрые туфли. Последние два месяца туфли у меня не промокали, все газеты были на месте. Я вышла из спальни, объявив Линн, что мне уже лучше. Предложила выпить чаю. Сама наполнила чайник и поставила его кипятить. Так я выиграла пару минут. Я начала с последних пяти номеров газеты. В первом — ничего, во втором — тоже. Только статьи о поимке наркодилеров, о пожаре на складе, реклама. Но в газете двухнедельной давности нашлась маленькая, неприметная заметочка. У меня так затряслись руки, что я испугалась, как бы Линн не услышала шорох бумаги. Заметка называлась «Убийство в Примроуз-Хилл». Я вырвала страницу. Чайник вскипел. Я залила кипятком чайные пакетики. — Печенье будете, Линн? — Нет, спасибо. Еще пара минут. Я разгладила страницу на кухонном столе. «На прошлой неделе в доме стоимостью более 800 тысяч фунтов в Примроуз-Хилл была найдена мертвой мать троих детей. Полиция сообщила, что труп 38-летней Дженнифер Хинтлшем обнаружили 3 августа. Предположительно в дом проник грабитель. „Это трагедия, — сказал старший инспектор Стюарт Линкс, который приступил к расследованию. — Тех, кому что-нибудь известно, прошу обращаться в полицейский участок Стреттон-Грин“». И все. Я читала и перечитывала заметку, словно высасывая из нее информацию. Никакого упоминания о письмах. Опять попыталась убедить себя, что мы с няней не поняли друг друга. Но истина неизменно всплывала на поверхность, я даже чувствовала ее привкус — сухой, металлический. Лина сама все рассказала. Я ее ни о чем не расспрашивала. И полицейских тоже. Я взяла кружки с чаем, но левая рука невольно дрогнула. Кипяток выплеснулся на руку. Пришлось поставить кружки и долить одну из них. Одну я отнесла Линн, потом вернулась за второй и песочным печеньем для себя. Сидя рядом с Линн, я украдкой посматривала на нее. Почему ее приставили ко мне? Потому что предыдущую женщину она не знала, или наоборот? А если ей случалось вот так же сидеть рядом с Дженнифер Хинтлшем, пить чай, притворяться ее подругой, уверять, что ей ничто не угрожает? Я глотнула чаю. Слишком горячий, он обжег мне язык, я закашлялась. Печенье я макала уголком в чай и откусывала понемногу. Наконец я решилась завести разговор. — И все-таки я не понимаю... — задумчиво начала я. — Я получила всего одно письмо, а меня охраняют круглые сутки. Неужели за каждым, кто получает письма с угрозами, по пятам ходят полицейские? Линн смутилась. А может, показалось. Прежнюю невозмутимость Линн теперь я тоже считала притворством. — Я просто выполняю приказ, — сказала она. — И если кто-нибудь ворвется в дом и нападет на меня, вы меня защитите? — с улыбкой спросила я. — Иначе зачем вы здесь? — Сюда никто не ворвется, — ответила Линн, и я возненавидела ее так, как никогда и никого в жизни. Мне хотелось наброситься на нее и в кровь расцарапать лицо. Чьи чувства она оберегала? Ненависть вскоре утихла, превратилась в тупую боль. Я поспешно глотнула чаю. Мне требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Позвонил Зак. Я объяснила, что у меня мигрень. — Мигрень? — переспросил он. — Откуда ты знаешь? — Все симптомы совпадают. Пойду прилягу. И я ушла в спальню. Стала вспоминать все, что случилось за последние несколько дней, которые пролетели так незаметно. Это было все равно что собирать по дому потерянные вещи. Я находила одну, разглядывала ее и начинала искать другую. Чаще всего мне вспоминался Камерон. Вот он сидит в углу и почти жадно смотрит на меня. Раздевает меня, как хрупкую драгоценность. Нежно, бесконечно ласково гладит по голове. Прижимается щекой к моей груди. Как это он сказал? «Я должен быть честным с тобой», кажется. Честным. Вечером мы с Линн сходили за рыбой и чипсами. Я вяло жевала, потягивала пиво и молчала. Линн то и дело поглядывала на меня. Что-то заподозрила? В постель я легла рано, еще не стемнело. Лежала и прислушивалась к уличному шуму. В Кэмдене начиналась субботняя ночь. Я продолжала размышлять, и чем больше думала, тем сильнее опасалась, что мысли подточат меня изнутри, как вода подтачивает фундамент дома. Наконец я уснула и увидела непонятный, обрывочный сон. Проснувшись, я, как обычно, сразу забыла его. Я напрочь забывала сны и только радовалась этому: в глубине души я не хотела их помнить. Звонил телефон. Я выползла из-под одеяла и взяла трубку. Камерон зашептал: — У меня одна минута. Я ужасно скучаю по тебе. — Хорошо, — ответила я. — Мне не терпится тебя увидеть, — продолжал он. — Без тебя невыносимо. Можно приехать ближе к вечеру? Скажем, в четыре. — Приезжай, — разрешила я. * * * День я провела как в тумане. Погуляла вместе с Линн, сходила на Кэмденский рынок, но лишь потому, что не хотела слушать ложь и поддерживать разговор. Камерон явился ровно в четыре, в джинсах и свободной синей рубашке. Небритый. Встрепанный. Но эта небрежность только прибавила ему шарма. Он сообщил Линн, что продежурит пару часов. Надо обсудить со мной предстоящую неделю. Как всегда, Линн не спешила уйти. Догадалась, что между нами происходит? Это было нетрудно. Я едва сдерживалась, чтобы не выставить ее за дверь. Только боязнь навредить нам обоим останавливала меня. Наконец ее каблуки простучали по тротуару. Камерон закрыл за Линн дверь и повернулся ко мне. — Надя... — выговорил он. Я шагнула к нему. Весь день я готовилась к этой минуте. Он потянулся ко мне. Я стиснула кулак. Сделав быстрый шаг вперед, я посмотрела на него в упор и изо всех сил врезала ему по морде. Глава 10 Он вскинул руки. Чтобы защищаться или напасть? Я стояла, вызывающе вскинув подбородок. Но он опустил руки и попятился. — Какого дьявола? — негромко, но холодно спросил он. Глаза стали ледяными. Красивое лицо отяжелело, поглупело, стало злым. Из ноздри, рассеченной кольцом, струилась кровь, на которую я смотрела с удовольствием. — Я знаю, инспектор Стадлер. — Что? — Все. — О чем ты? — Это тебя возбуждало? — Что? Что? — повторил он, вытер кровь с носа и уставился на испачканные пальцы. — Да, теперь вижу. Ты заводился, трахая женщину, которая скоро умрет. — Истеричка, — презрительно выплюнул он. Я ткнула его в грудь пальцем: — Дженнифер Хинтлшем — это имя тебе что-нибудь говорит? Он изменился в лице, постепенно он начал понимать, что происходит. — Надя... — произнес он, шагнул ко мне и поднял руку, словно боязливо пытаясь погладить дикого зверя. — Надя, пожалуйста... — Не двигайся, ты... — По-настоящему жестко обругать его мне не удалось. — О чем ты думал? Как ты мог? Ты считал, что я уже мертва? Он нахмурился. — Я же объяснял: к таким угрозам надо относиться серьезно, — бесстрастно ответил он. — Проклятый лицемер! — Я хлестнула его по щеке. Мне хотелось избить его, изувечить, стереть в порошок. — Не могу поверить, — призналась я, — не верю, что сошлась с тобой. — Я смерила его презрительным взглядом. — С женатым человеком, которого возбуждает только секс с теми, кого он якобы защищает. — Мы вправду защищаем тебя. Неожиданно я разразилась слезами. — Надя... — начал он мягко, но торжествующе, — дорогая, прости. Надо было сказать тебе сразу... Он коснулся моей руки, я свирепо отдернула ее. — Отвали! — выкрикнула я сквозь слезы. — Я плачу не из-за тебя. Мне страшно, понимаешь? Так страшно, словно в груди у меня дыра! — Надя... — Заткнись. — Я выхватила из кармана платок и высморкалась. Взглянула на часы. — Линн вернется через час. Нам надо поговорить. Только сначала умоюсь. — Подожди... Обещаю, я тебя и пальцем не коснусь, но давай просто все забудем, ладно? Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь... — Он умолк, глядя на меня подобострастно и виновато. Теперь он боялся меня. * * * В ванной я умылась, вымыла руки и почистила зубы. Во рту сохранялся стойкий и мерзкий привкус. Посмотрела на себя в зеркало. Я ничуть не изменилась. Разве так бывает? Я улыбнулась, и отражение радостно улыбнулось мне. Гнев иссяк. Я была холодна, спокойна и страшна в своей ненависти. Камерон сник. Мы сели за стол друг напротив друга, как чужие. Мне не верилось, что всего два дня назад он прижимал меня к себе, как самое дорогое, бережно снимал с меня одежду. От этих воспоминаний меня передернуло. — Как ты узнала? — спросил он. — Северный Лондон тесен, — ответила я. — Особенно престижные кварталы. Я познакомилась с одной няней. С Линой. — Он промолчал, но кивнул, узнав имя. — Она рассказала про письма. И про вас. Вы уверены, что письма от того же человека? Он отвел глаза: — Да. — Он писал той женщине такие же письма, как мне, а потом убил ее. — Да. — И вы не охраняли ее? — Охраняли. Но положение осложнилось... — А он все-таки пробрался в дом и прикончил ее? — В тот момент нас не было рядом. — Почему? Вы не принимали угрозы всерьез? — Наоборот, — возмутился он. — Мы знали, что он не шутит, ведь... — Он оборвал себя. — Продолжай. — Не важно. — И все-таки? — Надя, пойми: мы делаем все возможное, чтобы защитить тебя. — Тогда договаривай. — Мы понимали, что письма миссис Хинтлшем — это очень серьезно, — пробормотал он так тихо, что мне пришлось напрячь слух. — Почему? — Он заглянул мне в глаза, и я все поняла. От ужаса у меня перехватило дыхание. Я широко раскрыла глаза. Голос враз осип. — Она была не первой? Камерон кивнул. — Кто еще? — Молодая женщина, Зоя Аратюнян. Она жила в Холлоуэе. — Когда? — Пять недель назад. — Как? Камерон покачал головой: — Прошу тебя, Надя, не спрашивай. Мы не спускаем с тебя глаз. Доверься нам. Я саркастически рассмеялась. — Я понимаю, каково тебе сейчас, Надя. Я обхватила голову ладонями: — Нет, ничего ты не понимаешь. Я сама не понимаю, тебе-то откуда знать? — Что же будет дальше? Я вскинула голову и впилась в него взглядом. Он хотел знать, не проболтаюсь ли я. Детский сад. Жестокое дитя. — Я выживу. — Конечно, конечно, — слишком поспешно и слащаво заверил он. Как врач у постели умирающего пациента. — Думаешь, я погибну? — Ну что ты! Ни в коем случае. — Сумасшедший, — выпалила я. Страх подкатил к горлу, как желчь. Кровь зашумела в ушах. — Убийца. В дверь позвонили. Застенчивая, улыбчивая, лживая Линн. Камерон сразу понизил голос: — Прошу, о нас — никому. — Отцепись. Я думаю. Глава 11 Как ни странно, приходу Линн я почти обрадовалась. Она попыталась расспросить Камерона о планах на следующую неделю, но он отвечал отрывисто и не сводил глаз с меня. И поглаживал себя по щеке, словно пытаясь определить, не осталось ли на ней отпечатков моих пальцев. Потом пробормотал, что ему пора. — Завтра поговорим, — заявила я. — О чем? — сразу струсил он. — О планах. Он пожал плечами и ушел. А я осталась наедине с Линн и растерялась. Как вести себя дальше, я еще не придумала. — Хотите выпить? — спросила я. Обычно я не пью, но сейчас мне бы не помешало. — Чаю, если можно. Я засуетилась, поставила чайник. В последние дни я только и делала, что поила ее чаем, как бабушка. Для себя я разыскала в глубине шкафа бутылку виски, купленную кем-то в аэропорту мне в подарок. Плеснув немного виски в стакан, я доверху долила его холодной водой из-под крана. Мы с Линн вышли в сад. Уже вечерело, но жара не унималась. — Ну, будем здоровы. — Я легонько стукнула стаканом о кружку Линн и глотнула виски. Оно обожгло мне горло, скатилось прямиком куда-то в глубь живота. Сад, конечно, безобразно запущен, зато похож на убежище, хотя сюда и доносятся шум транспорта и музыка из соседнего дома. Мы забрели в угол, где разросся какой-то куст. Он был весь покрыт метелками лиловых цветов. Над ними вились белые и бурые бабочки — как обрывки бумаги, подхваченные ветром. — Люблю постоять здесь вечером, — сказала я, Линн кивнула. — Летом, разумеется. И не в дождь. Люблю смотреть на цветы и думать, как они называются. А вы знаете? — Линн покачала головой. — Жаль. — Я сделала еще глоток. Ну, пора. — Я должна извиниться перед вами, — продолжала я как раз в ту минуту, когда она поднесла кружку к губам, проверяя, не остыл ли чай. Линн озадаченно подняла брови: — За что? — Вчера я спрашивала, не слишком ли много шуму из ничего, — я имею в виду всю эту охрану и так далее. Мне хотелось узнать, зачем это вам. Теперь я знаю. Линн замерла, не донеся кружку до рта. Я продолжала: — Знаете, все получилось даже забавно. Вчера на детском празднике я разговорилась с одной из нянь. И случайно кое-что узнала. Эта няня служила у некоей Дженнифер Хинтлшем. — Надо отдать Линн должное: она ничем себя не выдала. Просто не смотрела мне в глаза. — Вы слышали о ней? Линн ответила не сразу. — Да, — наконец тихо сказала она. У меня вдруг мелькнула мысль, точнее, ощущение. Мне вспомнилось, как я где-нибудь бывала с Максом и вдруг понимала, что сюда же он приходил раньше с другими девушками. И как я себя ни успокаивала, мне сразу становилось тошно и противно. — Значит, и с ней так было? С Дженнифер? С ней вы тоже стояли в саду и пили чай? Линн затравленно отвела взгляд. Бежать ей было некуда. Ей приказано следить за мной. — Простите, — пробормотала она. — Надо было все рассказать вам сразу, но, понимаете, приказ... Мы не хотели травмировать вас... — А Дженнифер знала, что она не первая? — Нет. У меня отвисла челюсть. От ужаса перехватило горло. — Так вы ей тоже врали! — прохрипела я. — Все было не так, — возразила Линн, не глядя мне в глаза. — Решение было принято с самого начала. Чтобы не пугать вас понапрасну. — И Дженнифер? — Да. — Если я правильно поняла вас, она не знала, что человек, который шлет ей письма, уже кого-то убил? Линн не ответила. — И решения за нее принимали другие? — Нет, не так, — поправила Линн. — Что «не так»? — Я тут ни при чем, — заявила Линн, — но я знаю, что все хотели как лучше. Они думали, что спасут ее. — Но тактика защиты Дженнифер и Зои не сработала. — Я глотнула виски и закашлялась. К спиртному я не привыкла. Мне стало страшно. — Простите за неприятный разговор, Линн, но мне тяжелее, чем вам. Речь идет о моей жизни. Это меня грозят убить. Она шагнула ближе: — Вы не умрете. Я отпрянула. Не хочу, чтобы эти люди прикасались ко мне. Их жалость мне не нужна. — Объясните еще одно, Линн. Вы уже несколько дней торчите у меня. Сидите в доме, пьете чай, не отказываетесь перекусить. Я рассказываю вам, как я живу. Вы видели меня босиком, на диване, полураздетой. Понимали, что я верю и доверяю вам. И о чем же вы все время думали? Линн молчала. Я ждала ответа и потягивала виски. — По-вашему, я дура? Все вокруг знают мою подноготную, а я — почти ничего. Интересно, как бы вы почувствовали себя на моем месте? — Не знаю. Я отхлебнула еще глоток. Спиртное начинало действовать. Чтобы напиться, мне нужно немного. И неудивительно: тело у меня сильное, а голова слабая. Мне становилось все труднее сдерживать ярость, которая пульсировала где-то в глубине. Алкоголь распространился по всему организму, краски стали мягкими, размытыми, лучи заходящего солнца приятно согревали. — Вы охраняли и первую? — Зоя? Нет. Я видела ее только однажды. Незадолго до... — А Дженнифер? — Я постоянно была при ней. — Какие они были? Похожие на меня? Линн допила чай. — Простите. Мне жаль, что вас держат в неведении. Но разглашать такие подробности нам запрещено. К сожалению. — Вы что, не понимаете? — Я повысила голос. — Этих женщин я никогда не видела. Я не знаю даже, как они выглядели. Но у нас есть кое-что общее. Я хочу знать про них все. Это мне поможет. Линн замкнулась в себе. Стала похожа на бюрократа-чиновника. — Обратитесь к инспектору Линксу. А я не имею права раскрывать тайну следствия. — На ее лице опять отразилось человеческое участие. — Послушайте, Надя, это вопрос не ко мне. Документы по делу я даже не видела. Я здесь сбоку припека, как и вы. — Я-то нет, — возразила я, — а жаль. Я в самом эпицентре. Значит, вы просто хотели, чтобы я доверяла вам и считала, что скоро все образуется? «Будь она проклята, — думала я. — Чтоб им всем провалиться!» Мы вошли в дом, не глядя друг на друга. Линн сделала сандвичи с остатками ветчины, мы сели перед телевизором. На экран я не смотрела. Сначала я с досадой вспоминала недавние события, разговоры с Линн, Линксом, Камероном. Припомнила, как лежала в постели с Камероном, как он смотрел на меня. Наверное, это особое удовольствие — заниматься любовью с женщиной, которая скоро умрет, но еще не знает об этом. Единственный соперник — убийца! Да, удачный сценарий для экстремального секса. Чем дольше я об этом думала, тем сильнее меня тошнило: казалось, крысы обглодали мне грудь и между ногами. Раньше я никогда и ничего не боялась. Я не из пугливых. Я легко влюблялась, быстро вскипала и так же быстро отходила, волновалась, радовалась. Кричала, плакала, хохотала. Все эмоции у меня почти на поверхности, их легко вызвать наружу. А страх спрятан на дне. Сейчас мне страшно, но страх не заглушает другие чувства так, как ярость или похоть. Это все равно что перейти из света в тень: зябкая прохлада, призрачный свет. Иной мир. Я не знала, к кому обратиться. Подумала о родителях, но тут же отвергла эту мысль. Они уже пожилые, нервные люди. Встревожатся, не дослушав меня до конца. Зак — милый унылый Зак. Или Дженет. Кто из моих знакомых силен духом, спокоен и надежен как скала? Кто выслушает меня? Кто меня спасет? Неожиданно мои мысли перескочили на погибших женщин. Я знала только их имена, да еще то, что у Дженнифер Хинтлшем трое детей. Младший сын — вылитый херувим с воинственным личиком. Две женщины. Зоя и Дженни. Какие они, что с ними было? Наверное, тоже лежали без сна в темноте, как я сейчас, охваченные тем же леденящим ужасом. И были так же одиноки. Их уже не две, а три — три женщины и один безумец. Зоя, Дженни и Надя. Надя — это я. Но почему? Я думала и прислушивалась к ночным звукам. Почему они и почему я? Именно я? Свернувшись под одеялом, глотая слезы, я поняла, что должна выйти из состояния слепого и бесполезного ужаса, когда бешено колотится сердце. Нельзя прятаться и ждать, что кто-нибудь придет и спасет меня от этого кошмара. Рыдать под одеялом бессмысленно. Во мне включился некий механизм готовности к действиям. Я уснула уже под утро, а когда проснулась, утомленная тревожными снами, смелее или решительнее не стала. Но паника отступила. В десять я попросила Линн выйти: мне надо позвонить. Она ответила, что подождет в машине, а я заперла за ней дверь и позвонила Камерону на работу. — Я в отчаянии, — признался он, едва взяв трубку. — Вот и хорошо. Я тоже. — Ты считаешь, что я предал тебя. И мне тяжело. — И правильно. Но ты можешь мне помочь. — Всем, чем могу. — Я хочу посмотреть материалы по этому делу. Обо мне и остальных. — Это невозможно. Материалы дела мы никому не показываем. — Знаю. Но я хочу их видеть. — Даже не проси. — Выслушай меня, Камерон. По-моему, ты вел себя отвратительно. Как извращенец. Ты упивался сексом с потенциальной жертвой. Впрочем, мне тоже понравилось, я уже совершеннолетняя и так далее. Мстить мне не интересно. Я просто хочу кое-что прояснить. Если ты не принесешь мне дело, я съезжу к Линксу, расскажу о нашей связи, может, поплачусь немного, объясню, что ты воспользовался моей слабостью... — Нет! — А еще позвоню твоей жене и обо всем расскажу. — Нет, это же... — Он закашлялся. — Умоляю, только ничего не говори Саре! У нее депрессия, она не выдержит. — А мне плевать, — отрезала я. — Пусть мучается. Или принеси мне документы. — Ты этого не сделаешь, — задушенно просипел он. — Ты не такая. — Слушай дальше. Где-то в городе есть человек, который уже убил двух женщин и хочет убить меня. Поэтому мне нет дела до твоей карьеры и чувств твоей жены. Хочешь проверить — попробуй. А мне завтра же утром нужны материалы всех трех дел и время, чтобы изучить их. Потом можешь увезти обратно. — Но я не могу! — Тебе решать. — Ладно, попробую. — Только привези все. — Сделаю что смогу. — Уж постарайся. Подумай о своей карьере. И о жене. Я думала, что расплачусь или буду сгорать от стыда, положив трубку, но я только переглянулась со своим отражением в зеркале над камином. Хоть одно дружелюбное лицо. Глава 12 Я убрала хлам с большого стола в гостиной, но места все равно не хватило. Камерон отделался от Линн и в три приема перетащил груз в дом. Два раздутых пакета и две коробки. Три папки — красная, синяя и бежевая. Папки на столе не поместились. Камерон тяжело отдувался, побледнел и взмок. Кожа у него на лице стала сероватой. — Это все? — насмешливо осведомилась я, когда к моим ногам легла последняя папка. — Нет. — Я же сказала: привези все. — Мне понадобился бы фургон, — возразил он. — Часть документов нельзя выносить из кабинета, к другим у меня нет доступа. И вообще не знаю, зачем они тебе. Ты все равно не разберешься. — Он сел на неудобный венский стул. — У тебя два часа. Но если ты кому-нибудь проболтаешься, я лишусь работы. — Подожди, — отмахнулась я. — В каком порядке смотреть? — Только ничего не перепутай, — попросил он. — В серых папках — показания, в синих — наши отчеты и протоколы. В красных — заключения экспертов и материалы с места преступления. Все в беспорядке. Кстати, папки подписаны. — А где фотографии? — В альбомах. Они перед тобой. Я посмотрела, куда он указывал. Странно: полицейские хранят фотографии с места преступления в альбомах, в которые обычные люди вклеивают семейные снимки. Меня пробрал озноб. Кому это могло прийти в голову? — Найди. Хочу посмотреть, какими они были. Камерон подошел к столу и начал листать бумаги в папках, чертыхаясь вполголоса. — Вот, — показал он, — и вот. Я потянулась к папке, Камерон взял меня за руку. — Прости... — начал он. Я высвободилась. Времени было мало. — Уматывай, — велела я. — Иди в сад. Когда закончу — позову. — А если не уйду? — устало спросил он. — Позвонишь моей жене? — При тебе я не могу сосредоточиться. — Надя, тебе будет тяжело. — Я сказала: выйди! Медленно и нехотя он покинул комнату. Я помедлила над первой папкой, осторожно коснулась ее, словно боясь, что меня ударит током. Мне предстояло увидеть то, что невозможно забыть. Все вокруг станет другим. Я сама изменюсь. Наконец я открыла папку. И увидела ее. Снимок был приклеен к листу бумаги. Зоя Аратюнян. Родилась 11 февраля 1976 года. Я долго рассматривала фотографию. Наверное, ее сделали в отпуске. Зоя сидела на невысоком парапете, на фоне ярко-синего неба. Она щурилась от солнца, держала в руке темные очки и смеялась, что-то пытаясь сказать фотографу. Она была в зеленой майке и просторных черных шортах. Белокурые волосы свисали до плеч. Хорошенькая? Пожалуй. По снимку точно не определишь. Веселая — это точно. Такие фотографии обычно пришпиливают к пробковой доске в кухне, рядом со списком покупок и телефоном вызова такси. В той же папке нашлись отпечатанные на машинке листы. Именно то, что я искала. Парни, подруги, работодатели, ссылки, контактные телефоны, адреса. У меня наготове лежал блокнот. Я быстро переписала несколько имен и номеров, то и дело оглядываясь и убеждаясь, что Камерон не следит за мной в окно. Перерыла всю папку. Нашла еще один снимок — черно-белый, как для документа. Да, прелесть. Худенькая, с милым округлым личиком. Совсем юная на вид. Серьезная, но где-то в глазах мерцает смешинка — наверное, пока ее фотографировали, она изо всех сил старалась сдержать улыбку. Интересно, какой у нее был голос? Фамилия иностранная, но родилась Зоя неподалеку от Шеффилда. Я закрыла папку и отложила в сторону. Теперь вторая. Дженнифер Шарлотта Хинтлшем, год рождения 1961, внешне ничем не напоминала Зою. Снимок был студийный. Наверное, стоял на туалетном столике в серебряной рамке. Дженнифер выглядела эффектнее, чем Зоя. Не красавица, но из тех женщин, вслед которым оборачиваются. Огромные темные глаза, высокие скулы на длинном узком лице. В ней было что-то старомодное, ее сняли в свитере под горлышко, с жемчужным ожерельем. Темно-каштановые волосы блестели. Эта женщина напомнила мне забытых английских кинозвезд пятидесятых годов, которые уже через десятилетие оказались не у дел. Зоя была моложе меня, Дженнифер Хинтлшем — намного старше. Но не старее. Когда я встаю после бессонной ночи, старее меня выглядят разве что мумии двухтысячелетней давности. Дженни просто была взрослой. Наверное, с Зоей мы бы поладили. С Дженнифер — вряд ли. Я пролистала бумаги. Муж и трое детей, имена и даты. Черт! Я переписала кое-что. Мне в голову вдруг пришла мысль. Я заглянула в ту же коробку, откуда Камерон достал обе папки, и нашла еще одну — с моей фамилией на обложке. Я открыла ее и увидела собственную фотографию. Надя Элизабет Блейк, 1971 года рождения. Меня передернуло. Через несколько недель эта папка переполнится, в полиции заведут новую. Я взглянула на часы. Что же дальше? Какой в этом смысл? Утолить любопытство? Когда мне было одиннадцать лет, я ходила в местный бассейн с пятиметровой вышкой. Однажды я забралась на нее, ни о чем не задумываясь, встала на самый край пружинящей доски и прыгнула. То же самое я сделала и теперь. Я придвинула к себе первый альбом в ярко-красной пластиковой обложке. В таком ожидаешь увидеть снимки девчушек, задувающих свечи на торте, и загорелых людей, играющих в мяч на пляже. Я открыла альбом и машинально перелистала. И ничего не поняла. Вернулась в начало. Да, это снимки с места убийства Зои Аратюнян. Ее квартира. А вот и она. Она лежала лицом вниз на ковре. Одетая, в трусиках и тенниске. Мертвой она не выглядела. Как будто просто уснула. Ее шея была туго перетянута какой-то лентой или галстуком, фотограф снял ее в нескольких ракурсах. А я все смотрела на трусики и тенниску. Тем утром она одевалась, даже не подозревая, что снимать одежду ей уже не придется. Дурацкая, но привязчивая мысль. Я отмахнулась от нее и взяла второй альбом. Место смерти Дженнифер Хинтлшем, ее дом. Я принялась листать страницы, как в предыдущем, и вдруг замерла. Снимки были совсем другими. Одна фотография ошеломила меня: выпученные глаза, проволока на шее, разодранная или разрезанная одежда, раскинутые ноги, что-то вроде железного прута, втиснутого внутрь, — рассматривать я не стала. Я отшвырнула альбом, он отлетел к раковине. Я добежала до нее как раз вовремя: меня уже начало выворачивать. Желудок в муках опустошался. Я не сразу заметила, что в раковине полно грязной посуды. Теперь она стала еще грязнее. Я умылась холодной водой и впервые в жизни вымыла посуду с омерзением, а ведь в колледже мне пришлось жить в одной квартире с подругой и двумя парнями. Возня с посудой меня слегка успокоила. Я сумела вернуться к столу и захлопнуть альбом, не заглядывая в него. Мое время истекало. Смотреть все подряд было некогда. Я перерыла папки, быстро просматривая их содержимое. Увидела план квартиры Зои и дома Дженнифер. Пробежала глазами показания свидетелей. Показания были длинными, путаными и почти бессмысленными. Парень Зои, Фред, что-то бормотал о том, как она боялась, а он пытался успокоить ее. Подруга Луиза была в шоке. Когда Зою задушили, Луиза ждала ее под окном в машине. Показания свидетелей по делу об убийстве Дженнифер заняли десять пухлых папок. Я только успела убедиться, что свидетелями были преимущественно те, кто работал в доме. Очевидно, у Хинтлшемов имелась многочисленная прислуга. Чуть подробнее я просмотрела заключения патологоанатомов. С Зоей все было довольно просто: смерть наступила от удушения поясом ее халата. Небольшие ушибы — следы борьбы с душителем. Мазки из вагины и ануса указывали, что в сексуальный контакт убийца с ней не вступал. Заключение о причинах смерти Дженнифер было гораздо длиннее. Я заметила только некоторые детали: удушение тонкой проволокой, оставившей глубокий рубец на шее, резаные и колотые раны, кровоподтеки, лужицы крови, засохшие мазки и струйки, разрыв промежности, следы урины. Она обмочилась. Целая папка была посвящена анализу писем. К ней прилагались копии всех писем, присланных Зое и Дженнифер, и я прочла их с ужасом и чувством вины, словно чужую любовную переписку. И вправду, любовную: в письмах обещали и клялись. Я увидела изображение изувеченной Зои из детского альбома. Как ни странно, только этот примитивный рисунок заставил меня расплакаться. Он недвусмысленно указывал на то, что один человек твердо решил уничтожить другого. Я полистала многостраничный анализ документов. В нем кто-то пытался увязать письма со знакомыми Зои: с ее парнем Фредом, бывшим парнем, риэлтором, потенциальным покупателем квартиры. Но резаные раны на рисунке (в отчете они сравнивались с такими же ранами на теле Дженнифер Хинтлшем) указывали, что убийца — левша. А все подозреваемые были правшами. В отчетах с места преступления упоминались пробы пыли, волокон, волос и многого другого. Технические подробности я пропускала, не понимая в них ни слова. Но сообразила, что анализ проб почти ничего не дал. Итоговый отчет занимал всего одну страницу и был подписан Линксом, Камероном и прочими. В нем напрямик говорилось, что никакой связи между двумя убийствами не установлено. На одежде Зои, на ковре, постели и других вещах были найдены волосы недавних обитателей квартиры — а именно ее парня Фреда и самой Зои. Анализ волос и тканей из дома Дженнифер Хинтлшем был более подробным. В доме появлялось столько людей, что пробы пришлось брать несколько раз. Но два убийства связывали только медальон Дженнифер, найденный в квартире Зои, и снимок Зои, обнаруженный в доме Дженнифер. Ничего утешительного. Я пролистала и служебные записки, подготовленные на разных стадиях следствия, в том числе протокол допроса под грифом «Строго секретно». Из него я узнала, что Дженнифер Хинтлшем перестали охранять потому, что ее мужу Клайву предъявили обвинение в убийстве Зои Аратюнян. Я выругалась. Я уже собиралась позвать Камерона, когда наткнулась на еще одну ничем не примечательную папку. Графики дежурств, собрания, отпуска. Мое внимание привлекла приписка к копии какого-то отчета. Отчет был подготовлен Линксом для доктора Майкла Гриффена, а подписан Стадлером, Грейс Шиллинг, Линн и еще десятком незнакомых фамилий. По-видимому, вначале составители отчета отвечали на жалобы доктора Гриффена, что оба места преступления, особенно в квартире Зои Аратюнян, серьезно пострадали по вине первых полицейских, прибывших по вызову: «Мы предпримем все меры, чтобы в дальнейшем доступ к местам преступлений был надежно и незамедлительно закрыт. Мы отдаем себе отчет, что из-за трудностей охраны это дело может быть раскрыто только с помощью экспертов. Постараемся оказать вам всемерное содействие». Я позвала Камерона, и он тут же влетел в комнату. Подглядывал в окно? Да какая разница! — Смотри, — я протянула ему отчет. — «В дальнейшем»? Вы что, настолько не верите в себя? Он отложил папку. — Ты просила привезти тебе все материалы дела, — отозвался он. — Мы готовы к любому исходу. — А с моей точки зрения это выглядит иначе, — возразила я. — Речь идет о будущем месте смерти. Моей смерти. — Ты видела их? — Это ужасно. Хорошо, что теперь я все знаю. Камерон начал собирать папки, складывать их в коробки и распихивать по пакетам. — Все мы разные, — произнесла я. Он замер: — Что? — Я думала, мы принадлежим к одному типу. Да, по фотографиям трудно судить, но все-таки ясно, что мы совершенно разные. Зоя была моложе и гораздо симпатичнее меня. Работала по-настоящему. Дженнифер выглядела как принцесса. До меня она бы не снизошла. — Может быть, — грустно согласился Камерон, и я ощутила укол ревности и зависти. Он видел ее, разговаривал с ней. Знал, как звучал ее голос. Помнил характерные жесты, которые не опишешь в протоколе. — Все вы маленькие, — добавил он. — Что? — Невысокие ростом и худенькие, — пояснил он. — И живете в Северном Лондоне. — Все ясно, — подытожила я. — За шесть недель погибли две женщины, а ты знаешь только, что убийца избегал рослых культуристок и не мотался по всей стране. Камерон закончил складывать папки. — Мне пора, — сказал он. — Скоро подъедет Линн. — Камерон... — Что? — Я ничего не скажу твоей жене, Линксу и остальным. — Вот и хорошо. — Но могла бы. — Так я и думал. Теперь мы немного стеснялись друг друга. Мне было неудобно разговаривать с человеком, который видел меня голой, он стал мне противен. А еще меня смущало желание броситься в спальню, разрыдаться и долго лежать в постели, думая о смерти. — Надя... — Да? — Прости за все. Все было так... — Он умолк, потер щеку ладонью, резко обернулся, словно боясь, что Линн уже пришла. — У меня есть еще кое-что. — Что? — По тону я поняла, что новости не из приятных. Он вынул из внутреннего кармана два сложенных вместе листка бумаги. Развернул их и распластал на столе. — Мы перехватили их за последние несколько дней. — Как? — Одно прислали по почте. Второе бросили прямо в почтовый ящик. Я уставилась на письма. — Это пришло первым. — Камерон указал на листок, лежащий слева. «Дорогая Надя, я хочу затрахать тебя до смерти. Подумай об этом». Я ахнула. — А это — два дня назад. «Дорогая Надя, не знаю, что болтают тебе полицейские. Им не остановить меня. И они это понимают. Через несколько дней, через неделю или две ты умрешь». — Я же обещал быть честным с тобой, — сказал Камерон. — Знаешь, а я так радовалась, что письма больше не приходят. Думала, что он выбрал другую жертву. — Прости. — Он снова оглянулся. — Надо перетаскать папки в машину, и поскорее. Мне очень жаль. — Я умру, да? — спросила я. — Скажи правду. Он уже подхватил коробку. — Нет, что ты, — отозвался он, шагая к двери. — С тобой все будет в порядке. Глава 13 — Я на Кэмденский рынок, — сообщила я. — Ухожу прямо сейчас. Линн растерялась. Наступила суббота, едва минуло девять утра, а Линн, наверное, уже привыкла, что я валяюсь в постели до полудня. Последние два дня стали для меня кошмаром. Закрывая глаза, я снова видела фотографии. Спящая вечным сном Зоя, изуродованная Дженни. Я стояла перед Линн, уже умытая, одетая и непривычно приветливая, и собиралась уходить. — Там же толкучка, — с сомнением отозвалась она. — В самый раз. Толпа, музыка, дешевая одежда и украшения. Хочу накупить безделушек. А вы можете остаться дома. — Конечно, я с вами. — Приказ? Бедняжка Линн! Приходится ходить за мной по пятам, не грубить, ловко лгать. Наверное, скучаете по нормальной жизни. — У меня все хорошо. — Обручального кольца у вас нет. А парень? — Есть. — Она снова покраснела, родинка ярко вспыхнула. — Наверное, ждете не дождетесь, когда все кончится. Не важно как... Идем. Всего-то пять минут пешком. * * * Линн оказалась права насчет толкучки. Было жарко, небо выцвело, стало грязновато-голубым, Кэмденский рынок заполонили толпы народу. Линн явилась на дежурство в шерстяных брюках и высоких ботинках. На солнце она взмокла, волосы растрепались. Наверное, парится, со злорадством думала я. Я же нарядилась в лимонно-желтое платье без рукавов и сандалии, волосы собрала в хвост на макушке. И чувствовала себя свежей и легкой. Мы пробирались сквозь толпу, от тротуаров веяло жаром. Я вертела головой в приливе эйфории — давно я не видела столько людей сразу. Панки, байкеры, девушки в ярких платьях и пестрых юбках, мужчины с рябыми лицами и бегающими глазами, шныряющие всюду подростки — с той неловкостью в движениях, которая, слава Богу, теряется с возрастом. Я принюхивалась и улавливала запахи пачулей, травки, курений, ароматических свечей и самого обычного пота. На углу, где торговали свежевыжатыми соками, я заказала нам обеим сок из манго и апельсинов и крендельки. Потом купила двадцать тоненьких серебряных браслетов за пять фунтов, надела их на запястье, и они весело зазвенели. Купила воздушный шелковый шарф, пару крошечных сережек, несколько ярких заколок для волос. И все это сразу надела на себя, чтобы руки остались свободными. А потом, пока Линн разглядывала деревянные фигурки, я улизнула. Это было очень просто. Я сбежала по лестнице к каналу и промчалась по узкой дорожке до одной из соседних улиц. Улицу запрудила толпа, в которую я ловко ввинтилась. Я растворилась в ней. Если Линн бросится вдогонку, ей меня не разглядеть. Никто меня не найдет. Даже он, со взглядом-рентгеном. Я сама себе хозяйка. Меня захватило ощущение свободы, я словно стряхнула с себя все, что налипло за последние несколько недель; страх, страсть и раздражение улетучились. Так хорошо мне уже давно не было. Я знала, куда иду. Весь путь я продумала вчера ночью. Действовать надо быстро, пока никто не успел опомниться. * * * Звонить пришлось несколько раз. Может, он ушел? Но шторы задернуты. Наконец за дверью послышались шаги и приглушенная брань. Я не ожидала, что мне откроет такой рослый и молодой красавец. Светлые волосы падали ему на лоб, на загорелом лице блестели светлые глаза. Он был в одних джинсах, смотрел сонно. — Что вам? — Тон был не слишком дружелюбным. — Вы Фред? — Я попыталась улыбнуться. — Да. Мы знакомы? — Он лениво и уверенно расплылся в улыбке. Я представила рядом с ним Зою с запрокинутым радостным личиком. — Простите, что разбудила, но у меня срочное дело. Можно войти? Он вскинул брови: — А вы кто? — Меня зовут Надя Блейк. Я пришла потому, что мне угрожает тот же человек, который убил Зою. Я думала, он просто удивится, но он пошатнулся, как от удара. Чуть не упал. — Что? — выговорил он. — Можно войти? Он отступил, впуская меня. Смотрел растерянно. Я прошла мимо, он провел меня наверх, в тесную гостиную. — Кстати, мои соболезнования, — начала я. Он впился в меня взглядом: — Откуда вы про меня узнали? — Видела в списке свидетелей. Он взъерошил пятерней волосы и потер глаза. — Хотите кофе? — С удовольствием. Он вышел, а я огляделась. Я думала, что увижу фотографию Зои, какое-нибудь напоминание о ней, но ошиблась. На полу валялись журналы: садоводство, путеводитель по лондонским клубам, телепрограмма. На полках лежали камни-голыши, из которых я выбрала мраморный, размером с утиное яйцо, и взвесила его на ладони. Потом осторожно положила обратно, взяла со спинки стула коричневую фетровую шляпу, надела ее на указательный палец. Мне хотелось узнать что-нибудь о Зое, но, похоже, здесь она не бывала. Я сняла с полки резную деревянную утку. Вошел Фред, и я поспешно поставила фигурку на место. — Что это вы делаете? — подозрительно спросил он. — Просто смотрю. Извините. — Вот ваш кофе. — Спасибо. — Я не предупредила, что не люблю кофе с молоком. Фред сел на диван, который попал в эту комнату явно со свалки, и указал мне на стул. Свою кружку он держал обеими руками. И молчал. — Жаль, что ее уже нет, — не зная, с чего начать, пробормотала я. — Да. — Он пожал плечами и отвернулся. А чего я ждала? Почему-то мне казалось, что мы связаны незримыми узами: он знал Зою и по этой причине был мне ближе любой подруги. — Какая она была? — Какая? — Он нахмурился. — Веселая, симпатичная, ну и все такое. Чего вы от меня хотите? — Понимаю, это звучит глупо, но я просто хочу узнать о ней: про ее любимые цвета, одежду, сны, как она реагировала на те письма, словом, все... — Мне не хватило дыхания. Он поморщился — чуть ли не с отвращением. — Ничем не могу помочь. — Вы любили ее? — выпалила я. Он вытаращил глаза так, словно услышал непристойность. — Мы встречались. Встречались. У меня упало сердце. Он даже не знал ее и не хотел знать. «Встречались» — вот и вся эпитафия. — И вы не спрашивали, каково ей? Когда ей начали угрожать? А что было потом, когда ее убили? Фред дотянулся до пачки сигарет и спичек, лежащих на низком столике у дивана. — Нет. — Он закурил. — Я видела только старые фотографии Зои. У вас нет последних? — Нет. — Ни одной? — Не люблю фотографии. — А ее вещи? Неужели вы ничего не сохранили? — Зачем? — Его лицо стало непроницаемым. — Простите, наверное, я выгляжу по-дурацки. Просто эти две женщины мне близки. — Две женщины? Вы о чем? — Кроме Зои была убита Дженнифер Хинтлшем. — Что?! — Он вскочил. Поставил кружку на стол, расплескав кофе. — Какого черта? — Так я и думала. Полицейские скрыли от всех. Я сама узнала случайно. Эта женщина получала такие же письма. Ее убили через несколько недель после Зои. — Но... но... — Фред не знал, что сказать. Потом уставился на меня в упор. — Эта вторая... — Дженнифер. — Ее убил тот же человек? — Да. Фред присвистнул. — Вот дерьмо... — пробормотал он. — Да, — согласилась я. Тревожно зазвонил телефон, мы оба вздрогнули. Фред схватил трубку и повернулся ко мне спиной. — Да. Ага, уже. — Пауза, и затем: — Подгребай, а потом заедем за Грэмом и Дунканом. — Он положил трубку и посмотрел на меня: — Сейчас ко мне придут. Всего хорошего, Надя. Ничем помочь не могу. Как это? Такого не может быть. Я беспомощно смотрела на него. — Всего хорошего, Надя, — повторил он, почти подталкивая меня к двери. — Будьте осторожны. * * * Я шла понурив голову, наугад двигаясь к станции метро. Бедная Зоя, стучало у меня в висках. Фред оказался человеком, начисто лишенным воображения, самодовольным и бессердечным красавцем. Наверное, на письма с угрозами ему было плевать, как бы он там потом ни распинался в полиции. Я перебрала в памяти все, что услышала от него, — нет, ради этого удирать от Линн не стоило. Мне вдруг стало страшно. Я совсем одна, никто меня не охраняет. Мне показалось, что из толпы за мной кто-то следит. Внезапно мне преградили путь. Мужчина стоял передо мной и смотрел сверху вниз. Темные волосы, бледное лицо, блестящие зубы. Это еще кто? — Привет! Замечтались? Я уставилась на него. — Вы ведь Надя? Хозяйка антикварного компьютера? Наконец-то я вспомнила его и вздохнула с облегчением. Улыбнулась: — Да-да! Простите, я... — Моррис. Моррис Бернсайд. — Ну конечно! Здравствуйте! — Как живете, Надя? Как дела? — Что?.. Все в порядке, — рассеянно отозвалась я. — К сожалению, я спешу... — Тогда не буду задерживать. С вами точно все в порядке? Какая-то вы не такая. — Устала, вот и все. До свидания. — До свидания, Надя. Берегите себя. До встречи. * * * Особняк был великолепен. Я восхищалась им на снимках, но в жизни он оказался еще прекраснее: окруженный садом, с большим крыльцом, с увитыми глицинией белыми стенами. Здесь все дышало довольством и говорило о хорошем вкусе и достатке. Только теперь я узнала, как пахнет богатство. Окна второго этажа. В какой-то из этих комнат погибла Дженнифер. Я пригладила волосы и нервно затеребила лямки дешевого платьица. Потом решительно подошла к двери и позвонила. Мне казалось, откроет сама Дженнифер: я так и видела в дверях ее узкое лицо и блестящие темные волосы. Со мной она будет вежлива, как полагается воспитанным людям, но даст понять, что мне здесь делать нечего. — Да? — Дверь открыла не Дженнифер, а рослая элегантная женщина с гладко зачесанными назад светлыми волосами. В ушах сверкали бриллиантовые сережки. На незнакомке были черные брюки отличного покроя и шелковая блузка абрикосового оттенка. Я успела прочитать протокол допроса Клайва и догадывалась, кто это такая. — Что вы хотели? — Мне надо поговорить с Клайвом Хинтлшемом. Меня зовут Надя Блейк. — А это срочно? — с леденящей душу любезностью спросила незнакомка. — Как вы понимаете, у нас гости. Из глубины дома действительно слышался гул голосов и смех. Субботний полдень, безутешный вдовец Клайв и его любовница устраивают званый обед. Я различила звон бокалов. — Очень срочно. — Тогда входите. В громадном холле эхо отвечало голосам. Значит, вот где она жила, думала я, оглядываясь. Мечтала о прекрасном доме. А теперь здесь хозяйничает другая — видно, что ремонт идет полным ходом. В боковой комнате стремянки и банки с краской. Мебель в холле накрыта чехлами. — Может, подождете здесь? Но я двинулась за ней. Вместе мы вошли в просторную гостиную со свежевыкрашенными светло-серыми стенами и большими застекленными дверями, ведущими в ухоженный сад. На каминной полке — фотография всех троих сыновей в серебряной овальной рамке. Снимка Дженнифер нет и в помине. А если такое случится со мной? Просто исчезну, как кану в воду? В комнате я насчитала человек десять — двенадцать — все стояли стайками, держа в руках бокалы. Может, раньше они дружили с Дженнифер, а теперь пришли познакомиться с новой хозяйкой дома. Она подошла к солидному седоватому мужчине с обрюзгшим лицом. Положила руку ему на плечо и что-то пробормотала на ухо. Он резко обернулся и подошел ко мне. — Что вам? — бесцеремонно осведомился он. — Простите за вторжение. — Глория сказала, у вас ко мне разговор. — Меня зовут Надя Блейк. Мне угрожает тот же человек, который убил Дженнифер. Выражение его лица не изменилось. Он только оглянулся, убеждаясь, что на нас никто не смотрит. — И чего вы хотите от меня? — Вы не понимаете? Вашу жену убили. Теперь угрожают убить меня. — Сожалею, — бесстрастно ответил он. — Я-то здесь при чем? — Я думала, вы расскажете мне про Дженнифер. Он отпил вина и повел меня в угол. — Я уже рассказал полицейским все, что считал нужным. Не понимаю, зачем вы сюда явились. Мы пережили трагедию. Теперь я просто пытаюсь вернуться к жизни. — У вас прекрасно получается, — съязвила я, многозначительно оглядевшись. Он побагровел. — Как вы смеете?! — свирепо выпалил он. — Уходите отсюда, мисс Блейк. Меня захлестнули ярость и унижение, я что-то забормотала, пытаясь оправдаться. И тут заметила мальчика-подростка, одиноко сидящего на подоконнике. Он был худой и бледный, с сальными светлыми волосами, темными кругами под глазами и прыщиками на лбу. От него веяло безысходностью, которую ощущают только нескладные подростки, а еще ужасом и растерянностью ребенка, потерявшего мать. Джош, старший сын Дженни. Он ответил на мой взгляд. Глаза у него были огромные, темные и влажные, как у спаниеля. Прекрасные глаза на некрасивом лице. — Я ухожу, — сказала я. — Извините, что побеспокоила. Просто мне страшно. Мне нужна помощь. Он кивнул. Может, он был и не жесток, но наверняка глуп и самодоволен. Самый обычный человек. Разве что слабый духом и эгоистичный. — Сожалею. — Он равнодушно пожал плечами. — Спасибо. — Я повернулась, стараясь не расплакаться и не замечать, что все смотрят на меня, как на выставленную за дверь попрошайку. В холле малыш на трехколесном велосипеде быстро-быстро подкатился ко мне и затормозил. — А я тебя знаю! Ты клоун! — закричал он. — Лина, к нам пришла тетя клоун! Иди скорее! Глава 14 — Беру все, — решила я. — Яичницу с беконом, тосты, картошку, помидоры, сосиски и грибы. А это что у вас? Женщина за прилавком посмотрела, куда указывает мой палец. — Кровяная колбаса. — И ее тоже. И чай. А вы? Линн побледнела — наверное, при виде горы у меня на тарелке. — Пожалуй, тост, — решила она. — С чаем. Мы вынесли подносы на залитую солнцем веранду кафе на окраине парка. Здесь мы оказались первыми посетителями, поскольку явились к открытию. Я выбрала уютный столик в углу, мы сгрузили на стол тарелки, стаканы и чайники. Первым делом я умяла яичницу, проткнув желток так, что он растекся по тарелке. Линн смотрела на меня с брезгливым неодобрением. — Что, не нравится? — спросила я, вытирая губы бумажной салфеткой. — Обычно так рано я не ем. — Она деликатно отпила чаю и откусила тост. Стояло чудесное утро. Воробьи дрались под столиком за крошки, белки гонялись друг за другом по ветвям вековых деревьев по обе стороны дорожки парка. Я позволила себе на несколько секунд забыть про Линн. Жевала сытный завтрак и запивала его крепким красноватым чаем. — Если хотите, я могу отойти, когда придет ваша подруга, — предложила Линн. — Не трудитесь. Вы ее знаете. — Что? — Линн удивилась. Я медлила, наслаждаясь триумфом. Наверное, во мне умер великий фокусник. — Это Грейс Шиллинг. И я торжествующе откусила помидор-гриль, потом ломтик бекона. — Но... — Линн запнулась. С полным ртом я могла только вопросительно промычать. Стало ясно, что Линн не знает, какой из десятка вопросов задать первым. — Кто... кто назначил встречу? — Я. — А... инспектор Линкс знает? Я пожала плечами: — Наверное, доктор Шиллинг ему сказала. Меня это не волнует. — Но ведь... — А вот и она. Доктор Шиллинг вошла в кафе. К этому времени уже несколько столиков было занято — семьи с детьми, пары с воскресными газетами, — поэтому она заметила нас не сразу. Одета она была, как всегда, элегантно, но чуть небрежно, по-выходному. Синие брюки заканчивались повыше щиколоток, черный свитерок с V-образным вырезом открывал белую шею. Грейс была в темных очках. Наконец высмотрев нас, она подошла, сняла очки, положила их на стол вместе со связкой ключей и, что интересно, пачкой сигарет. Окинула меня взглядом, поморщилась. Потом ее лицо снова приняло невозмутимое выражение, а мне представилось, что меня застали в хлеву, уписывающей за обе щеки свинячью еду. — Хотите позавтракать? — спросила я. — Я не завтракаю. — Обходитесь черным кофе с сигаретой? — Да, больше ни на что не хватает времени. Я перевела взгляд на растерянную и перепуганную Линн. — Принесете доктору Шиллинг кофе? — спросила я. Линн убежала. — Хорошо иметь личного секретаря, — усмехнулась я. — Я не прочь. Вы говорили с Линксом? Она закурила. — Я известила его, что вы просили меня о встрече. — И что? — Он удивился. Я подчистила корочкой остатки желтка на тарелке. — Поговорим откровенно? — предложила я. — Что вы имеете в виду? — Я видела дело, — сообщила я. — Не все, конечно. Оно попало ко мне необычным путем, поэтому распространяться об этом я не буду. Она изумилась. Еще бы! К удивлению собеседников я уже начинала привыкать. Глубоко затянувшись сигаретой, она поерзала на стуле. Ей было не по себе. Боялась, что ситуация выйдет из-под контроля? Хорошо бы. — Зачем же тогда вы меня позвали? — Хочу задать несколько вопросов. Мне известно, что вы с самого начала врали мне. — Она резко вскинула голову, открыла рот, но не издала ни звука. — Не важно. Мне это уже не интересно. Просто я знаю, что стало с Зоей и Дженнифер. Видела отчеты о вскрытии. Никаких иллюзий у меня не осталось. И вас я прошу об одном — быть со мной откровенной. Вернулась Линн с кофе. — Мне уйти? — спросила она. — Извините, Линн, но вас этот разговор не касается, — заявила я. Она вспыхнула и пересела за соседний столик. Я продолжала: — Про всю работу полиции не скажу, не сталкивалась, но в том, что меня не сумеют защитить от убийцы, я ничуть не сомневаюсь. Под вашей защитой уже находились две женщины, и обе погибли. — Надя, я понимаю, каково вам сейчас, — ответила Грейс, — но все не так просто. В случае с мисс Аратюнян... — Зоя. — Да. В этом случае степень угрозы мы оценили слишком поздно. А с миссис Хинтлшем произошло недоразумение... — Вы имеете в виду арест ее мужа? — Да, поэтому вы должны понять, что ваша ситуация — особенная. Я налила себе еще чаю. — Грейс, вы меня не так поняли. Я не собираюсь подсчитывать очки, подавать в суд или требовать гарантий. Но не оскорбляйте меня, не твердите, что мне не о чем беспокоиться. Я же видела ту служебную записку, где говорится, как следует действовать на месте моего убийства. Грейс снова закурила. — Чего вы от меня хотите? — нетерпеливо спросила она. — Ваших отчетов я не нашла. Может, потому, что в них было сказано что-то неприятное мне. Мне надо знать все, что знаете вы. — Не уверена, что смогу вам помочь. — Скажите, почему я? Я думала, что найду между нами что-то общее. Но узнала только, что все мы маленького роста. Грейс задумалась и глубоко затянулась. — Да, — подтвердила она. — Все вы привлекательны, но по-разному. — Приятно слышать. — И уязвимы. Садисты охотятся за женщинами так, как хищники — за другими животными: выбирают робких, нерешительных. Зоя Аратюнян еще не освоилась в Лондоне. Дженни Хинтлшем попала в капкан несчастного брака. Вы только что расстались с парнем. — И это все? — Вполне достаточно. — А что известно о нем? Она опять задумалась. — Улики есть, — заговорила она. — Их не может не быть. Вопрос в другом: как распознать их. Французский специалист по криминологии доктор Локар однажды точно подметил, что каждый преступник оставляет на месте преступления частицу себя — не важно, насколько малую, — и всегда уносит что-то с собой. Пока мы не выясним, какие улики он оставляет, могу сказать только, что он белый. Под тридцать лет или чуть за тридцать. Выше среднего роста. Физически крепкий. С высшим образованием — вероятно, университетским. Но об этом вы наверняка догадались сами. — Я его знаю? Грейс затушила сигарету, открыла рот, закрыла и впервые горестно нахмурилась. Ей никак не удавалось взять себя в руки. — Надя, — наконец начала она, — я очень хотела бы чем-нибудь помочь. Сказать, что убийцы вы не знаете, иначе бы полицейские уже вычислили его. Но им может оказаться близкий друг или давно забытый знакомый. Или человек, которого вы видели всего раз в жизни. Я огляделась. И порадовалась, что мы встретились солнечным утром, в парке, где полно детей. — Не хотела говорить об этом, — произнесла я, — но я не успела зажмуриться, когда увидела фотографию убитой Дженни... Вы же видели ее. Не могу поверить, что кто-то из моих знакомых способен на такое. Грейс водила длинным тонким пальцем по краю кофейной чашки. — Он очень организованный человек. Вспомните, как тщательно он готовит письма и доставляет их. — Но я не понимаю, почему полиция не сумела защитить женщин, которым он угрожал. Грейс закивала: — Я начала одно расследование. О подобных случаях. Одно такое дело было раскрыто несколько лет назад в Вашингтоне. Мужчина посылал женщинам письма с угрозами. Муж первой из них нанял телохранителей, но ее все равно убили, причем в собственном доме. Рядом со второй круглосуточно дежурили полицейские, но ее изуродовали и убили в собственной спальне, когда дома находился муж. Мне не хочется рассказывать об этом вам, но вы же требовали откровенности. Такие люди, как убийца, мнят себя гениями. Но они не гении. Просто одержимые. Что у них не отнимешь, так это мотивацию. Им нравится заставлять женщин страдать, а потом убивать их. В преступления убийцы вкладывают всю свою силу, изобретательность и ум. Полиции нечего противопоставить такой целеустремленности. — И что стало с тем вашингтонским убийцей? — Его поймали с поличным. — А женщину спасли? Грейс отвернулась: — Не помню. Могу сказать только, что мы имеем дело не с потным психопатом, живущим в коробке под мостом. Скорее всего сейчас он на работе. По словам подруги Теда Банди, после двух убийств подряд он вернулся домой как ни в чем не бывало. — Банди? Кто это? — Еще один серийный убийца. — Но зачем ему все это? — воскликнула я. — Почему бы просто не нападать на женщин в темных переулках? — Трудности ему приятны. Я пытаюсь объяснить вам, что здесь здравые рассуждения о характере и мотивах бессмысленны. Ваши деньги ему не нужны. Ненависти к вам он не испытывает. По крайней мере так он считает. Возможно, он даже уверен, что любит вас. Вспомните письма — ведь это любовные письма, хоть они и написаны извращенцем. Он одержим женщинами, которых выбирает. — Вы хотите сказать, он наркоман, а я наркотик. — В некотором роде. — Но зачем? Вся эта суета — письма, рисунки, страшный риск, а потом ужасные убийства? Зачем? Я заглянула в глаза Грейс. Ее лицо превратилось в непроницаемую маску. — Думаете, для тяжких преступлений нужны серьезные мотивы? Рано или поздно этот человек попадет в тюрьму, и кто-то, может, даже я, узнает подробности его биографии. Возможно, в детстве его избивали родители или высмеивал дядя, или же он получил травму головы с повреждением мозга. Вот вам и причина. Конечно, есть тысячи людей, обиженных с детства и с травмами головы, которые тем не менее не стали психопатами. Просто ему это нравится. Ведь почти у каждого есть любимые занятия. — И что же дальше? Она снова закурила. — Он смелеет. Первое убийство было почти случайным. Наверное, он даже не смотрел на нее, просто пытался уничтожить как личность. Второе сопровождалось насилием. Это известный сценарий. Постепенно убийства становятся все более жестокими и бесконтрольными. И наконец преступник попадается. Мне показалось, что тучи заволокли солнце. Я подняла голову. Нет. Небо чистое. — Значит, мне еще повезло — я не первая. Мы обе встали. Линн виновато отводила глаза. Я повернулась к Грейс. — Как вам живется, последние месяцы? — спросила я. — Вы довольны своей работой? Она надела очки, взяла ключи и сигареты. — Я бросила курить... когда это было? Кажется, пять лет назад. Теперь опять начала. Меня не покидает мысль, что я где-то допустила ошибку. Когда он попадется, наверное, я все пойму. — Она грустно улыбнулась. — Нет, сочувствия я не прошу. — Она вынула что-то из кармана и подала мне. Визитка. — Звоните в любое время. Я взяла визитку и из вежливости заглянула в нее. — Вряд ли вы подоспеете вовремя, — сказала я. Глава 15 Когда я училась в колледже, взрослела и готовилась жить в мире взрослых, одна моя подруга умерла от лейкемии. Ее звали Лора, у нее были крошечные ступни, щеки как яблочки и хриплый смех. Она заболела на первом курсе и умерла еще до выпускных экзаменов. Мы ужасающе быстро смирились с ее смертью и отсутствием, лишь изредка в приливе сентиментальности и стыда вспоминали о ней. Но теперь я часто думала о Лоре. Я с тревогой понимала, что сейчас она — и Дженни с Зоей — ближе мне, чем живые подруги. Даже Зак и Дженет отдалились. Мое положение внушало им страх и растерянность. Они часто звонили мне, но навещали редко, а когда мы все-таки встречались, разговор не клеился: я уже жила в тени, а они — на солнце. В присутствии друг друга нам становилось неуютно. Туда, где очутилась я, им вход был закрыт, а я не могла вернуться к ним. Я с содроганием вспоминала, как однажды, перед самой смертью, когда всем было ясно, что дни Лоры уже сочтены, она сказала — точнее, выкрикнула, — что будто сидит в приемной, в зале ожидания, где для нее вскоре отворится дверь. Помню, как жутко мне стало тогда. Мне представились дверь, кромешная тьма за ней и шаг из освещенной, обставленной комнаты в пустую бездну. Лора прошла через все стадии привыкания к смерти: недоверие, гнев, горе, ужас и наконец ошеломленно, оцепенело смирилась — наверное, устав от лечения и вспышек надежды и отчаяния. Однажды вечером после ее смерти мы выпили и вдруг яростно заспорили, прожила бы она дольше, если бы предпочла покорности борьбу. Раньше смирение представлялось мне рукой, нежно высвобождающейся из руки близкого, а теперь, после снимков и документов в деле, мне виделись две руки, цепляющиеся за каменный карниз, и тяжелый каблук, топчущий их. Кто-то из нас сказал, что Лора напрасно так быстро сдалась — словно во всем была виновата она, а не жестокая судьба. А я решила бороться. Я не знала, изменит ли это хоть что-нибудь, и не хотела знать. Дрожать в слепом ужасе, сидя в гребаном зале ожидания и глядя на дверь напротив, я не собиралась, мне был ненавистен сжимающий сердце, иссушающий губы, выворачивающий, животный ужас, который терзал меня последние несколько дней. Я видела снимки, читала протоколы. Говорила с Грейс. Я уже не верила в Линкса и Камерона — отчасти потому, что они не верили в себя и ждали только моей смерти. Значит, надеяться можно на себя. Только на себя. А ждать я никогда не любила. Одно я знала точно. Я не собиралась торчать дома, прятаться от Линн и собственного страха. Как ни странно, мы с Линн ни разу не заговаривали о моей возможной смерти. Эта тема была под запретом. Мы только обсуждали планы, уточняли детали, договаривались, где Линн будет ждать меня. Мы уже не обедали вместе, не покупали чипсы, не готовили тосты на завтрак. Я перестала относиться к Линн как к гостье или подруге. * * * Через день после встречи с Грейс Шиллинг я отправилась на каток с Клер — актрисой, которая чаще отдыхала, чем работала. Она умела кататься спиной вперед и выделывать кренделя, от которых у меня кружилась голова. Линн и вторая женщина-констебль мрачно сидели у бортика, глядя, как я врезаюсь в стайки детей, опрокидываю их, как кегли, и падаю, разметав руки и ноги. Позднее в тот же день я напросилась к Заку, по моей просьбе он безропотно созвал гостей. Пока Линн ждала у дома, мы ели тако. Я перепила красного вина, расшумелась, глупо острила и плюхнулась на сиденье ждущей машины только в два часа утра. Но все время, пока я наливалась спиртным и флиртовала со стеснительным Теренсом, явным гомиком, я думала, как быть дальше. Грейс сказала, что серийные убийцы всегда опережают противников на несколько шагов: они более сосредоточенны, решительны, настойчивы. Значит, я должна обогнать его. На следующее утро я проснулась с раскалывающейся головой и пересохшим ртом. Меня подташнивало, солнечный свет резал глаза. Пошатываясь, я забрела на кухню и жадно выпила два стакана воды, не обращая внимания на сочувственное и чуть укоризненное лицо Линн. Заварив чаю, я вернулась в спальню. Села по-турецки на кровати, надев спортивные штаны и старую серую футболку, и уставилась в зеркало на дверце шкафа. В последние дни я часто смотрела на себя — наверное, потому, что перестала принимать собственное отражение как должное. Мне казалось, я должна выглядеть иначе — похудеть, помрачнеть. А я ничуть не изменилась. В зеркале сидела прежняя я — коротышка с веснушчатым носом, встрепанными волосами и жутким похмельем. В дверь позвонили, Линн открыла. Я прислушалась, но не разобрала ни слова. Потом в дверь спальни постучали. — Что? — К вам гость. — Кто? За дверью помолчали. — Джош Хинтлшем. — Линн понизила голос до драматического шепота: — Ее сын. — О Господи! Подождите! — Я вскочила. — Пусть заходит. — Думаете, можно? А если Линкс... — Сейчас выйду! Я бросилась в ванную, успокоила головную боль тремя таблетками парацетамола, поплескала в лицо ледяной воды и яростно вычистила зубы. Джош. Паренек на подоконнике, с подростковыми прыщиками и темными глазами Дженни. Я вышла в гостиную и протянула руку: — Привет, Джош. Его ладонь была холодной и вялой. Он упрямо отводил глаза и смотрел в пол. — Подождите в машине, Линн, — велела я. Она вышла, на пороге бросив тревожный взгляд через плечо. Джош нервно переступил с ноги на ногу. На нем был спортивный костюм, из которого он уже немного вырос, сальные волосы падали на глаза. Надо бы сводить его в магазин, заставить принять ванну и вымыть голову, купить ему дезодорант. От Глории не дождешься. — Кофе или чай? — спросила я. — Да не надо, — промямлил он. — Может, соку? — Правда, в холодильнике соку не было. — Нет, спасибо. — Садись. — Я указала на диван. Он стеснительно ютился на краешке, пока я молола кофе и ждала, когда закипит чайник. Я заметила, какие у Джоша крупные ступни и кисти, какие тоненькие запястья. Глаза в красных обводах. Мне показалось, что ему настоятельно нужна помощь — впрочем, подростков я не видела лет десять. Мальчишки старше девяти лет для меня загадка. — Как ты меня нашел? — Заглянул в «Желтые страницы», в раздел «Детские праздники». Кристо сказал, что вы клоун. — Прямо сыщик. — Я уселась напротив со своей чашкой кофе. — Джош, я искренне тебе сочувствую... Он кивнул и пожал плечами: — Да. Крепкий орешек. — Скучаешь, наверное. Ну куда меня понесло? Он поморщился и начал грызть ноготь. — Мы редко виделись, — признался он. — Она вечно куда-то спешила или злилась. Я сочла своим долгом заступиться за Дженни. — Еще бы — с тремя детьми, домом и прислугой! — сказала я и сделала вид, что отпиваю из пустой чашки. Надя — психоаналитик-дилетант. — У тебя есть с кем поговорить по душам? Друзья, домашний врач? — Мне не надо. Мы умолкли, я налила себе еще чашку кофе и выпила. — А вы? — вдруг спросил он. — Я? — Вам страшно? — Стараюсь не поддаваться. — Я вижу ее во сне, — признался Джош. — Каждую ночь. Но это хорошие сны. О том, как мама гладит меня по голове, обнимает и все такое. Правда, она гладила только Кристо. Говорила, что я уже большой. — Он покраснел. — От этого только хуже. — И он прибавил: — Мне так и не сказали, как она умерла. — Джош... — Я выдержу. Я вспомнила снимок трупа Дженни и окинула взглядом неловкого паренька, сидящего рядом. — Она умерла быстро, — выговорила я. — Почти мгновенно. Даже не поняла, что случилось. — Вы тоже врете. А я думал, скажете правду. Я перевела дыхание. — Джош, на самом деле я ничего не знаю. Твоей мамы больше нет. Ей уже не больно. Мне было стыдно, но ничего другого не пришло в голову. Джош резко встал и начал ходить по комнате. — А вы правда клоун? — Аниматор. Он взял с полки пестрые погремушки, которыми я жонглирую. — Жонглировать умеете? Я немного покидала погремушки, но на Джоша это не произвело впечатления. — А по-настоящему? Тремя каждый сможет. — Ну попробуй. — Я же не аниматор. — Точно, — сухо согласилась я. — Я вам кое-что принес. Он присел над рюкзаком и вынул оттуда большой конверт. Из конверта высыпались десятки фотографий, многие были сделаны на отдыхе. Я перебирала их, слыша стесненное дыхание Джоша. Совсем тоненькая, загорелая Дженни в желтом бикини, на песчаном пляже под ломтем синего неба. Дженни в отутюженных джинсах и зеленой тенниске, под руку с Клайвом, мило улыбающаяся в объектив. По сравнению с ней Клайв смотрелся уродом. Дженни за руку с маленьким Джошем, с младенцем на руках — видимо, Крисом; Дженни, сидящая на лужайке в окружении всех троих сыновей. Дженни с длинными волосами, со стрижкой «боб», с градуированным каре. Дженни на лыжах, лихо опирающаяся на палки. Среди людей и одна. Я замерла над снимком, сделанным неожиданно, тайком от Дженни, — к нему она не успела приготовиться. Дженни стояла в профиль к объективу, снимок был нечетким. Ветер бросил поперек лица блестящую прядь волос. Щека словно фарфоровая, губы приоткрылись, рука была поднята. Дженни казалась задумчивой, почти печальной. Без привычных доспехов она превратилась в совсем другого человека — с такой Дженни я могла бы подружиться. И вдруг меня резануло как ножом по сердцу: в ней чувствовалась тайна. Я поняла, чем она могла привлечь к себе. Такой женщиной было бы очень просто заинтересоваться. О Господи! Я молча отложила снимки и повернулась к Джошу. — Бедный... — выговорила я, и он расплакался — всхлипывая, шмыгая носом, захлебываясь рыданиями, чертыхаясь, прикрывая лицо поднятой рукой. Я терпеливо ждала, положив ладонь ему на плечо, и наконец он выпрямился, выудил из кармана скомканный платок и прочистил нос. — Извините, — всхлипнул он. — Не надо извиняться. Хорошо, что есть кому поплакать о ней. — Мне пора. — Он собрал снимки и запихнул их в конверт. — Может, посидишь еще? — Нет, надо идти. — Он вытер нос рукавом. — Я дам тебе визитку. Захочешь поговорить — звони. И незачем листать «Желтые страницы». Подожди. Я метнулась в спальню, Джош вошел за мной и остановился у двери. Какой он все-таки худющий. Дунет ветер — и переломится. Кожа да кости. — А вы неряха, — вдруг заметил он. Ах ты, поросенок! — Да. Но я же не знала, что ты придешь. А то бы убралась. Он смущенно усмехнулся. — А это и есть ваш антикварный компьютер? — Это я уже слышала. Визитки куда-то завалились. — В сети бываете? — В сети? Нет. Он присел и застучал по клавиатуре. Посмотрел на экран, как в замочную скважину, за которой творится что-то забавное. — Какой у вас винчестер? — Ну ты спросил! — С вами все ясно. Мощности не хватает. Все равно что комару толкать грузовик. И памяти хорошо бы добавить. — Правильно, — кивнула я, надеясь закрыть тему. — Разогнать хомяков. Я нашла визитку и торжествующе потрясла ею. — Вот! «Надя Блейк, детский аниматор, кукловод, жонглер, фокусник и так далее...» — И вдруг я замерла. — Что? Что ты сказал, черт возьми? — Да вы не сердитесь! Просто компьютер без памяти — железка... — Нет, повтори, как ты сказал! — Что вам мощности не хватает. — Да нет же, слово в слово повтори! Джош задумался, а потом я впервые увидела, как он смеется. — Извините, это шутка такая дурацкая. «Разогнать хомяков». То есть прибавить компьютеру мощности. — Где ты ее услышал? — Ну это в переносном смысле. Наверное, кто-то вспомнил, как хомяки бегают в колесе. Раньше я как-то не задумывался. — Нет, не то. От кого ты это слышал? — От кого? — Джош пожал плечами. — От одного парня в нашем компьютерном клубе. — Он из вашей школы? — Да нет, Хак приходит учить нас. Мы с ним подружились — особенно когда мама... Я задрожала. — Хак? Что еще за имя? — Это его ник. Ну, прозвище. Я попыталась взять себя в руки. Сцепила пальцы. — Джош, ты знаешь, как его зовут на самом деле? Он нахмурился. Господи, помоги! — Кажется, Моррис. В компьютерах он сечет. Но насчет вашего он скажет то же самое. Глава 16 У меня так тряслись руки, что я едва набрала номер. Попросила соединить меня с Линксом. Я уже убедилась: если проявить настойчивость, его обязательно найдут и позовут. По телефону он говорил настороженно и отчужденно. Наверное, не знал, как вести себя со мной с тех пор, как я сбежала от Линн. К счастью, обвинить меня ему было не в чем. Но недовольства он не скрывал. — Да? — Я только что говорила с Джошуа Хинтлшемом. — Что? — С сыном Дженнифер Хинтлшем. — Знаю. О чем вы говорили? — Он разыскал меня. — Как? Откуда он узнал? Будь он рядом, я бы схватила его за плечи, встряхнула, а потом постучала ему по макушке, чтобы разбудить. — Да какая разница! Не важно. Дело в том, что я нашла человека, которого мы оба знаем. — О чем вы? — Однажды мне понадобилось починить компьютер, и я позвонила по рекламе. Парень по имени Моррис очень быстро все исправил. Я в компьютерах ни черта не смыслю. Потом я как-то наткнулась на него на улице. Он держался дружески. Я ничего не заподозрила. А потом узнала от Джоша, что в школьном компьютерном клубе бывает некий Моррис. Линкс надолго замолчал. Видно, переваривал услышанное. — Тот же самый? — Похоже, да. — Не удержавшись, я добавила: — Может, это еще ничего не значит. Хотите, я проверю? — Нет-нет! — мгновенно отозвался Линкс. — Ни в коем случае! Мы сами. Что вы о нем знаете? — Его зовут Моррис Бернсайд. Кажется, ему лет тридцать. Вот, пожалуй, и все. Симпатичный, умный. Правда, для меня любой, кто умеет включить компьютер, — умник. Джош обожает его. На психопата не похож. Дружелюбный. Вроде не застенчивый и без странностей. — Вы хорошо знакомы с ним? — Я же сказала: мы виделись всего два раза. — Он пытался связаться с вами? Я задумалась. Но вспоминать было почти нечего. — Кажется, я ему понравилась. Да еще сказала, что как раз рассталась с парнем. Он было предложил мне встретиться, а я его отшила. Но аккуратно, без грубости. Потом он предложил помочь мне выбрать компьютер помощнее. Я опять отказалась. Но это же не причина убивать меня. — Вы знаете, где он живет? — У меня есть только телефон. Хватит? Я продиктовала номер с того самого рекламного листка, который так усердно искала всего две недели назад. — Прекрасно. Остальное мы сделаем сами. Только не пытайтесь связаться с ним. — Вы допросите его? — Проверим, что за ним числится. — А если ничего? — Посмотрим. — А вдруг это разные люди? — засомневалась я. — Выясним. Когда я положила трубку, мне захотелось рухнуть на пол, расплакаться, упасть в обморок, чтобы меня уложили в постель и ухаживали за мной. Но рядом вертелась Линн, как назойливая муха, которую так и хотелось прихлопнуть. Конец разговора она выслушала с явным интересом. И теперь выжидательно смотрела на меня. Ей хотелось быть в курсе дел. У меня упало сердце. Иногда мне казалось, что у меня дома поселилась нянька для несуществующего ребенка. Надо бежать отсюда. Быстро, не задумываясь, я схватила трубку и набрала номер. * * * — Ты его видел. Зак остановился, словно разучился одновременно шагать и говорить. — Когда? — В тот самый день. Ты заехал за мной, а он как раз починил компьютер. Вы разминулись на пороге. — Это тот парень, который не взял с тебя денег? — Точно. — Белобрысый? — Нет, с длинными темными волосами. — А на мои волосы ты смотришь? Зак подошел к зеркальной витрине и посмотрелся в нее. Мы шли по Кэмден-Хай-стрит, заходили в магазины, но ничего не покупали. Линн шагала за нами, на расстоянии двадцати ярдов, сунув руки в карманы. — Лысею, — заключил Зак. — Лучше уж сразу побриться, как думаешь? — И он с тревогой повернулся ко мне. — Оставь как есть, — посоветовала я. — Бритый череп тебя не украсит. — А чем он плох? — ...Так вот, оказалось, что этот парень, Моррис, знаком с сыном убитой женщины. — Хочешь сказать, ее мог убить он? — Да, это единственная ниточка между нами. — Да нет, не может быть. Правда, я видел его секунд восемь, но с виду он нормальный. — Ну и что? Об этом мы говорили с психиатром. Она уверяла, что убийца — совершенно нормальный человек. Только бы это был он! Я успокоюсь, когда его упрячут за решетку. — Я взяла Зака за руку. — Знаешь, а я была абсолютно уверена, что мне конец. Они уже охраняли двух женщин, и обеих убили. Мне не давали покоя мысли о смерти. О том, что я скоро умру. Было так страшно... По лицу покатились слезы. Совершенно неуместные на людной торговой улице. Зак обнял меня и поцеловал в макушку. Иногда он бывает очень мил. Вытащив из кармана пачку белоснежных салфеток, он протянул ее мне. Я вытерла лицо и высморкалась. — Надо было сказать мне. — Ну и что бы ты сделал? — Что-нибудь, — ответил он. — Прогнал мысли о смерти. До рождения ты была мертва миллионы, миллиарды лет. Но ведь думать об этом не страшно? — Нет. Меня кто-то взял за локоть. Линн. — Линкс хочет видеть вас немедленно. — А в чем дело? Линн пожала плечами: — Просто он хочет вас видеть. * * * В полиции мне явно сочувствовали. Меня провели сразу в чей-то кабинет, отгороженный от общей большой комнаты, заставленной столами. Принесли чай и печенье на блюдечке, пообещали, что Линкс сейчас подойдет. Я успела сделать всего пару глотков. Линкса сопровождал Камерон. Оба были очень серьезны и держались официально. Камерон сел на диван, Линкс — за стол. Значит, это его кабинет. — Вам принесли чаю? — спросил он. Я подняла чашку. О чем тут спрашивать? — Я хотел сразу поговорить с вами, — продолжал он. — Мы допросили Морриса Бернсайда и вычеркнули его из списка подозреваемых. Кабинет поплыл перед глазами, меня затошнило. — Что?! — Уверяю вас, мы поступили правильно. — Но почему так быстро? Он извлек из кармана скрепку. Разогнул ее, потом попытался придать ей прежнюю форму. Я как-то пробовала — не получилось. Зато он был занят и имел полное право не смотреть мне в глаза. — Доктор Шиллинг сообщила, что вам известно о двух других убийствах, проходящих по этому делу. Анализ писем показал, что вам угрожает тот же человек, который убил Зою Аратюнян и Дженнифер Хинтлшем. Мы располагаем не только письмами. — Линкс говорил, словно превозмогая боль. — Нам известно, что убийца перенес предмет, принадлежащий миссис Хинтлшем, в квартиру мисс Аратюнян, чтобы... сбить нас со следа. — Он снова согнул скрепку. — В то утро, когда погибла Зоя Аратюнян, Моррис Бернсайд находился в Бирмингеме, на конференции по информационным технологиям. Он распоряжался на стенде, участвовал в презентациях. Мы нашли множество свидетелей, которые подтвердили, что он провел на конференции весь воскресный день. — И никуда не отлучался? — Ни на минуту. — Как он отреагировал на расспросы? — Конечно, удивился. Но вел себя вежливо и охотно помогал нам. Приятный молодой человек. — Он злился? — Ничуть. Мы не упоминали, что услышали о нем от вас. Я поставила чашку на стол. — Оставить ее здесь? — Да, конечно. Пора было уходить. Меня выжали как лимон. А я-то обрадовалась. Но радости быстро пришел конец. У меня наворачивались слезы. Я слишком устала. — А я думала, уже все... — пробормотала я. — С вами ничего не случится, — пообещал Линкс, не глядя на меня. — Наблюдение не снято. Я поднялась и побрела к двери как в тумане. — Поймите, Надя, это хороший результат. Мы вычеркнули из списка еще одного подозреваемого. Это прогресс. Я обернулась: — Что? — Одним подозреваемым меньше. — Осталось всего шесть миллиардов, — в тон ему продолжала я. — Ну, женщин и детей отбросим. Значит, два миллиарда. Минус один человек. Линкс поднялся. — Стадлер проводит вас. Меня пришлось вести под руку, почти нести. По пути Стадлер остановился в длинном безлюдном коридоре. — Как ты? — спросил он. Я что-то простонала. — Нам надо увидеться. — Что? — Я постоянно думаю о тебе. Хочу тебе помочь, Надя. Я нужен тебе, а ты — мне. Да, ты мне нужна. — Он коснулся моей руки. Я вдруг осознала, что он делает, снова застонала и стряхнула с плеча его ладонь. — Не трогай меня! — воскликнула я. — Больше никогда ко мне не прикасайся! Глава 17 Страх взыграл во мне. Парализовал ноги, тугим клубком засел в животе. Я забралась в постель и уставилась в потолок, стараясь ни о чем не думать. Только не думать. Всего несколько часов надежды. А что дальше? Что теперь, когда вернулась к тому же, с чего все началось неделю назад? Мне казалось, что прошли месяцы и годы, унылая и ужасная эра страха. Я засыпала, просыпалась и опять засыпала беспокойным сном, близким к бодрствованию, где сновидения колышутся, как водоросли под водой. Темнота сменилась сумерками, потом небо за окном опять стало серым. Я лежала и прислушивалась к щебету птиц. Посмотрела на часы. Половина седьмого. Укрылась одеялом с головой. Что же мне делать? Сначала я позвонила Заку. Его голос был сиплым после сна. — Зак, это я, Надя. Прости, что разбудила. Оказалось, это не он. Не Моррис. У него алиби. — Дерьмо, — выпалил Зак. — И я так думаю. Что мне делать? — Я расплакалась. Слезы жгли кожу, затекали в рот, скапливались где-то на шее. — А это точно? — Они уверены, что он не виноват. — Вот дерьмо... — Я поняла, что ему нечего добавить. — Я проиграла, Зак. Он до меня доберется. Я не выдержу. Это невыносимо. Все бессмысленно... — Нет, выдержишь, Надя. Ты сможешь. — Нет. — Я вытерла рукавом ночнушки залитое слезами, распухшее лицо. Болело горло. — Не смогу. — Выслушай меня. Ты смелая. Я в тебя верю. Он твердил: «Ты смелая, я в тебя верю», а я рыдала, шмыгала носом и повторяла: «Да нет же! Нет, не справлюсь!» Как ни странно, твердя одно и то же, я постепенно успокоилась, перестала возражать. Я даже хихикнула, когда Зак божился, что я доживу до ста лет. Он взял с меня обещание приготовить хоть какой-нибудь завтрак. Сказал, что позвонит через час и проверит, а потом мы увидимся. Я послушно поджарила лежалый хлеб и съела тост с большой чашкой черного кофе. Потом долго сидела в кухне и смотрела в окно. Мимо шли люди, а я думала: а вдруг это он? Вон тот, в бейсболке и широченных штанах, подобравший губы в неслышном свисте. Или другой — в наушниках, с тявкающей шавкой на поводке. Или третий, с жидкой бородкой и редеющей шевелюрой, сгорбленный, в стеганом анораке, несмотря на августовскую жару. Убийцей может оказаться кто угодно. Каждый из них. Я старалась не думать о Дженни. Стоило мне вспомнить про ее посмертные фотографии, к горлу подступала паника. Раньше убийца представлялся мне неясной, призрачной угрозой, абстрактной и почти нереальной. Но ничего абстрактного не было в спокойном лице Зои или в изувеченном трупе Дженни, и во мне понемногу начинала поднимать голову пока еще робкая ненависть к убийце: потаенное, но стойкое чувство. Я сидела за кухонным столом и следила, как оно обретает форму. Убийца — не облако, не тень, не гнусная вонь в воздухе, которым я дышу. Он человек, который уже убил двух женщин и угрожает убить меня. Он — мой враг. Разыскав неоткрытое письмо, в котором мне сообщали, что приз я уже выиграла, я принялась писать на чистом обороте листа. Что я знала? Что неизвестный убил Зою в середине июля и Дженни — в начале августа. Как выразилась Грейс, он смелел. Пропавший медальон Дженни нашелся в квартире Зои, фотография Зои — в вещах Клайва, но больше этих женщин ничто не связывало. Единственной ниточкой — тоненькой и, как выяснилось, бесполезной — между мной и Дженни был Моррис. Я вспомнила всех, кого допросили полицейские: конечно, Фреда, хотя в списке подозреваемых он никогда не значился, Клайва, агента Гая, бизнесмена Ника Шейла, бывшего парня Зои, который вернулся из путешествия, всю ораву архитекторов, строителей, садовников и уборщиц Дженни. И Морриса. Полицейские добились только одного: исключили явных подозреваемых. Я потягивала остывающий кофе. На чем мы остановились? Итак, я сижу за столом и пытаюсь быть сама себе детективом, разглядываю мужчин в окно, гадаю «он — не он». Бьюсь головой о ту же стену, в которую уже уткнулись носом полицейские. В спальне я нашла клочок бумаги, на который выписала имена и адреса из папок Камерона. Я смотрела на них, пока буквы не начали расплываться у меня перед глазами. Ничего не придумав, я тяжело вздохнула и потянулась к телефону. — Доброе утро. Агентство Кларка. Чем могу помочь? — зазвенел наигранным энтузиазмом женский голос. — Я слышала, вы продаете квартиру на Холлоуэй-роуд. Можно взглянуть на нее? — Подождите минутку, — попросила незнакомка, и я услышала Баха, исполняемого на детском электроорганчике. Мужчина на другом конце провода заменил приветствие кашлем. — Гай слушает. Чем могу помочь? Я повторила просьбу. — Отлично! Превосходное расположение. У самой станции метро. — Можно посмотреть квартиру сегодня? — Конечно. Днем вас устроит? — А хозяева дома? — Я сам покажу вам квартиру. Повезло. Я набрала следующий номер из списка. Не знаю, почему. Наверное, потому, что из всех допрошенных только она была убита горем. — Алло! С чего начать? Я избрала прямой путь. — Я Надя Блейк. Вы меня не знаете. Я хочу поговорить о Зое. — На другом конце провода было тихо. Я не слышала даже дыхания. — Простите за напоминание... — Кто вы? Журналист? — Нет. Я — подруга Зои по несчастью. Мне пишет мужчина, который убил ее. — О Господи! Так вас зовут Надя? — Правильно. — Чем я могу вам помочь? — Можно с вами встретиться? — Да, конечно. Я еще в отпуске. Я учительница. — А если в квартире Зои, скажем, в два? — У Зои? — Мне обещали показать квартиру. — Зачем? — Хочу увидеть. — А надо ли? — с сомнением спросила она. Наверное, приняла меня за сумасшедшую. — Мне надо узнать про Зою. — Я приеду. Но предупреждаю: вам будет тяжело. * * * До встречи оставалось четыре часа. Сегодня дежурила другая женщина-констебль, Бернис. Я сказала ей, что в два еду осматривать квартиру на Холлоуэй-роуд, и она кивнула не моргнув глазом и сделала пометку в блокноте, с которым не расставалась. Наверное, она не знала адрес Зои, а может, ей просто надоело торчать у меня и ждать неизвестно чего. Я не спеша вымылась, помыла голову, полежала в ванне с пеной, пока у меня не сморщились подушечки пальцев. Потом накрасила ногти на ногах и надела почти новое платье. Я приберегала его для особого случая — какой-нибудь шикарной вечеринки, где я встречу мужчину своей мечты. Но теперь ждать и беречь платье было глупо. Значит, в нем можно осмотреть квартиру Зои, встретиться с Гаем и Луизой. Платье было прелестное, бледно-бирюзовое, облегающее, с короткими рукавами и круглым вырезом. К нему я выбрала ожерелье, маленькие сережки и сандалии. Нарядная, свежая, я будто собиралась на вечеринку, пить шампанское в прохладном саду. Если бы! В заключение я подкрасила губы. В полдень Бернис сообщила, что ко мне пришли. Я выглянула в окно в прихожей и увидела, что у порога мнется Джош. А рядом — мужчина с темными волосами в черной куртке. В одной руке он держал пачку сигарет, в другой — букет и с улыбкой ждал, когда я выйду. Когда мне вдруг втемяшилось в голову, что убийца — Моррис, его лицо казалось мне зловещим: со стеклянными глазами, хищной усмешкой. Но теперь я увидела, что он просто привлекательный, похожий на мальчишку парень. При моем появлении он расцвел обаятельной улыбкой и протянул мне букет. — Входите оба. Джош что-то бормотнул и присел, развязывая шнурки. Моррис встряхнул букет. — Это мне следовало подарить вам цветы и извиниться за подозрения, — заявила я. — Чудесный букет. — В неожиданном порыве я приподнялась на цыпочки и поцеловала Морриса в щеку. Бернис стояла у дверей, как надсмотрщик. — Надеюсь, мы вам не помешали? — спросил Моррис, наблюдая, как я ставлю цветы в вазу. — Хак решил, что нам пора встретиться всем вместе, — пояснил Джош. Он снова вышагивал по гостиной, хватал все, что попадалось под руку, заглядывал во все углы. — Сядь, Джош, не мельтеши. Конечно, я рада видеть вас обоих. Только немного странно... — Что? — А вы сами подумайте. — Я захихикала, и Джош из вежливости поддержал меня. Моррис смотрел на нас нахмурившись. — Как вы можете смеяться? — прервал он мой истерический смех. — Вас же хотят убить. — Видели бы вы меня сегодня утром! Или вчера, когда я узнала, что вы ни в чем не виноваты. Не обижайтесь, но мне очень хотелось, чтобы убийцей оказались вы. — Надежда — жестокая вещь. — Моррис мрачно кивнул. Я озабоченно посмотрела на Джоша: — Ты в порядке? — Ага. Но выглядел он ужасно: бледная кожа приобрела зеленоватый оттенок, глаза были красные. Я усадила его на диван, подсунув под спину подушку. — Когда ты в последний раз ел? — Я не голодный. — Что-нибудь съесть тебе все равно придется. Макароны будешь? А вы? — повернулась я к Моррису. — Я помогу, — вызвался он. — Побудь здесь. — Он хлопнул Джоша по плечу. — Береги силы. Джош откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. На губах мелькнула слабая улыбка. Моррис резал помидоры, я варила макароны-спиральки. Высыпала их в кастрюлю и наполнила водой чайник. — Страшно? — спросил Моррис, совсем как Джош. — Бывает, — ответила я. — Пока держусь. — Хорошо. — Он мерно постукивал ножом. — Вам помогают? — Кто? — Полицейские. — Вроде того, — уклончиво ответила я. Посвящать его в подробности мне не хотелось. В шкафу я нашла банку черных оливок без косточек и посыпала ими готовые макароны. Блюдо получилось простым и элегантным. Не хватало только пармезана и черного перца. И так сойдет. Моррис продолжал медленно и методично резать помидоры на крохотные кубики. — Каким он вам видится? — спросил он. — Не знаю. — Я удивилась собственному спокойствию. — Я думаю о женщинах. О Зое и Дженни. Он высыпал нарезанные помидоры в миску. — Если я могу чем-нибудь помочь — я к вашим услугам. — Спасибо, — кивнула я, но не слишком воодушевленно. — У меня достаточно друзей. Пока мы ели, я рассказала, что сегодня иду смотреть квартиру Зои. Услышав это, Моррис и Джош оцепенели. — Хотите со мной? — вдруг предложила я и сразу пожалела об этом. Джош покачал головой. — Глория везет всех нас к своей матери, — с горечью объяснил он. От еды он повеселел, но оливки оставил на краю тарелки. — Я пойду с вами, — решил Моррис. — У меня встреча с подругой Зои. С Луизой. — Забавно... — пробормотал Моррис. — Почему? Он ответил не сразу. — Вы уже знакомы с теми, кто знал мать Джоша. А теперь — со знакомыми Зои. Странно. — Должна же я что-то делать. Моррис пробормотал что-то невнятное. Доел макароны, встал и вытащил из кармана куртки тонкий мобильник. — Только проверю сообщения. — Он понажимал кнопки, послушал телефон и нахмурился: — Черт... — Он набросил куртку и застегнул ее. — У меня срочный вызов. Извините, но пойти с вами я не могу. Пообещал не подумав. — Ничего. Он пожал мне руку и ушел. Я ему нравилась, я точно знала это. С первой встречи, когда он пришел чинить компьютер. Неужели он не понимал, насколько я далека? Я вообще сомневалась, что ко мне когда-нибудь вернутся человеческие чувства. Скоро ушел и Джош. На пороге я поцеловала его в щеку, и он чуть не расплакался. — До встречи, — жизнерадостно попрощалась я. — Береги себя. Прежде чем сойти с крыльца на тротуар, он выпалил: — Нет, лучше вы берегите себя. Будьте осторожны. Глава 18 Гай явился на встречу в шоколадном костюме, галстуке с Бартом Симпсоном и с широчайшей улыбкой. У него были белоснежные зубы и бронзовый загар. И крепкое рукопожатие. Он попросил разрешения звать меня по имени, а потом так часто повторял его, как будто заучивал иностранное слово. Когда он отпирал дверь, за моей спиной кто-то произнес: — Надя? Я обернулась и увидела женщину примерно моего возраста и роста. В желтой безрукавке и ярко-алой юбке, едва прикрывающей ягодицы, с длинными стройными загорелыми ногами. Каштановые волосы собраны в конский хвост, губы накрашены помадой оттенка юбки. Глаза настороженные, блестящие, недоверчивые. Я заулыбалась: — Луиза? Как хорошо, что вы пришли! Она ободряюще улыбнулась. Вдвоем мы вошли в унылую прихожую и поднялись по узкой лестнице. — Это гостиная, — объявил Гай, впуская нас в тесную комнату, пахнущую плесенью. Тонкие оранжевые шторы были задернуты. Я шагнула вперед и раздвинула их. Господи, какая убогая конура! — Знаете, — повернулась я к Гаю, — я бы хотела сначала осмотреть ее без вас. Подождите за дверью. — А разве вы?.. — Нет, — ответила за меня Луиза и, когда Гай ушел, добавила: — Скользкий тип. Зоя терпеть его не могла, а он, как назло, ухлестывал за ней. Вечно куда-то зазывал. Мы печально улыбнулись друг другу. У меня навернулись слезы. Зоя, девушка с милой улыбкой, жила здесь. За этой дверью она умерла. — Я бы хотела знать о ней все, — призналась я. — Как жаль, что... — Я осеклась. — Она была лучше всех, — сказала Луиза. — Ненавижу слово «была». Дети в школе обожали ее. Мужчины были от нее без ума. В ней было что-то... — Что? Луиза устремила взгляд куда-то сквозь стену и продолжала, как в трансе: — Знаете, она еще в детстве лишилась матери. И всегда казалась маленькой сиротой. Ее хотелось защитить и обласкать. Может, поэтому... — Говорите. — Кто знает, почему и кого выбирают? — Она посмотрела на меня в упор. — И я постоянно думаю об этом. Я прошлась по комнате. Все вещи, похоже, остались на местах, хотя кто-то старательно убрал квартиру. Сложил книги на столике у окна, положил поверх блокнота пару карандашей, резинку и линейку. На первой странице блокнота я увидела аккуратный план урока. Почерк Зои: мелкие буковки, округлые хвостики. На стене висела страница из газеты в рамке: фотография Зои в окружении детей, с огромным арбузом. Мы перешли в кухню. На сушилке стояли кружки, в вазе поникли засохшие цветы. Рядом с чайником приютилась бутылка белого вина. Открытый холодильник был абсолютно пуст. — Теперь квартира принадлежит ее тете, — объяснила Луиза, отвечая на мои расспросы. Я машинально взяла калькулятор с кухонного стола, понажимала кнопки и посмотрела на цифру на экране. — Ей было страшно? — Да. Она перебралась ко мне. Сначала была не в себе, но в последний день успокоилась. Думала, что все уже позади. Знаете, я ведь ждала ее в машине. — Луиза мотнула головой в сторону окна. — Не смогла припарковаться у тротуара. Ждала, ждала... Потом посигналила, еще подождала и начала злиться. Не выдержала, стала звонить в дверь. И наконец вызвала полицию. — Значит, труп вы не видели? Луиза заморгала. — Нет, — наконец призналась она. — Мне не разрешили. Только потом меня впустили в квартиру. Я была в шоке. Ведь это я привезла ее, она обещала вернуться через минуту... — Дамы, вы скоро? — крикнул с лестницы Гай. — Еще немного! — отозвалась я. Вдвоем мы прошли в спальню. Кровать была не застелена, стопка простынь и подушек лежала на стуле. Я открыла шкаф. Вся одежда на месте. Ее было немного. Три пары туфель на полу. Я потрогала двумя пальцами подол голубого платья, легкий жакет с отпоровшимся подолом. — Вы знали Фреда? — спросила я. — Конечно. Красавец. Но Зое не пара. Эгоист. Она просто ожила, когда наконец рассталась с ним. — Этого я не знала. Я прикрыла глаза, вспомнив фотографию мирно лежащей на полу Зои. Наверное, она не мучилась. Открыв глаза, я заметила, что Луиза смотрит на меня с беспокойством. — Зачем вы сюда пришли? — не выдержала она. — Зачем это вам? — Не знаю, — ответила я. — Надеялась узнать что-нибудь, но не думала, что будет так тяжело. Может, просто искала Зою... Она улыбнулась: — Собираете улики? — Глупо, да?.. Или что-нибудь пропало? Луиза огляделась. — Полицейские тоже спрашивали. Точно сказать не могу. Но я сразу заметила, что на стене нет драпировки — подарка Фреда. Она исчезла. — Да, — вспомнила я, — я читала об этом в протоколе. — Кому она понадобилась? Эта тряпка ничего не стоила. — Полицейские предположили, что в нее преступник что-то завернул и вынес. Луиза задумалась. — Мог бы просто взять пакет в кухне. — Наверное, после убийства трудно рассуждать разумно. — У Зои вообще было немного вещей. Кое-что уже забрала тетка. Некоторые увезла полиция. Но в остальном все на месте. Жуткая дыра, верно? — Да. — Зоя ненавидела ее. Особенно перед смертью. Но это вам ничего не скажет. — Луиза вернулась в гостиную и присела на диван. — В последний день мы вместе ходили по магазинам. Просто купить ей какую-нибудь одежду на первое время. Подобрали трусики, лифчик, носки, потом стали искать какую-нибудь футболку. Мои ей были слишком велики. От переживаний она страшно похудела, стала как щепка. Мы зашли в магазин детской одежды возле моей квартиры, примерили легкое летнее платье и белую тенниску с вышитыми цветочками. Судя по этикетке — для девочек десяти-одиннадцати лет. Зое обе вещи пришлись впору. В них она была так мила — тоненькая, чуть растрепанная, с руками-веточками, бледным лицом... По лицу Луизы заструились слезы. Утереть их она не пыталась. — Я любовалась ею, — призналась она. — Даже забыла, что ей двадцать три года, что она учительница, у нее своя квартира и так далее. В детской одежде, смеющаяся, она опять стала ребенком. Такая хрупкая, юная... — Она пошарила в сумочке в поисках платка, вытерла лицо. — В этой тенниске она и погибла. Во всем новом и чистом. Свежая, как ромашка. — Дамы! — Гай заглянул в комнату и смутился, застав нас обнявшимися посреди комнаты. Мы обе рыдали. Не знаю, кого оплакивала я, но так мы простояли очень долго. Потом Луиза приложила ладони к моим щекам и заглянула мне в лицо. — Удачи тебе, Надя, моя новая подружка, — пожелала она. — Я буду думать о тебе. Глава 19 На следующий вечер около семи, когда я лежала дома на диване, в дверь позвонили. День не задался с самого утра. Ночь прошла в раздумьях о Зое и Дженни. Теперь я считала их подругами. Близкими подругами. Мне представлялось, как я иду по тропе, по которой до меня уже прошла сначала Зоя, потом Дженни. Иногда я различала их следы и понимала, что вижу то же, что и они. Только обе ушли далеко вперед и теперь ждали меня во мраке и пустоте. Думали ли они о смерти? Как они себя вели? Я не про меры предосторожности. Как они жили? Что можно успеть сделать, зная, что тебе осталось жить всего неделю? Надо дорожить каждой минутой. Много думать, читать прекрасные книги... Но я не знала, есть ли у меня такие. Поднявшись и сварив кофе, я пошарила на полках и нашла томик стихов — чей-то подарок на день рождения. Казалось бы, самое подходящее чтение. Но мне скоро стало скучно. Что-то случилось с моей головой. Смысла строк я не улавливала. Они напоминали музыку, долетающую из соседнего дома, — слишком тихую, чтобы узнать ее. Я поставила книгу на место и включила телевизор. Только что я обдумывала, как лучше распорядиться остатком жизни. А теперь смотрела ток-шоу с участием женщин, которые встречались с парнями собственных сестер. Потом — кулинарный поединок, после него — комедию положений семидесятых годов и документальную ленту о коралловых рифах. У дайверов были короткие бачки. Периодически я переключалась на прогнозы погоды. Если я умру в возрасте двадцати восьми лет и кто-нибудь возьмется писать мой некролог, ему предстоит трудная задача. «В последние годы она нашла утешение в скромном искусстве детского аниматора». Вот Зоя учила детей, хотя сама была почти ребенком. Дженни растила троих сыновей. В том числе почти взрослого Джоша. Я задремала на диване, проснулась, досмотрела вестерн, соревнования по боулингу, телеигру и еще одну передачу, посвященную кулинарии. В дверь позвонили. Вышла из комнаты и увидела на пороге Джоша и Морриса. Унюхала сытные запахи индийской кухни. Моррис что-то объяснял женщине-полицейскому. — ...Да, мы знакомы. Наши адреса и фамилии полиции известны. Могу повторить, если хотите. — Он вскинул голову и увидел меня. — А мы проходили мимо, купили ужин и решили заскочить! Я тупо молчала. Гости были здесь ни при чем: поневоле отупеешь, проторчав целый день перед телевизором. Он меня усыпил. — Но мы можем уйти, — продолжал Моррис. — Возьмем пакеты, найдем скамейку где-нибудь в сквере. Под фонарем. Мокрую от дождя... Я невольно заулыбалась: день был ясный и солнечный. — Не болтайте! Заходите лучше. — Моя охранница нахмурилась. — Это мои друзья. Они внесли в комнату аппетитно пахнущие пакеты и свалили их на стол. — Вы куда-то собирались? — спросил Моррис. — Честно говоря, нет. Оба стащили куртки и бросили их на диван. Стесняться меня им и в голову не приходило. — Я спас Джоша от нудного вечера в семейном кругу, и мы отправились на поиски женщины. Джош криво усмехнулся, и я чуть не расцеловала его, но удержалась. Гости уже разворачивали принесенные пакеты. — Ваши вкусы мы пока не знаем, — объяснял Моррис, поднимая крышки на пластиковых тарелках, — поэтому набрали всего понемногу — от крема до мясного блюда с пометкой «очень острый», и всякую мелочь — хлеб, лепешки, овощи. Взрослым — пиво, Джошу — напиток. Я вскинула бровь: — Тебе разрешают пить? — Само собой, — ухмыльнулся он. Ну и ладно. У меня своих забот полно. Я достала тарелки, стаканы и ножи. — А если бы меня не оказалось дома? — поинтересовалась я. — Моррис был уверен, что вы здесь. — Вот как? — Я иронически взглянула на Морриса. Он улыбнулся: — Не обижайтесь. Я знал, что вам хочется побыть дома. — Верно, — вздохнула я. — Меня никуда не тянет. — Так я и думал. Ну, ешьте. Это было настоящее пиршество. Вот чего мне не хватало — сытной, сочной, не слишком изысканной еды, где намешана куча ингредиентов. Я заедала ее хлебом, обмакивая его во все соусы по очереди. Потом мы стали подзадоривать друг друга попробовать жгучий пхал. По-моему, Моррис смошенничал и откусил совсем чуть-чуть, а Джош глубоко вздохнул, сунул в рот полную ложку мясного кушанья, прожевал его и проглотил. Мы уставились на него во все глаза. Джоша мгновенно прошиб пот. — Беги-ка скорее в ванную, — посоветовала я. — Да мне не надо, — сдавленно отозвался Джош, и все мы рассмеялись. Впервые я видела его не только смущенным. И сама давно так не смеялась. Просто было не над чем. — Твоя очередь, — сказал Джош. Элегантным движением я зачерпнула полную ложку и поднесла ее ко рту. На меня смотрели так, словно ожидали фейерверка. — Ну и как? — не выдержал Моррис. — Обожаю остренькое, — заявила я. — И умею есть, как подобает леди. — Потрясно, — оценил Джош. А я торопливо глотнула холодного пива. — Ты в порядке? — спросил Джош. — Просто захотелось пить. Вскоре от роскошной трапезы остались лишь остывшие объедки. Пока я убирала со стола, то есть сваливала в ведро пластиковые тарелки, мужчины занялись моим компьютером. Я присоединилась к ним, прихватив стакан пива. У меня уже кружилась голова. — Опять потешаетесь? — Наоборот! — запротестовал Джош, ловко орудуя мышкой. — У тебя же здесь первые версии программ. Такой электронный парк Юрского периода. А это еще что такое? Оказалось, что у меня на компьютере установлена какая-то древняя карточная игра. Правил я не знала. Мужчины начали играть без меня, вопя и отнимая друг у друга мышь. — Прямо вечер в компании двух подростков, — заметила я. — Ну и что? — откликнулся Джош. Он совсем разошелся. И перестал стесняться меня. От прежней неловкости и старательной вежливости не осталось и следа. Они кричали, требовали пива, и я наконец принесла им две банки из холодильника. — В этой компании я принцесса Лея, — пошутила я. Джош оторвался от экрана, задумчиво взглянул на меня. — Скорее Чубакка. — Кто? — Не важно. От возни и воплей у меня заболела голова. Я ушла варить кофе. Горячий и очень крепкий. — Кто хочет кофе? — спросила я, заглянув в спальню. Джош увлекся игрой и совсем забыл о моем существовании. Но Моррис был не прочь выпить чашечку. — А молоко есть? — Сейчас принесу. — Сиди, я сам найду. Моррис ушел на кухню, а я засмотрелась на Джоша, который не сводил глаз с экрана. Меня поразили его белые, удивительно тонкие руки. Все-таки еще мальчишка. Пусть и довольно большой... Вернулся Моррис. — Отличная квартирка, — заметил он. — Очень тихая. — Подыскиваешь жилье? Тогда съезди туда, где я была вчера. Правда, там довольно шумно. — Кстати, как прошла поездка? — Даже не знаю, — вздохнула я. — Я сама не понимала, зачем мне это. Глупо, но почему-то для меня важно. Я поговорила с подругой Зои, Луизой. Она прелесть. Теперь мне кажется, что я близко знакома с Зоей. Моррис отпил кофе. — Почему тебе так интересен человек, которого ты никогда не увидишь? — Между мной, Зоей и Дженни существует связь. Так мне кажется. — Ты видела в новостях репортаж об обвале в горах Гондураса? — Нет. — Уже нашли около двухсот тел. Сколько еще людей погибло — неизвестно. — Какой ужас... — А в газетах об этом только вскользь упомянули. Случись такое во Франции, мы увидели бы большую статью. В Англии или в Штатах — передовицу. — Извини, но пока мне как-то не думается о других, — призналась я. — Надоели постоянный страх и тошнота. Изнуряют. Моррис осторожно поставил чашку на журнал, словно боясь повредить мой шаткий стол. — Правда? — сочувственно спросил он. — Да, — кивнула я. — Пытаюсь забыть — не выходит. Знаешь, иногда во время болезни у привычной еды появляется странный привкус. Вот и со страхом так. — Если хочешь, давай поговорим. Мне ты можешь рассказать все. — Спасибо, но рассказывать почти нечего. Я просто хочу, чтобы все кончилось. Моррис оглянулся. Джош с упоением играл. — Что думаешь делать? — спросил Моррис. — Не знаю. Можно попробовать самой поискать улики, но, по-моему, это пустая трата времени. Полиция уже везде побывала. — Что ты хочешь искать? — Понятия не имею. Нелепо, да? Искать иголку в стоге сена — это одно, а вот каково ворошить стог, когда даже не представляешь себе, что ищешь? Пожалуй, сначала просто поищу стог. Я же видела документы. — Тебе показали «дело»? — встрепенулся Моррис. Я рассмеялась: — Вроде того. — И что там? Есть результаты вскрытия? — Главным образом никчемные бумажки. И жуткие снимки. Что он сделал с Дженни! Тебе лучше не знать. До сих пор стоит перед глазами... — Могу себе представить, — кивнул Моррис. — Что-нибудь еще узнала? — Почти ничего. Точнее, ничего полезного. Только озноб пробирает, вот и все. Я надеялась найти какую-нибудь ниточку, звено, связующее нас — Зою, Дженни и Надю, трех сводных сестер. — Ты же нашла меня, — улыбнулся он. — Да. Не волнуйся, теперь я не спущу с тебя глаз. И с того агента, Гая, тоже — кажется, это ниточка между Зоей и Дженни. Есть в нем что-то зловещее. Но это лишь догадки. Все мы живем в Северном Лондоне. У нас просто не может не быть общих знакомых. Мы наверняка бывали в одних и тех же магазинах, встречались на улицах. Но и это не важно. Просто мысли не дают мне покоя. Должна же быть хоть какая-то зацепка. Должна! Доктор Шиллинг говорила, что преступник всегда оставляет что-то на месте преступления и одновременно уносит что-то с собой. Мысль из тех, что надолго западают в голову, верно? Моррис пожал плечами. — Мне запала. И не дает покоя. Я уже нашла стог, где есть две такие соломинки, которые могут спасти мне жизнь. — Ну конечно, — подтвердил Моррис. — Не надо отчаиваться. — А иногда так хочется опустить руки! Ты знаешь, что такое настоящая боль? Это минуты, когда мечтаешь, чтобы все поскорее кончилось, стало, как раньше, а я спокойно состарилась. — Я умолкла, чтобы не расплакаться. Кто-то подсел ко мне. Джош. Я налила ему кофе. — Сегодняшний вечер для меня — неожиданный подарок. Радостный и грустный. Мы помолчали. Джош снова повзрослел, замкнулся. Мы пили кофе, переглядывались и улыбались. — Значит, ты пытаешься найти связь между собой и этими двумя женщинами — Зоей и... мамой Джоша, — произнес Моррис. — Вот именно. — Я долго думал... если хочешь, скажу одну глупость. Авось пригодится. — Давай, — разрешила я. — Я уже устала от болтовни. — Связь между вами очевидна. Вопрос с подвохом: кто ваши общие знакомые? Я перевела взгляд с Морриса на Джоша. Тот вдруг слабо улыбнулся, посветлев лицом. — Знаю, — торжествующе выпалил он. — Ну и кто? Делись. — А ты подумай сама. — Он уже дразнил меня, как вредный младший братец. — А ну сейчас же говори, Джош, а то укушу! — И я угрожающе придвинулась к нему. — Не надо! Это полицейские. — Они же одни и те же, — подсказал Моррис. — Да, но... — Я задумалась. — Правда, в моей блистательной теории есть один серьезный изъян. — Какой? — Первая женщина. Зоя. Полицейские узнали о ней, только когда она получила первое письмо. — Вообще-то да. Мы умолкли. И вдруг у меня внутри что-то дрогнуло. Как раз такую улику я и искала. — Нет, не так! — воскликнула я. — Что не так? — спросил Моррис. — Ты сказал, о Зое полицейские узнали только после первого письма. — И что это значит? Откуда им было знать ее? — В «деле» упоминалось, что незадолго до смерти Зоя помогла поймать уличного грабителя. Ударила его арбузом. Она прославилась, в полиции ее фотография висела на стене. О ней знали. — Да я же просто пошутил, — объяснил Моррис. — Но... стоит задуматься. В том, как они к тебе относятся, нет ничего странного? Они ведут себя сдержанно, как положено полицейским? Я занервничала. И поняла, что тайна должна остаться при мне. — Вроде бы да, — ответила я нерешительно. Врать я не умею. А вдруг Моррис читает чужие мысли? — Ты в порядке? — спросил он. — Само собой. — Я не знала, что подумать. — Да нет, убийца не может быть полицейским! — А ты как думаешь, Джош? Паренек озадаченно встряхнул головой: — Нет, не может быть. Мистика какая-то. Правда, я был... Нет, ерунда. — Ну? Говори же. — Не знаю, слышали вы или нет... в общем, отца арестовали потому, что в квартире той женщины, Зои, нашли что-то из маминых вещей. Кто мог подбросить такую улику, кроме полицейских? В комнате повисло тягостное молчание. — У меня уже голова кругом, — призналась я. — Как от сложного кроссворда. Такие мне не по зубам. — Это я виноват, — сказал Моррис. — Я завел этот разговор. Надо было промолчать. — Не дури, — перебила я. — Мысль ценная, просто в нее трудно поверить... И что мне теперь делать? Моррис и Джош переглянулись и пожали плечами. — Просто будь осторожна, — посоветовал Моррис. — Не теряй бдительности. — Он подмигнул Джошу. — А нам пора. Я проводила их до двери. — Что делать? — растерянно повторила я. — Думай, вспоминай, — предложил Моррис. — Мы тоже подумаем. Может, на что-нибудь наткнемся. И помни, что мы с тобой. Я закрыла дверь и прислонилась к ней. Я заставляла себя думать, ломала голову, пытаясь разобраться, в чем дело. У меня ныло сердце. * * * Я здесь, в гуще событий. Невидимый. Стою перед ней, а она улыбается мне, как умеет она одна, — не только губами, но и лицом, морщинками вокруг глаз. Смеется моим шуткам. Кладет руку мне на плечо. Поцеловала в щеку: нежный, сухой поцелуй обжег кожу. Иногда ее глаза наполняются слезами, она их не утирает. Она доверяет немногим, в том числе и мне. Да, мне она доверяет полностью. Когда она рядом, я с трудом удерживаюсь от смеха. Он закипает во мне, угрожая взорваться, как бомба. Она сильная и упорная: гнется, но не ломается. Она не пала духом. Но и я силен. Я сильнее ее, сильнее всех. И умнее этих болванов, до сих пор ищущих улики. А еще я терпелив. Я могу ждать, сколько понадобится. Наблюдаю, жду и мысленно посмеиваюсь. Глава 20 — Ты? — удивилась я. — Я, — ответил Камерон. Мы уставились друг на друга. — Заменяю Линн. Таков приказ. — А-а. — Я вышла к двери в коротеньком халатике, непричесанная, ожидая увидеть Линн или Бернис. Камерону в таком виде я показываться не хотела. Он перевел взгляд на мою грудь, голые ноги. Я невольно прижала ладонь к груди и увидела, как он усмехнулся. — Пойду оденусь. Я выбрала простые и надежные джинсы и футболку. Зачесала волосы назад и сделала хвост. Сегодня похолодало, мне уже казалось, что в воздухе пахнет осенней свежестью. Мне очень хотелось дожить до осени: увидеть желтеющую листву, хмурое серое небо и дождь. Груши на ветках в саду, ежевику у кладбища. Мне вспомнилось, как я гуляла в роще за домом родителей, а под ногами шуршали листья. Как сидела у камина в гостях у Дженет и ела тост с маслом. Маленькие радости. Я слышала, как Камерон по-хозяйски возится в кухне. Вспомнила вчерашние слова Морриса и задумалась. А что? Очень даже может быть. Я думала обо всем, что произошло между мной и Камероном, а он звенел посудой за стеной. Он тыкался лицом мне в грудь, стонал, пригвождал меня к полу, был неистовым, грубым и нежным. Что он видел, когда смотрел на меня голодным взглядом? Что видел теперь? Надо ли бояться его? Глубоко вздохнув, я вышла в кухню. — Кофе? — предложил он. — Спасибо. Повисла пауза. — Сегодня я еду к родителям. Они живут неподалеку от Рединга. — Прекрасно. — Ты будешь ждать снаружи. Они ничего не должны знать. — Беспокойные люди? — Дело не в этом. Я им ничего не сказала. Да, они всегда были беспокойными. Поэтому я и оберегала их. Каждый раз, звоня родителям, я в первую минуту различала панику в мамином голосе. Она вечно ждала плохих вестей. Узнав мой голос, она допытывалась, все ли со мной хорошо, — ее расплывчатым страхам требовалось обрести форму. За меня она всегда боялась, не знаю почему. Не верила, что я способна постоять за себя и жить своим умом. Но сегодня я им докажу. Придется. — Надя, нам надо поговорить... — Он поставил чашку и придвинулся ко мне. — И я как раз хотела спросить. — О нас. О нас с тобой. — Спросить о Зое и Дженни. — Надя, нам надо все прояснить. — Нет, не надо, — деловито перебила я, осторожно держа горячую кружку. — Ты говоришь одно, а думаешь другое. Я посмотрела на него. Рослый, плотный, как стена, отгораживающая меня от мира. Сильные руки, волосатые пальцы. Эти руки обнимали меня, трогали, нащупывали мои тайны. Глаза смотрели на меня. Раздевали. — Я влюбился, — хрипло признался он. — А жене сказал? Он вздрогнул: — Она здесь ни при чем. Это касается только тебя и меня. — Расскажи про Зою и Дженни, — потребовала я. — Ты никогда про них не говорил. Какие они были? — Он с досадой покачал головой, но я не отступала: — Ты должен! — Я тебе ничего не должен, — возразил он, но жестом капитуляции вскинул руки и зажмурился. — Зоя... Ее я знал плохо. Просто не успел... Сначала увидел ее огромную фотографию из газеты — она висела в полицейском участке. Зоя совершила подвиг — остановила грабителя, ударив его арбузом. Все мы восхищались ею... ну и подшучивали, конечно. — Какая она была? — Я никогда не видел ее. — А Дженни? Ты же хорошо знал ее. — Я вгляделась в лицо Камерона. — Дженни? Совсем другая. — Он чуть не усмехнулся, но вовремя сдержался. — Тоже маленькая. Все вы миниатюрные, — задумчиво добавил он. — Но сильная, энергичная, целеустремленная, вспыльчивая. Как натянутая струна. Дженни была умной и нетерпеливой. Иногда сумасшедшей. — И несчастной? — Да. — Он положил ладонь мне на колено, и я не сразу убрала ее, хотя меня охватило отвращение. — Но свернула бы шею каждому, кто посмел бы сказать ей это в лицо. Не женщина — дракон. Я встала, чтобы был повод убрать его руку, налила себе кофе, зачем-то заглянула в шкаф. — Нам уже пора. — Надя... — Не будем опаздывать. — Вчера я лежал в постели и видел тебя — твое лицо, тело... — Не трогай. — Я знаю тебя, как никто. — И думаешь, что я умру. Перед уходом я позвонила Линксу и предупредила, что инспектор Стадлер повезет меня к родителям, где мы пробудем до вечера. Я уловила удивленные нотки в голосе Линкса: он не мог уразуметь, зачем я сообщаю ему о своих планах. А мне было все равно. Я повторила то же самое громко и четко — Линкс не мог не услышать. Как и Камерон. * * * По дороге мы почти не разговаривали, пока не свернули с шоссе М4. Я коротко давала указания, Камерон вел машину и поглядывал на меня. Я сидела, сложив руки на коленях, и пыталась смотреть в окно. Но мне было неуютно под его взглядом. — Чем занимаются твои родители? — спросил он, когда мы были уже у цели. — Отец — учитель географии, он рано вышел на пенсию. Мама где только не работала, но в основном сидела дома и растила нас с братом. Сюда, к перекрестку. Останешься в машине, ясно? Родители жили в переулке, застроенном одинаковыми домами. Камерон подъехал к крыльцу. — Подожди минутку, — попросил он, когда я взялась за дверную ручку. — Я должен кое-что тебе сказать. — Что? — Пришло еще одно письмо. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. — Господи... — Ты же взяла с меня обещание рассказывать все. — Что там было? — Почти ничего. «Ты смелая, но это тебе не поможет». Что-то вроде этого. — И все? — Я открыла глаза и повернулась к нему. — Когда его прислали? — Четыре дня назад. — Из письма вы что-нибудь узнали? — Присоединили его к психологическому портрету преступника. — Значит, ничего, — вздохнула я. — Как всегда. Только убедились, что он не передумал. — Верно. — Увидимся через пару часов. — Надя... — Ну что? — Ты и правда смелая. — Я уставилась на него. — Честное слово. Я смотрела на него. — Ты хочешь сказать, смелая, как Зоя и Дженни? Он не ответил. * * * Мама приготовила рагу из баранины с рисом — как всегда, переваренным, слипшимся в комки, — и зеленый салат. В детстве я почему-то любила баранину. Как объяснить матери, что со временем вкусы меняются? Мясо получилось жестким, в нем постоянно попадались острые осколки костей. Папа открыл бутылку красного вина, хотя за обедом родители никогда не пили. Они искренне обрадовались мне, захлопотали, словно я была чужой. Я и вправду чувствовала себя чужой этим двум еще не старым людям. Они вечно осторожничали, всего боялись. Переживали за меня каждый раз, когда я уходила гулять вечером, в холодные ночи клали мне в постель бутылку с горячей водой, кутали в морозы, точили мне карандаши к началу учебного года. Эта забота сводила меня с ума: они вникали во все детали моей жизни. Но теперь, вспоминая об этом, я ощутила приступ ностальгии. Меня потянуло домой. Я решила, что обо всем расскажу после обеда. Мы перешли в гостиную и неторопливо пили кофе с мятными конфетами. На улице стояла машина, за рулем сидел Камерон. Я прокашлялась. — Мне надо кое-что сказать вам, — начала я. — Что? — Мама уже смотрела на меня выжидательно, настороженно. — Я... есть человек, который... — Я остановилась, заметив, что мама зарумянилась. Она решила, что у меня наконец-то дело идет к свадьбе. Макса она не воспринимала всерьез. У меня вдруг кончились слова. — Нет, все это пустяки. — Ты говори, говори. Мы хотим послушать — правда, Тони? — Потом. — Я вскочила. — Сначала пусть папа покажет мке, что творится в саду. На дереве зрели сливы. Отец выращивал фасоль, латук и картошку. Он показал мне помидоры в парнике и набрал с собой целое ведерко мелких красных шариков. — Мама закатала для тебя несколько банок клубничного джема, — сообщил он. Я взяла отца за руку. — Папа, — начала я, — папа, мы иногда ссорились, — из-за уроков, курения, выпивки, косметики, прогулок допоздна, политики, наркотиков, парней, их отсутствия, работы и так далее, — но ты всегда был хорошим отцом. Он смущенно поцокал языком и потрепал меня по плечу. — Наверное, мама уже волнуется. Мы попрощались в прихожей. Обнять родителей я не смогла: руки были заняты помидорами и джемом. Я прижалась щекой к маминой щеке и вдохнула родной запах ванили, пудры, мыла и нафталина. Запах моего детства. — До свидания, — сказала я, и они дружно замахали руками. — До свидания. Всего на миг я позволила себе подумать, что вижу их в последний раз. Нет, вряд ли: твердо зная, что расстаешься навсегда, не выйдешь из дома, не сядешь в машину и не будешь улыбаться как ни в чем не бывало. * * * Всю дорогу домой я притворялась спящей. Камерон осмотрел квартиру, и я выпроводила его в машину. Мне хотелось побыть одной. Он попытался возразить, но у него на поясе запищал пейджер, я вытолкала Камерона за дверь и захлопнула ее. И села на край кровати, опустив руки на колени. Закрыла глаза, потом открыла их. Прислушалась к своему дыханию. Я ждала, время тянулось, а странное чувство не проходило. Потом зазвенел телефон — как будто у меня в голове. Я протянула руку и взяла трубку. — Надя! — Голос Морриса звучал торопливо и хрипло. — Что? — Это я, Моррис. Молчи и слушай: я кое-что знаю. По телефону нельзя. Надо встретиться. У меня в животе вновь начал разрастаться страх, гигантская опухоль ужаса. — В чем дело? — Приезжай ко мне, только скорее. Ты должна это видеть. Ты одна? — Да. У дома в машине сидит Стадлер. Я услышала, как Моррис с присвистом втянул ртом воздух. Потом заговорил снова, очень спокойно и медленно: — Попробуй удрать от него, Надя. Я жду тебя. Я положила трубку и поднялась, покачиваясь. Значит, все-таки Камерон. Страх отступил, я стала сильной, пружинистой, мыслила четко и ясно. Вот и все. Ожидание кончилось, а вместе с ним — горе и страх. Я готова, пора действовать. Глава 21 План сложился мгновенно. Я знала, что делать. Ломать голову не пришлось. Страх отступил и затаился в глубине. Завидев меня на пороге, Камерон вышел из машины, глядя вопросительно и с надеждой. — Схожу куплю что-нибудь на ужин, — сказала я. Мы зашагали по улице вместе. Я молчала. — Прости, — не выдержал он. — За все. Я только хочу, чтобы нам стало легче. Тебе и мне. Нам. — Ты о чем? Он не ответил. Мы прошли до конца улицы, свернули за угол и остановились у магазина «Маркс и Спенсер». Только бы Камерон ничего не заподозрил. Затевать спор опасно. Я коснулась ладонью его лба. Контакт, но очень короткий. — Извини, — произнесла я. — Сейчас я не в состоянии рассуждать здраво. Еще не время. — Понимаю, — кивнул он. Я вздохнула и повернулась к магазину: — Я быстро. — Не торопись, я подожду. — Тебе что-нибудь взять? — Не беспокойся. В кэмденском «Марксе и Спенсере» есть второй выход. Эскалатор, несколько ступеней вниз — и я на подземной платформе. Теплый воздух обдувал лицо. Я обернулась. Нет, за спиной никого. Сидя в поезде, я пыталась заранее предугадать, что услышу от Морриса. Я словно провела неделю в тумане, а теперь он наконец начал рассеиваться и сквозь него проступили фрагменты пейзажа. Если убийца — кто-то из полицейских, если это Камерон, тогда все очень просто. У них был доступ и в квартиру Зои, и в дом Дженни. У меня упало сердце. И в мою квартиру. Но зачем им это? А Камерону зачем? Вспомнив взгляд Камерона, я нашла ответ. Первые встречи в полиции: Камерон в углу, не сводит с меня глаз. Камерон в моей постели. На меня еще никогда так не смотрели, ко мне никогда так не прикасались — как к бесконечно притягательному, но чуждому предмету. Я поняла, что ему не терпелось коснуться меня, овладеть мною, попробовать на вкус, как самую обычную женщину. Поначалу он был заинтересован, затем начинал чувствовать отвращение — тогда все понятно. Быть рядом с женщиной, которую ты запугал, трахать ее, узнавать все ее тайны — да, это заводит. Но как это доказать? Неужели Моррис что-то нашел? Моррис жил в нескольких минутах ходьбы от станции метро. Улица была многолюдной, дом Морриса стоял чуть в стороне, в переулке, который я нашла не сразу. Проплутав некоторое время, я спросила прохожего и вскоре уже стояла перед домом. Крошечный мощенный булыжником переулок в этот субботний вечер был пуст. Я нашла дверь с карточкой у звонка «Бернсайд». Позвонила. За дверью было тихо. Может, ушел? Потом что-то стукнуло, звякнула щеколда, дверь открылась. Моррис выглядел необычно взвинченным, взбудораженным. Он был одет в мешковатые брюки с огромными накладными карманами и рубашку с короткими рукавами. Ходил по дому босиком. Его глаза, слишком блестящие и живые, притягивали меня. Вокруг него словно распространялось силовое поле. Притягательный мужчина, мало того — тут у меня дрогнуло сердце — увлеченный. Только бы не сделал из мухи слона, не принял увлечение за любовь. — Надя! — Он приветливо улыбнулся. Стоя у двери, он посмотрел поверх моего плеча. Я невольно обернулась. Улица была пустынна. — Как ты сбежала? — Я же фокусница, — объяснила я. — Входи. У меня не убрано. Но в доме было безупречно чисто. Мы прошли прямо в небольшую уютную гостиную с дверью в глубине и коротким коридором за ней. — Это бывший склад? — Скорее какая-то мастерская. Я живу у друга, который уехал за границу. Неуместно здесь смотрелись только гладильная доска и утюг. — Ты сам гладишь? — удивилась я. — Глазам не верю. — Только рубашку, — ответил Моррис. — А я думала, она новая. — В том-то и фокус. Когда гладишь одежду, она выглядит как новая. Я улыбнулась: — Фокус в другом: покупать много одежды. Я прошлась по комнате. У меня хобби — изучать чужие дома. Интуиция притянула меня к большой пробковой доске, к которой были приколоты меню ресторанов, визитки водопроводчиков и электриков и, самое интересное, маленькие снимки. Моррис на вечеринке, Моррис на велосипеде, Моррис на пляже. Моррис и девушка. — Симпатичная, — заметила я. — Кэт. — Ты с ней встречаешься? — Вроде того. Я подавила улыбку. Значит, встречаются. Услышать такое от мужчины — все равно что увидеть, как он надевает ей на руку обручальное кольцо. Мужчины вечно притворяются свободными. — А где остальные? — Кто? — Снимки, — объяснила я. — Кнопок много, снимков мало. — И я указала на сплошь исколотую доску. — А-а! Просто надоели. — Он усмехнулся. — Тебе бы стать полицейским. — Кстати, инспектор Стадлер взбесится. И обвинит меня в том, что я помешала полиции выполнять свои обязанности. Моррис указал мне на стул и сел напротив. — Меня вызывали на допрос к Стадлеру и... как фамилия второго? — Линкс? — Верно. Стадлер с самого начала показался мне каким-то не таким. Особенно когда говорил о первых двух женщинах. Вот я и решил предупредить тебя. На всякий случай. — А доказательства? — Что? — Я думала, ты что-то нашел против него. — Прости, у меня ничего нет. Я задумалась. Туман, который вроде бы начал рассеиваться, снова сгустился. И вдруг меня накрыла ледяная волна. — Нет, не годится, — произнесла я вслух. Моррис удивился: — Что не годится? — Версия насчет полиции. А я так обрадовалась, вспомнив про Зою и арбуз! Но убийство Дженнифер эта версия не объясняет. — Почему? — Потому что ее медальон подбросили в квартиру Зои еще до смерти самой Зои. Раньше, чем Дженнифер начала получать письма и обратилась в полицию. — А может, полицейские только сделали вид, что нашли медальон. Я подумала минуту. — Может быть, — с сомнением откликнулась я. — И все-таки связь с Дженни остается неясной. Почему выбрали именно ее? — Наверное, Стадлер ее где-то увидел. — Так можно сказать про каждого. А версию с полицейскими мы строили, зная, что они видели всех трех женщин. Меня затошнило. — Опять ошиблась, — тоскливо произнесла я. — Пойду, пожалуй. Моррис коснулся моей руки. — Побудь еще немного, — попросил он. — Посиди, Надя. — А как удачно все складывалось... — бормотала я. — Версия была такая гладкая. Жаль от нее отказываться... — Вернулись к стогу сена, — подытожил Моррис. Он улыбался, хотя мне было не до смеха. Сияли его зубы, глаза, все лицо. — Знаешь что? — спросила я. — Что? — Я привыкла представлять, какими были Зоя и Дженни. И расстраивалась, что никогда не видела их. Но теперь мне иногда кажется, что мы не просто сестры — мы один и тот же человек. Мы прошли одинаковые испытания. Мы лежали в постели, мучаясь одинаковыми страхами. И вскоре все мы умрем. Моррис покачал головой: — Надя... — Тсс! — перебила я, как ребенка. Я разговаривала с собой и не хотела, чтобы мне мешали. — Помню, как я встретилась с Луизой в квартире Зои. Мы узнали друг друга, будто она моя подруга. Она рассказывала, как в последний день ходила с Зоей по магазинам, а мне казалось, что это было со мной. И ей тоже, я видела это. И в этот миг туман вдруг рассеялся, засияло солнце, и я отчетливо увидела все вокруг. Сомнений не осталось. Заключения экспертов намертво впечатались в память. — Что с тобой? Я вздрогнула: совсем забыла про Морриса. — Что? — Ты где-то далеко. О чем ты думаешь? — О том, что Зоя погибла в белой тенниске, которую купила в тот день, гуляя с Луизой. Парадокс, правда? — Не понимаю, — нахмурился Моррис. — При чем тут парадокс? Объясни, Надя. — Только все испортили, — невнятно пробормотала я. Моррис смотрел на меня во все глаза, будто хотел заглянуть в душу. Решил, что я свихнулась? Вот и хорошо. Я придвинулась ближе и взяла его за руку. Она вяло повисла. Моя была холодной и сухой. Я сжала ладонь Морриса. — Так хочется чаю, — сказала я. — Сейчас! Сейчас принесу, Надя. — Он заулыбался. Не мог удержаться. Он вышел, а я подошла к двери. Несколько засовов и замков. И пятьдесят ярдов пустого переулка. Я отошла. — Помочь? — крикнула я. — Я сам, — отозвался Моррис из кухни. Под пробковой доской с кнопками стоял письменный стол. Я тихонько выдвинула первый ящик. Чековые книжки, счета. Во втором — открытки. В третьем — каталоги. В четвертом — пачка фотографий. Я уже знала, что увижу на них, но все равно задохнулась от ужаса. Моррис, незнакомец, второй, и Фред. Моррис, Кэт и Фред. Моррис и опять Фред. Я сунула один снимок в карман джинсов. Может, его найдут. На моем трупе. Закрыла ящик и присела к столу. Огляделась. Да, теперь все ясно. Мысли прояснились. Нет, не прояснились: мозг нашел новую пищу для размышлений. Мне вспомнилась фотография мертвой Дженни. Каждая страшная подробность. Что бы сделала на моем месте Дженни? Вошел Моррис, исхитрившись сразу принести чайник, две кружки, пакет молока и пакет печенья. Поставив ношу на стол, он сел. — Подожди секунду, — попросила я, когда он начал разливать чай. — Хочу тебе показать... — Я встала и обошла вокруг стола. — Это фокус. Он опять заулыбался. Такая славная улыбка. Радостный, взволнованный. Сияют глаза. — Фокусник из меня, конечно, никудышный, — продолжала я, — зато я знаю, что зрителям ни в коем случае нельзя заранее рассказывать, что сейчас будет. Если не выйдет — можно сделать вид, что так и было задумано. Смотри. — Я сняла с чайника крышку, схватила чайник и быстро плеснула чаю ему в лицо. Брызги попали мне на руки, но я ничего не почувствовала. Моррис взвыл, как зверь. Я метнулась к утюгу, схватила его обеими руками. Единственный шанс никак нельзя было упустить. Моррис закрывал лицо ладонями. Я вскинула утюг и изо всех сил ударила его по правому колену. Послышался тошнотворный треск и еще один вопль. Моррис боком сполз со стула. Что теперь? Я вспомнила про снимок. От ярости я раскалилась, как кочерга только что из камина. Мне на глаза попалась его левая щиколотка. И я ударила по ней утюгом. Опять треск. Вой. Моррис схватил меня за брючину. Я снова вскинула утюг, но он уже разжал пальцы. Я отошла в другой угол комнаты. Он лежал на полу, корчась и скуля. На лице появился зловещий багровый ожог. — Если сдвинешься хоть на дюйм, — предупредила я, — я переломаю тебе все кости. А ты знаешь, я могу. Я видела снимки. Видела, что ты сделал с Дженни. Я попятилась, не сводя с него глаз. Быстро огляделась, нашла телефон. С утюгом в руке, шнур которого волочился по полу, я набрала номер. Глава 22 Положив трубку, я замерла в самом дальнем углу от Морриса. Он все еще стонал и всхлипывал. Может, собирается с силами, чтобы вскочить и наброситься на меня? Ударить еще раз? Попробовать проскочить к двери? Меня не держали ноги. Я ничего не могла поделать. Вдруг меня охватила дрожь. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Я заметила, что он ползет — сначала робко, потом все увереннее. Он подтягивался на руках, постанывал. Нет, он не встанет. Обе ноги перебиты. Ему осталось только ползать, скуля от боли. Он прислонился к книжному шкафу, приподнялся повыше и вывернул шею, глядя на меня. Лицо сильно обожжено, особенно щеки и лоб. Один глаз почти закрылся. Изо рта вытекала слюна, скапливалась на подбородке. Он закашлялся. — Что ты натворила? Я молчала. — Ты ничего не понимаешь. Я не виноват. Я покрепче сжала утюг. — Только шевельнись — и я тебе голову разобью. Он попытался сменить позу и вскрикнул. — Господи, как больно! — простонал он. — Зачем ты это сделал? У нее были дети. Она тебе мешала? — Ты спятила! Я ни в чем не виноват, клянусь, Надя! Тебе же сказали. Когда убили Зою, я был за сотню миль от города. — Знаю, — кивнула я. — Что? — Зою ты не убивал. Хотел, но не стал. Зато прикончил Дженни. — Клянусь, это ошибка, — повторял он. — Господи, что ты сделала с моим лицом? Зачем? Он расплакался. — Ты хотел убить меня. Как ее. Мне было трудно говорить. Дыхание сбивалось, сердце колотилось. — Клянусь тебе, Надя... — прошептал он. — Заткнись, твою мать! Я видела снимки. В ящике. — Что?.. — Ты и Фред. И взяла один на память. Он все понял. — Да, я их спрятал. Запаниковал, боялся, что ты испугаешься. Но я никого не убивал. — А когда я предложила встретиться с Луизой в квартире Зои — тоже запаниковал? — Нет, меня вызвали. Надя, ты все перепутала... Не знаю, чего я ждала. Может, признания — хоть какого-нибудь. Но теперь я осознала, что он ничего не скажет, я ничего не пойму. Он будет лгать до бесконечности, убедит даже самого себя. Я уставилась на его обожженное лицо, извивающееся тело, единственный глаз. — Надо было убить тебя, — процедила я. — Прикончить, пока не приехала полиция. — Да, надо, — кивнул он. — Потому что я невиновен, Надя, против меня нет никаких улик. Меня отпустят, а тебя посадят. Может, попробуешь? А, Надя? Убей меня. — С удовольствием. — Так действуй. Давай, дорогая, скорее. — Его лицо стало злорадным. — Сначала помучайся — как Зоя и Дженни. — А я тебе помогу, — заявил он, задыхаясь и постанывая, и вдруг пополз ко мне, как громадный слизень. Полз он еле-еле. — Я же предупредила: разобью голову. — Я поудобнее перехватила утюг. — Валяй, — предложил Моррис. — Загремишь в тюрьму. А меня отпустят. Если не сразу, то скоро. Так что разделайся со мной сразу. — Прекрати, замолчи! — закричала я и заплакала. Мне казалось, что он извивается не на полу, а у меня в голове. Я уже собиралась швырнуть в него утюг, как в дверь заколотили, меня звали по имени. За окном светились фары. Я вскочила и бросилась к двери. Открыть ее оказалось просто — хватило и пары секунд. Меня оттеснили в сторону, в дом стали вбегать люди. Я узнала двух полицейских и Камерона. А машины все прибывали. Камерон огляделся. Он был весь в поту, с галстуком на плече. — Что ты здесь натворила? Я молча наклонилась и поставила утюг на пол. — "Скорую" вызвала? Я покачала головой. Он подозвал полицейского. — Она напала на меня! — выкрикнул Моррис. — Ненормальная! Камерон озадаченно перевел взгляд с меня на Морриса. — Больно? — спросил его. — Чертовски! Психованная. Камерон подошел ко мне и положил ладонь на плечо. — Ты в порядке? — шепнул он. Я кивнула, не сводя глаз с ползающего по полу Морриса. Каждый раз он отвечал мне взглядом. Долгим, немигающим. Полицейские что-то говорили ему, но он лишь смотрел на меня. — Сядь, — велел мне Камерон. Я огляделась. Он подвел меня к стулу у стола. Я села так, чтобы не видеть Морриса. Еще секунда — и я бы снова бросилась на него. — Слушай внимательно, Надя, времени мало. Ничего и никому не говори. Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. Ты имеешь право на адвоката. Если хочешь, я найду его для тебя. Ты все поняла? Я кивнула. — Скажи вслух. — Поняла. Но молчать не буду. — Так что случилось? — Загляни вон в тот ящик. Он шагнул к открытой двери и отдал какой-то приказ подручному. Вскоре прибыла «скорая». Два врача в зеленой форме склонились над Моррисом. Камерон достал из кармана тонкие пластиковые перчатки — вроде тех, в которых работают на бензоколонках. На врачебные они были не похожи. Он открыл ящик и увидел снимки. — Он знал Фреда, — объяснила я. Происходящее напоминало фарс. Камерон тупо смотрел на фотографии. На скулящем Моррисе разрезали брюки. Приехал Линкс. — Какого дьявола?.. — Он ничего не понимал. — Она напала на Морриса с утюгом, — доложил Камерон. — Что?.. Почему? — Говорит, он убийца. — Но... Камерон протянул Линксу фотографию. Тот вытаращил глаза. Потом посмотрел на меня. — Да, но... — Он снова обратился к Камерону: — Ты ее предупредил? — Да. Она сказала, что все объяснит. — Хорошо. А Бернсайда? — Еще нет. Линкс наклонился над Моррисом и показал ему снимки. Моррис только замотал головой и застонал. Линкс опять подсел ко мне. Я спокойно ждала, чувствуя, как проясняется у меня в голове. — Моррис напал на вас? — Нет. Если бы напал, сейчас я была бы мертва. Точнее, еще умирала. Он бы меня убил. — Надя, но вы же понимаете: Моррис Бернсайд не убивал Зою Аратюнян. Его не было в городе. — Знаю. А еще знаю, кто убил Зою. — Что? Кто? — Меня вдруг осенило. Вы искали человека, который слал ей письма. А ее убил другой. — Зачем это ему понадобилось? — Я все думала о том, что услышала от Грейс Шиллинг: преступник всегда оставляет что-то на месте преступления. И что-то уносит. Слышали? — Камерон сосредоточенно рылся в ящике. — Я видела описание места преступления. Помните, во что она была одета, когда ее нашли? — Да, помню, но какая связь... — Точно помните? — В квартире — на одежде, коврах, постели — были только следы самой Зои и Фреда. — А на тенниске следов Фреда быть не должно. Зоя принесла ее с собой, в пакете. Купила накануне, вместе с Луизой. — Я мельком взглянула на Морриса. Он внимательно слушал. — Волосы Фреда остались на тенниске Зои, пока он ее душил. Я заметила, как на лице Морриса мелькнула тонкая улыбка. — Ты не знал, да? — спросила я. — Твой дружок убил Зою раньше, чем ты до нее добрался. — Я повернулась к Стадлеру и Линксу: — Убийц двое. Понимаете? Двое. Вы никогда не задумывались о том, почему убийства такие разные? Доктор Шиллинг ошиблась. Преступления совершили разные люди. Потому ты и злился, Моррис? Ты наказал Дженни за то, что упустил Зою? — Я тебя не понимаю. — Это была компенсация, — продолжала я. — Ты вдруг понял, что у тебя идеальное алиби. Только благодаря ему ты подобрался ко мне так близко. Наблюдал, как я мучаюсь. — Но как Фреду это удалось? — спросил Линкс. — Мисс Аратюнян даже не собиралась возвращаться к себе. — Убийство не было преднамеренным, — объяснила я. — Меня оно сразу озадачило. Особенно когда я вспоминала, что из квартиры унесли дурацкую драпировку со стены. Ее подарил Фред. Кому еще она могла понадобиться? Так вот, ее не украли. Фред просто забрал ее. Явился за своими вещами. А когда застал в квартире Зою, схватил пояс от халата и задушил ее. Потому и эксперты оказались в тупике. Он взял только то, что принадлежало ему. И принес ту частицу себя, которая на месте преступления уже была. Еще немного Фреда. Точнее, слишком много Фреда. И алиби у него имелось. Полицейские знали, что письма он не посылал. А кто еще мог убить Зою, если не автор писем? Забавно, Моррис, правда? Из вас с Фредом получилась отличная команда. Только вы этого не знали. Врачи переложили Морриса на носилки и взялись за ручки. — Вы обыщете его карманы? — Зачем? — Не знаю. Но он собирался напасть на меня. Камерон и Линкс переглянулись, Линкс кивнул. На полу валялись брюки Морриса, разрезанные на две половинки. Камерон начал рыться в бесчисленных карманах. У него в руках что-то блеснуло. Кусок проволоки. — Что это? — спросил Камерон у Морриса. — Я тут чинил... — начал он. — Что это вы чинили фортепианной струной, свернутой в петлю? Моррис не ответил. Он уставился на меня и прошептал: — Дорогая, я вернусь. Его унесли. Линкс распорядился: — Приставьте к нему двух полицейских. В дороге следите за ним в оба. В отдельную палату, никого не пускать. Я проводила Морриса взглядом. Он тоже не сводил с меня единственного блестящего глаза на лице дружелюбного убийцы. Даже улыбался сквозь слезы. — А как же Фред? — спохватилась я. Линкс вздохнул: — Мы немедленно допросим его. — А я? Я могу идти? — Мы отвезем вас домой. — Дойду пешком. Одна. Линкс твердо преградил мне путь. — Мисс Блейк, если вы не сядете в машину, я прикажу вас связать. — Знаете, — начала я ледяным тоном, — одной мне как-то безопаснее. — Хорошо, — безнадежно произнес он. Я уже видела, что он предчувствует позор, огласку, несостоявшуюся карьеру. — И всегда было безопаснее. Глава 23 Что было дальше? Что делают люди, узнав, что им подарили жизнь? Первый день и ночь я провела у родителей: помогала отцу красить садовый сарай, лежала на выцветшем покрывале в своей старой спальне, дышала пылью и нафталином, а мама суетилась в кухне, заваривала чай с молоком и пекла имбирное печенье, которого мне не хотелось. Каждый раз при виде меня она всхлипывала, утирала покрасневшие глаза и осторожно гладила меня по плечу или голове. Я вкратце объяснила родителям, что случилось, но избавила их от подробностей. Рассказала только самую суть. Потом я вернулась к себе и занялась уборкой. Сначала мне хотелось немедленно уложить вещи, переехать подальше от прежней квартиры и все начать заново — но какой в этом смысл? Ничего начинать я не хочу. Незачем. И я открыла дверь в сад, надела старые рабочие штаны — жуткие, карикатурные, даже не помню, когда и зачем я их купила. Включила радио на полную мощность, дурацкая музыка заполнила комнаты. Я выгребала все содержимое ящиков. Наполняла мусорные мешки драными колготками, старыми конвертами, обмылками, картонками от туалетной бумаги, исписанными ручками, заплесневелым сыром. Газеты отнесла в переработку, бутылки сложила в огромную коробку. Одежду свернула или развесила на плечиках, грязное белье запихнула в корзину, счета собрала в одну кучу, вычистила раковину и унитаз, заглянула в каждый пыльный угол. Разморозила холодильник и выскребла пол на кухне. Вымыла окна. Вытерла пыль. Уборка заняла два дня. Два дня я работала с утра до позднего вечера. Как будто медитировала. Руки двигались, мысли текли, воспоминания отступали, укладывались по полочкам. Эйфории я не чувствовала, но мне было легко — я возрождалась к жизни. Взяв со стола визитку Морриса, вспомнив его блестящий глаз, я выкинула карточку в мусор. Повертела клочок бумажки, на который выписала имена и адреса из папки Камерона, и тоже выбросила — но сначала переписала адрес Луизы. Подобрала с пола две пуговки. От рубашки Камерона? Взвесила их на ладони и бросила в коробку из-под обуви, где решила хранить пуговицы и иголки. На звонки я отвечала лишь изредка — а телефон трезвонил непрерывно, едва в газетах появились первые статьи о нас. Даже с фотографиями — Зои, Дженни и моей, хотя где они ее раздобыли — неизвестно. Их напечатали в ряд на третьей странице, как будто мы все погибли. Или все выжили. Звонили журналисты, вдруг объявлялись давно забытые друзья, Камерон звонил и шептал в трубку, звонили даже люди, которых я видела всего пару раз, — все спешили возобновить отношения со знаменитостью. Вскоре я перестала брать трубку. Утром на четвертый день в открытые двери заглянуло солнце. Первые желтые листья падали с груши — той самой, под которой я сама обняла Камерона и поцеловала его. И я решила заняться садом. Пока я гадала, как выполоть крапиву, зазвенел телефон, со щелчком включился автоответчик. — Надя, — послышался знакомый голос, и я замерла с чайником в руке. — Надя, это Грейс Шиллинг. — Пауза. — Надя, если вы дома, возьмите трубку. — Опять пауза. — Прошу вас, это срочно. Я подошла к телефону: — Слушаю. — Спасибо. Мы можем встретиться? Мне надо сказать вам очень важную вещь. — А по телефону нельзя? — Нет. Надо увидеться. — Это на самом деле важно? — Да. Можно подъехать к вам минут через сорок пять? Я обвела взглядом свою сверкающую квартиру, пахнущую чистотой и свежестью. — Нет, давайте встретимся в Хите. — Хорошо. В десять у павильона. — Договорились. * * * Я приехала пораньше, но она уже ждала. В это теплое утро она куталась в длинное пальто, как зимой. Волосы были безжалостно зачесаны назад, лицо заострилось, постарело, выглядело усталым. Мы чинно пожали друг другу руки и зашагали вверх по склону холма, на вершине которого одинокий мужчина запускал огромного красного воздушного змея, подрагивающего на ветру. — Ну, как вы? — спросила Грейс, я лишь пожала плечами. Обсуждать свое состояние с ней мне не хотелось. — Так в чем дело? Она остановилась и достала сигареты, сложила ладони ковшиком, чиркнула спичкой и глубоко затянулась. Потом посмотрела на меня в упор. — Простите, Надя. — Это вы и хотели мне сказать? — Да. — Ну ладно. — Я пнула камешек, он отскочил с дорожки в траву. Над нами в небе плясал красный змей. — И какого ответа вы от меня ждете? Она нахмурилась, но не ответила. — Хотите, чтобы я вас простила, так? — усмехнулась я. — Но я же не умерла. — Она поморщилась. — И я не могу просто обнять вас и сказать, что все уже в прошлом. Она нетерпеливо махнула рукой, словно отгоняя облако мошкары. — Этого я не ждала. Я извинилась, потому что на самом деле виновата перед вами. — Вас прислали остальные? Это групповое извинение? Она улыбнулась и затянулась сигаретой. — Господи, да нет же. Личные контакты со свидетелем запрещены. — Еще одна сухая улыбка. — Идут следственные процедуры и внутренние допросы. И съемки. — Значит, у вас неприятности? — Да, — нехотя ответила она. — Ничего. Мы заслужили, Надя. Мы совершили... — Она оборвала себя. — Я собиралась сказать «непростительную ошибку». Это было непрофессионально. Глупо. Неправильно. Она раздавила окурок носком узкой туфли. — Надо было записать этот разговор — для адвоката Клайва. — Она нахмурилась. — Да, он возбудил дело. И тетя Зои — тоже. Но мне все равно. Меня тревожат только Зоя и Дженнифер. И вы. То, что вы вынесли. Мы свернули с тропы и двинулись к пруду. По воде пробегала рябь, у наших ног плыли листья. Малыш с матерью кидали куски хлеба толстым равнодушным уткам. — Но вы же ни в чем не виноваты, — осторожно начала я. — Это же не вы решили. Не вы приказали скрывать от нас все. Она смотрела на меня, но не отвечала: взяла всю вину на себя, не стала уворачиваться. — Знаете, — продолжала я, — если подумать, вы нам не врали. — Спасибо, Надя. Но ваши слова к делу не пришьешь. Странно, — продолжала она, — я часто говорю про необходимость распоряжаться своей жизнью, а она вышла из-под контроля. Сначала — никаких сообщений в прессе о смерти Зои, чтобы не пугать горожан, не запятнать собственный мундир, потом — следующий шаг, и еще, еще, и вскоре оказалось, что повернуть обратно уже нельзя. Мы изолгались и уже не могли защитить тех, кто нам верил. — Она грустно улыбнулась. — Но я не оправдываюсь. — Было так страшно, — вспомнила я. — Да. — Я никогда по-настоящему не верила в Бога. А вы? Она покачала головой. — Есть две женщины, с которыми я накрепко связана, хоть никогда не видела их. И двое мужчин, с которыми я встречалась... А вы? Она глубоко вздохнула. — С Фредом я познакомилась на допросе после убийства Зои. Когда вы узнали, что Моррис знаком и с вами, и с Дженнифер, я встретилась и с ним. — Грейс, мне нужна ваша помощь. Вы знаете все. Эти люди с виду совершенно нормальны. Разве подумаешь, что они способны убить человека? Что с ними такое — с тем же Фредом? За ним что-то числится? — Теперь — да. — Я хотела... — Я поняла. Вы ждете подтверждения, что они не такие, как все? Хотите наклеить на них ярлыки «Опасно!»? Или просто «Псих». — Мы брели по берегу пруда, она опять закурила. — Так все и будет. Другие психологи допросят Морриса, узнают, что в детстве его били, или, наоборот, баловали, потом он увидел жестокий фильм или упал с качелей и ударился головой. Потом обнаружится человек, которого Фред зверски избил лет пять назад. И тогда вмешаются политики и прочие знатоки, поднимут крик, как это мы его проглядели. — И что? — А что мы должны были заметить? Чаще всего убийцей оказывается человек, близко знакомый с жертвой. Это доказано статистикой. Зоя отшила Фреда, он был оскорблен, пережил страшное унижение, а потом, к несчастью для Зои, застал ее одну в квартире. И убил. Вот и все. Обычное дело. Скорее всего Фред такой же убийца по натуре, как мы с вами, только поймали его не сразу — потому, что его жертва получала письма с угрозами от другого. — Спасибо, утешили, — сухо сказала я. — А вы и не просили утешения. И вряд ли попросите. Это не в ваших правилах, да? А Моррис... с Моррисом дело обстоит иначе. Его можно назвать ненормальным — как любого человека, совершающего бессмысленные преступления. Или злодеем — если это слово для вас что-нибудь значит. Ну и к чему это приведет? Вас тревожит другое: из этого ужаса и смерти нельзя извлечь урок, невозможно подобрать для них ярлык. — Да. — Вот именно. Мы повернули обратно и несколько минут молчали. — Можно задать вам вопрос, Надя? — Конечно. — Никак не могу понять одно... Каким образом вы увидели материалы дела? — А, это. Я переспала с Камероном Стадлером, а потом шантажировала его. Она пошатнулась, как от пощечины. Ее лицо комично вытянулось. — Не спрашивайте, — предупредила я. — Вам лучше не знать. Она расхохоталась, но невесело и нервно, я поддержала ее, и вскоре мы уже держались за руки и заливались хохотом, как девчонки. Вдруг Грейс умолкла и помрачнела. — Рано или поздно чувство вины пройдет, — пообещала я. — Хотите поспорить? — Не очень. Мы дошли до развилки, она остановилась. — Мне сюда. До свидания, Надя. — Пока. Она протянула мне руку, я пожала ее. Я развернулась и пошла прочь, туда, где над холмом вился огненно-красный змей. — Надя! Я оглянулась: — Что? — Вы спасли нас, — крикнула она. — Нас, себя и всех остальных. Всех-всех! — Просто повезло, Грейс. Я везучая! Глава 24 Наступили холода. Небо стало льдисто-голубым, тротуары покрыла корка льда. У рта клубился пар, глаза слезились, нос покраснел, подбородок утыкался в кусачий шерстяной шарф. Свистел ветер. Я быстро шагала, опустив голову. — Надя? Надя! — послышался голос. Я обернулась и прищурилась: — Джош? И вправду он. Со стайкой ровесников, мальчишек и девчонок. Все они кутались в толстые куртки, пересмеивались, толкались. Джош уже бежал через улицу ко мне. — Не ждите! — крикнул он друзьям. За время, пока мы не виделись, он пополнел, уже не казался таким бледным и слабым. Мы неловко заулыбались друг другу. — А я вспоминала тебя, Джош, — радостно объявила я. — Ну, как ты? — Жива, как видишь. — Здорово, — откликнулся он так, словно убеждал меня. Он огляделся. — Я хотел позвонить... не мог. Я ведь дружил с Моррисом. Ну и все такое. Пять месяцев назад он сидел у меня на диване — жалкий, костлявый. Я не знала, что сказать ему: между нами горой возвышались ужас и утрата. — Может, выпьем кофе? — Он стащил шапку, и я увидела, что волосы у него выкрашены в ярко-оранжевый цвет, а ухо проколото. — А твои друзья? — Ничего с ними не сделается. Мы зашли в итальянское кафе. Внутри было темновато, жарко и накурено, кофеварка шипела и плевалась. — Блаженство! — Я разделась, размотала шарф. — Я угощаю, — предупредил Джош и зазвенел мелочью в кармане. — Ладно, раз такой богатый. Мне капуччино. — И все? — Он был разочарован. — И миндальный круассан. Я села за столик в углу, наблюдая за ним. Старший сын Дженни с оранжевыми волосами, совсем мужчина, демонстрирующий мне уверенность. Ему лет пятнадцать. Да, взрослый. Еще несколько лет — и окончит школу. Он поставил передо мной кофе и круассан. Себе он заказал горячий шоколад и пил его медленно, слизывая сладкие усы с верхней губы. Мы улыбались друг другу. — Надо было позвонить, — повторил он. Мы помолчали, глядя друг на друга поверх чашек. — Я слышал, ты здорово отделала Морриса. — Или он — или я. — Утюгом, да? — Точно. — Наверное, ему было больно. — Само собой. — Я мог бы и позлорадствовать. Слышала про японских якудза? Они убивают своих жертв, пока те без сознания. Вытаскивают на улицу и ездят по ним на машинах, ломая кости. Говорят, боль чувствуешь даже в коме и когда умираешь. — Да? — Я нахмурилась. — Одно время мне хотелось убить Морриса. Он дружил со мной. И убил маму. — По-моему, он все продумал заранее. — И я так считаю. Или совпадение. — Из тюрьмы он выйдет дряхлым стариком. — С негнущимся коленом, — с усмешкой подхватил Джош. — Надеюсь. Фред освободится раньше. Линкс рассказывал. Судить их будут в следующем году. Но удушить подружку за то, что она тебя отшила, — это пустяки, дадут лет восемь — десять. Джош поставил чашку и провел большим пальцем по верхней губе, собирая шоколадную пенку. — Не знаю, о чем еще тебя спросить, — с досадой признался он. — Я столько думал, а теперь растерялся. И больше об этом не хочу слышать. — Он нахмурился и уставился на меня глазами Дженни. Стал таким, как летом, когда мы познакомились. — Ты считаешь, что я должна что-то тебе рассказать. — Вроде того. — Он сгребал в кучку крупинки сахара на столе. Помню, примерно то же я спросила у Грейс несколько месяцев назад, в Хите. Я перевела дух. — Моррис убил твою мать ради забавы. Потом выбрал меня, и, если бы не мое везение, я была бы его следующей жертвой. Никаких мотивов у него не было. На моем месте мог оказаться кто угодно. Извини, — добавила я после паузы. — Ничего, — пробормотал он, не поднимая головы. — Как дела в школе? — Теперь я учусь в другой. Не захотел оставаться в прежней. — Ясно. — Там лучше. У меня есть друзья. — Отлично. — И еще кое-кто. — Подружка? — Нет. Не подружка. Близкий друг. — Тоже неплохо. — Я беспомощно смотрела на него. — А что у тебя? — У меня? — Чем ты занимаешься? — Да так... — Значит, как раньше? — Нет, — решительно возразила я и указала на свою сумку: — Знаешь, что там? — Что? — Пять жонглерских мячиков. Он ничего не понял. — Пять, — повторила я. — Теперь ясно? — Клево! — просиял он. — Вообще-то я хочу сменить работу, но пока не могу. — Покажи, — попросил он. — Прямо здесь? — Ага. Давай. — Ты правда хочешь? — Я должен увидеть. Я огляделась. В кафе было почти пусто. Я достала мячики, взяла три в одну руку, два в другую. Встала. — Внимательно смотришь? — Ага. — Сосредоточься. — Уже сосредоточился. И я начала. Сначала все шло хорошо, но уже через секунду мячи разбежались. Один попал в Джоша, второй — в мою пустую кофейную чашку. — В общих чертах понятно, — заключила я и полезла под стол за мячом, ускакавшим в угол. — И все? — Джош улыбнулся. — Думаешь, это так просто? — Нет, здорово. — И он вдруг расхохотался. Это был мой подарок. Прощальный. Клоунесса Надя, которая выжила, жонглирует пестрыми мячиками в маленьком темном кафе. У меня вырвался всхлип. Я сложила мячики в сумку. — Пойду я. — И я. Мы поцеловались в дверях кафе и вышли на холод. Когда мы расходились в разные стороны, Джош сказал: — Знаешь, я ношу на ее могилу цветы. — Молодец. — Я все помню. — Джош, кое-что можно и забыть, — сказала я. — Это всем позволено. * * * Я спустилась к тропе вдоль канала и побрела домой. Нет, я ничего не забыла. И не могла забыть. Зоя и Дженни. Иногда я понимала, что их уже нет. Они не вернутся, сколько ни жди. А иногда ловила себя на мысли, что я сейчас увижу их за углом, в переполненном автобусе, и я начинала вглядываться в толпу, будто разыскивая знакомых. Иногда они приходили ко мне в ярких, как реальность, снах. Я хорошо знала их лица — лучше, чем все другие, даже лица родителей и любимого, на которого я когда-то смотрела со страстью и надеждой. Я знала их, как свое отражение в зеркале. Смотрела на них, вглядывалась, умоляла помочь. Нос, подбородок, морщинка на щеке, блеск зубов. Я помнила, как они хмурятся, как между бровями возникает складочка. Я знала каждую веснушку, морщинку, впадинку, пятнышко и царапину. Мы никогда не встречались, но я скучала по ним. Теперь-то я их узнала, но было уже слишком поздно. Лучше меня их не знал никто. А они — меня. Мы были разными, но оставались сестрами, их страх был моим страхом, стыд — моим стыдом. Мы ощущали одну и ту же ярость, панику и ужас, вместе замирали, понимая, что опасность уже близка, Я понимала их. Все это я пережила сама. Остальные постепенно их забыли или позволили себе забыть. Так всегда бывает. Их близкие говорят слова любви кому-то другому. И это нормально, только так мы можем выжить. Мы сойдем с ума, если будем помнить все и цепляться за воспоминания. Они мало-помалу ускользают. Забываются изъяны и привычки, умершие превращаются в бесплотные, блеклые тени. Слишком правильные, чтобы быть людьми. Глянцевые снимки, лакированные поверхности. На могилы приходят все реже, только в годовщины. Но о них часто вспоминают — нам нравится быть причастными к значительным событиям. О них говорят почтительно и негромко: «Да, это было ужасно! Помнишь, что стало с Зоей? А с Дженни? Какая трагедия!» Но я не могу просто забыть их. Я беру их с собой повсюду, всю жизнь я возвращаюсь к ним. Дарю им непрожитые годы, всю любовь, все утраты и все перемены, которых лишились они. Каждый день я повторяю им: «До свидания». * * * notes Примечания 1 Около 48 кг. 2 Футси — короткое название индекса акций Лондонской фондовой биржи.

Похожие:

Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconДва Мистика Луна в облаках
Тебе кажется, что голос внутри тебя это ты. Но кто тогда тот, кто слышит его? Кто тогда тот, кто видит сны?
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconДжоджо Мойес Последнее письмо от твоего любимого
Сегодня я особенно много думаю о тебе… Понимаешь, я решила, что хотя и влюблена в тебя, но все таки не люблю. Мне кажется, ты не...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconДжоджо Мойес Последнее письмо от твоего любимого
Сегодня я особенно много думаю о тебе… Понимаешь, я решила, что хотя и влюблена в тебя, но все таки не люблю. Мне кажется, ты не...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconДжоджо Мойес Последнее письмо от твоего любимого
Сегодня я особенно много думаю о тебе… Понимаешь, я решила, что хотя и влюблена в тебя, но все-таки не люблю. Мне кажется, ты не...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconДжоджо Мойес Последнее письмо от твоего любимого Чарльзу ты написал...
Сегодня я особенно много думаю о тебе… Понимаешь, я решила, что хотя и влюблена в тебя, но все-таки не люблю. Мне кажется, ты не...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconХолли Блэк Зачарованная
Когда тебе шестнадцать и ты горда и независима, найти понимание у тех, кто рядом, бывает очень трудно. А если ты еще и обладаешь...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconAnnotation Эрнест Хемингуэй Праздник, который всегда с тобой
Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconГабриэль Гарсия Маркес Палая листва
Говорят, добрый Креонт велел огласить этот указ ради тебя и меня, то есть ради меня; и что он явится сюда объявить распоряжение тем,...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconАмпирные спальни (Imperial Bedrooms)
Кто-то преследует его на синем джипе, кто-то засыпает анонимными зсэмэсками все вокруг намекают на странные обстоятельства недавней...
Annotation Кто следит за тобой? Кто преследует тебя? Кто, скрытый во тьме и неизвестности, посылает тебе полные угроз письма и, похоже, знает о тебе больше iconAnnotation Кто же он, профессиональный спаситель, летающий из мира...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница