Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»


НазваниеТатьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»
страница6/14
Дата публикации28.10.2013
Размер2.57 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

* * *


Автор может вам рассказать, как мучилась Лидочка. Не тем, что взрослые люди именуют «муками совести». Впрочем, если вы раз эдак сто восемь прочитаете эпиграф к этой истории, то наверняка поймёте, как и, главное, чем мучилась Лидочка. Автор в красочных сочных метафорах может расписать вам биохимические подробности дегидратации, и ваши слёзные канальцы начнут фонтанировать недетскими слезами. Ещё, наверное, было бы неплохо для повышения продаж и больших дополнительных тиражей рассказать о Рае для Больших Собак, где неведомы муки фиксации в ограниченном пространстве, всегда в достатке свежей родниковой воды, есть спасительная тень и никогда не случается слишком много градусов по Цельсию. Возможно, стоило бы удовлетворить читательское любопытство описаниями судеб Лидочки Юсуповой и Ленки Лисневской.

^ Но автор ничего подобного делать не будет.

Собственно, автор написал эту историю лишь потому, что его уже много лет мучает, хотя и нечасто, один и тот же совершенно иррациональный, безумный, странный кошмар: где-то невдалеке умирает от обезвоживания Большая Собака. День за днём. День за днём. День за днём. Большая Собака умирает каждый вечер от жажды. Чтобы утром родиться снова для мук жажды. Автор хочет пойти к Большой Собаке и помочь, но обнаруживает, что оказался в чёрной дыре и пёс удаляется от него со скоростью света, а он, автор, даже во сне не может двигаться так быстро. И автору хочется, чтобы бесконечность времени мук Большой Собаки стала конечна, даже если его, автора, сожмёт до нулевого объёма, как и должно быть с каждым, попавшим в черную дыру. Но… Ничего не происходит, и автор всего лишь просыпается и идёт на кухню пить холодную минеральную воду.

Впрочем, автор снова о себе, а до истории автора и его большой собаки ещё много воды из-под кранов утечёт. К тому же наверняка у вас есть собственная история мученичества. Вы кому-то не позвонили, хотя хотели, а теперь уже некуда. Вы не встали ночью и не поехали на другой конец города или не полетели утром на другую сторону планеты, потому что сочли это нерациональным, а теперь уже не к кому. Вы с кем-то поругались из-за ерунды, а он ушёл и не вернулся никогда и ни к кому. Вы самому главному не сказали самого главного под стопку наливки. И очень даже может быть, вы со своей собственной историей мученичества давно смирились, как рано или поздно все взрослые смиряются с тем, что сон – это отдых, смерть – это не с тобой, и воды времени таки конечны.
^

История смирения, или «Торжество реализма» (Шарик)


Там где-то в уровнях листьев,

В геометриях неэвклидовых,

Вместе с законами физики

Спят на ветвях друиды.
Уж какое по счёту столетие

Земля их баюкает гневом,

Разбавляя холодной местью

Горячей любви напевы.
Эти песни придут ко времени

К детям без дома и дола,

Как ветер сдувает семя

Детей без рода и племени.

Не знаю, как вам, автору же в своё время, как и в тождественное время Насте, казалось, что белые грибы растут только в России. В подмосковных смешанных лесах, хвойных поволжских. А вот в Украине белых грибов нет. Как нет и самой Украины. УССР есть где-то в бумагах – в свидетельстве о рождении, в паспорте, в аттестате, в дипломе, – а Украины нет. Родной город Насти, как и родной город автора, был русским. В нём говорили по-русски, рождённые им писатели думали и творили по-русски, нанизывая свой талант на цветные нити украинских, идиш, польских, греческих и бог ещё знает каких слов. Наш с Настей город был таким же русским, как российская Москва, татарская Казань, марийская Йошкар-Ола и мордовский Саранск. Русским, как греко-татарско-турецких кровей мариупольский художник Куинджи и феодосийский армянин Айвазовский. Русским, как украинские степи, скалистый берег Крыма и питерские белые ночи. И Киев был русским. Разве может быть нерусским Андреевский спуск? Киев был не просто русским. Прямо-таки матерью городов русских, отцом русского писателя Булгакова и музой русского же писателя Куприна. А ещё Киев был соседом нашего с Настей родного города, соревновавшийся с ним в выращивании каштанов и роз. Но в розах всё равно всех обошёл русский южный берег Крыма. В своё время все Янаки, Ставраки и даже папа Сатырос[37] были для автора и для Насти русскими. Ей, как и автору, казались русскими слова «шлимазл» и «тухис», произносимые рыхлыми пожилыми еврейскими дамами, восседавшими жарким летним днём на крохотных скамеечках маленьких двориков нашего русского города в лёгких ситцевых халатах, открывающих дряблые руки, и в непременных байковых розовых панталонах. Русским было аканье Настиной московской родни и оканье нижегородских знакомых. Тягучий, мягкий, как неостывшая карамель, черноморский говор и чуть ломкий, твёрдый, как охлаждённый солёный шоколад балтийский разговор были манерами русского языка. Странные гортанные татарские фразы Настиного друга детства Ильдара и «эрзянь цёра дурак пря»,[38] которые частенько говаривала троюродная бабка, родом из деревни Шугурово, своему великовозрастному сыну, тоже были для неё русскими. Все эти носы, разрезы глаз и цвета волос – всё это в своё время в сознании Насти, как и в авторском сознании, было неделимо русским. Она была русская. Автор была русская. Все и всё были для нас, в наше время, русскими. Люди, собаки, города и особенно белые грибы подмосковных смешанных и поволжских хвойных лесов.

А потом внезапно – для нас в наше время – оказалось, что есть Украина. И есть украинский язык, совсем не похожий ни на русскую мову Николая Васильевича Гоголя, ни на симфоническое благозвучие «Энеиды» Котляревского, ни даже на непонятное наречие, на котором записаны Иваном Франко кровожадные сказки западноукраинского народа. И ещё есть украинские белые грибы – близнецы русских белых грибов. Только по-русски белый – и житник, и краковяк, и боровик. По тому же «украински», что внезапно оказалось, он «грыб». Все остальные грибы имеют украинские названия, а боровик – просто «грыб».

Настя стоит в лиственном лесу где-то на границе Винницкой и Хмельницкой областей, удивлённо смотрит в огромную плетёную корзину, полную «с горкой» белых грибов, и явственно ощущает, что всё происходящее с ней как-то не по-русски. И здесь не Россия. Здесь – Украина. Настоящая Украина, где врач – «ликарь», писатель – «пысьмэннык», лето – «лито», водка – «горилка», белый гриб – просто «грыб», а выйти замуж, пожениться – «выйты замиж, одружытыся». И почему-то эта, в принципе красивая напевная разновидность славянской речи для неё более нерусская, чем урумский[39] язык мариупольских предместий. Настин русский Вавилон рухнул, и она перестала что-либо понимать в происходящем на развалинах.
– Оксана, чуешь? Помэрла ты, чи шо? Шось в тэбэ зовсим дах тэчэ![40]

«Наверное, всё дело в этой бодрой хитрой украинской старушке. Или вот в этом «одружытыся». Боже, что я здесь делаю?!»

– Оксана! – любовно напевает старушка. – Мы збыраемо щэ грыбá, чы дóсыть?[41] – пулемётной очередью выстреливает она следом. – В мою спидныцю[42] ще можна. Г'эй!

– Баба Мария, меня зовут Настя, – как можно вежливее говорит девушка, обуздывая раздражение.

Настя считает себя взрослой женщиной. Но никогда не говорит об этом. За неё говорит год её рождения. Ей уже двадцать три. Она стара, опытна, закончила институт этим летом, а заодно и пару затяжных романов. Один – лёгкий и ни к чему не обязывающий. Другой – страстно-надрывный и ни к чему не приводящий. Да ещё одну дружбу с элементами постели, совсем не обязательную, но и кока-колой тоже иногда хочется отравиться. И решила, наконец, выйти замуж. Парень ухаживает за ней долго, знает обо всём, покорно наблюдая из ближнего далека, и с завидной регулярностью предлагает руку и сердце. Правда, он не в совсем любимом Настей мужском возрасте – старше её всего на два года, а не на двадцать. И не в совсем любимом Настей мужском формате – обычного, хотя и правильного, телосложения, среднего роста и вообще весь какой-то… средний. Обычный. Ей нравятся большие, мощные, пластичные и порывистые одновременно. Яркие. Быть может, даже чуточку безумные. Мрачные, тяжкие. И в то же время нежные, щемящие. Психованные. Но железобетонно-непробиваемые. Готовые потратить на неё всю жизнь, даже если вся жизнь укладывается в суточный постельный марафон. А этот даже любовью занимается так, как будто они живут вместе уже лет десять – спокойно, размеренно, не выключая телевизора. Между тем Настя всего только месяц назад согласилась выйти за него замуж. Потому что пришла пора найти пристань, приспустить паруса и торчать на вечном приколе, что они называют благополучной налаженной семейной жизнью. Пришла пора реалистично смотреть на себя и на мир. Ох, если бы Настя могла ещё и реалистично видеть. Но она, увы, искривляет обозримое пространство, стоит лишь только на мгновение стать его, конкретного пространства в конкретное время, интернированной сущностью.[43] Но Настя страстно хочет научиться распрямлять пространство и время, быть такой же, как они. И у неё получится! Уж в чём, в чём, а в деле учения ей упорства не занимать.
Они – это родители, подруги, знакомые. Иногда кажется, что даже просто прохожие. Идут себе по своим делам, но нет-нет да кидают на Настю укоризненный взгляд – мол, пора определяться. «Ну, куда с этим сумасшедшим Вадимом?! – возмущаются прохожие. – В съёмную квартиру? Да он же ненормальный. Ураган. Кручение-верчение. Обожание-ревность. Утром любит, просто потому что ты есть. Вечером ненавидит, потому что у тебя есть другие и просто тебя уже мало. Нужна ещё и твоя любовь в единоличное пользование. Рехнёшься!» И Настя соглашается с прохожими. «Зачем тебе этот Владимир Викторович?! У него же две жены в анамнезе и текущая в острой форме! Ты что, себя на помойке нашла? Ах, можно подумать, прилетел с букетом кремовых роз в руках и песцовым полушубком в зубах. Ой, тоже мне, захватывает до адреналинового криза. Да он же себя, своё прошлое, свои жесты любит. Свою давно потускневшую яркость тобой до блеска натирает! Изредка. А ты потом пару недель мучаешься отвратным послевкусием, не снимаемым последующим потреблением всего подряд – книг, музыки, театров, музеев, ресторанов, мужчин, спиртного. И только-только состояние стабилизируется, как: «Алё, привет! Скучаешь? Звоню из аэропорта, через полчаса буду в «Часе пик»![44] Не вздумай не явиться, из-под земли вытащу!» – является, чтобы разом свести на нет все жизненные показатели», – сыплют осуждающие гневные искры из глаз следующие прохожие. И Настя вздыхает и чуть не плачет. «А Шурик?! Ай-ай-ай! – качает головой энергично прогуливающийся в пять утра по белому песку Аркадии[45] какой-то старый дед в плавках. – Как можно мучить такого отличного парня? Устроила истерику, убежала, а он тебя по всем вашим тайным местам теперь ищет».
– Да-да, вы совершенно правы! – отвечает Настя случайному старому деду в плавках. – Отличных парней мучить нельзя. Надо мучить неотличимых.

Старый дед смотрит на Настю странно.

– Девушка, у вас что-то случилось? – заботливо спрашивает он её по-русски.

– О, нет-нет! Простите! Мне показалось, что вы мне что-то сказали. Ну то есть не что-то, а конкретное там… Ну, не важно. Извините, пожалуйста. Я совсем не хотела вас напугать.

– Ничего-ничего. Я из пуганых, привыкший. Я тут, в общем-то, зарядку делаю. Люблю, знаете ли, раннее утреннее море, пока ещё никого нет.

– Без волн, медуз и людей, – бормочет себе под нос Настя что-то давно забытое.

Старый дед в плавках с пониманием смотрит на неё.

– Если вам хочется поговорить, юная леди, я к вашим услугам, – снимает воображаемую шляпу и галантно подметает ею песок случайный старый крепкий дед в плавках.

– Спасибо. Я сама с собой всё время говорю, потому что те, с кем бы я хотела говорить, навсегда остались срывать мидии на утренних волнорезах, собирать шелковицу в приморских переулках и кататься на велосипедах по садам с ничьими зелёными абрикосами. И всё, чего я хочу, это из отличной стать неотличимой. Стать такой, как все. Правильной. Нормальной. Выйти замуж, родить ребёнка, ходить на работу и с работы. Готовить мужу обед и смотреть с ним телевизор. А по воскресеньям гулять под ручку в самую проклятую, в самую многолюдную жару под этим палящим проклятым солнцем по этой проклятой санаторно-курортной прибрежной зоне! – чуть не кричит Настя. – Потому что, согласитесь, не так уж нас много, гуляющих в неположенных местах в неположенное время. И мы, отличные, не так уж и счастливы, в отличие от неотличимых, вы не находите? – тут же спокойно улыбается она.

– Да-да, милая девушка…

– Настя…

– …Милая девушка Настя, вы правы. Отлично сказано! Красиво. Но позвольте вам заметить…

– Что вы ещё так молоды? – горько усмехается Настя.

– И это тоже, но не это главное. В то, что вы молоды, вы всё равно не поверите. Я сам отлично знаю, что в двадцать…

– Три…

– …Что в двадцать три жизнь уже прожита. Главное всё-таки вот что – нас действительно не так уж много, отличных, в отличие от неотличимых, но вот на этом участке пляжа, куда вход категорически запрещён, как сурово гласит эта огромная надпись зелёной палубной краской на пирсе, в пять безлюдных утра нас тут с вами двое, и это…

– Вселяет надежду?

– Не угадали, Настенька, – лукаво прищуривается случайный крепкий старый дед в плавках, и из уголков его глаз рассыпаются яркие лучики маленьких, таких ярких на тёмном печёном лице голубых солнц. От старого деда в плавках пахнет корицей, яблочным румяным пирогом из печи и ещё немного – вкусной воблой, высушенной в тени винограда. – Надежды не существует.

– Боже, как печально! – вздыхает Настя и садится на песок.

Старый дед в плавках присаживается рядом.

– Вовсе нет, барышня. Никакой печали в этом нет. Потому что есть сроки.

– Любые сроки когда-то истекают. Любые отличия стираются. Любые страсти проходят. Любые дуры умнеют. Любой импрессионист должен уметь рисовать кувшин с яблоками, – говорит старику в плавках Настя.

– Ну, вы просто царь Соломон, дорогая моя Настенька, – смеётся старый лучистый дед.

– Наверное, я отнимаю у вас время? – опоминается Настя. – Вы простите, я пойду. – Она поднимается с песка.

– Ну, что вы! Вы не можете отнять у меня время – у меня его уже бесконечно много. – Старый дед в плавках тут же пружинисто встаёт вслед за Настей.

– Я когда-то была знакома с одной девочкой, которая хотела, чтобы у неё всегда было бесконечно много времени. Когда она была подростком, то даже написала что-то вроде: «Боже, как много меня разлилось в безвремении. Или время, как точка, во мне собралось Откровением?» – хотя была атеисткой, как и пристало любой добропорядочной комсомолке. Ей всё казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть – и секрет бесконечности будет ею раскрыт, пойман за вечно ускользающий, как тело угря, хвостик. А потом девочка выросла в женщину, и теперь ей надо замуж, потому что всё конечно, те, кого любишь, не бессмертны. Время неумолимо уходит. Любить тысячу раз, как Соломон всех подряд – получается, а любить только один, как Соломон Суламифь – никак, такая вот песнь песней. К тому же Суламифь плохо закончила, как известно. В гробу, прямо скажем, закончила. Причём гораздо раньше положенного времени. Так что человек, получивший классическое образование, просто обязан никого не любить насмерть. Сказки со счастливым концом – это хорошо, но несчастные концы – реальнее. И замуж надо не столько за большое и светлое чувство, сколько за приличного, разумного мужчину, с которым будет построен дом – полная чаша телевизоров, видеомагнитофонов, кухонных комбайнов и стиральных машин с моющими пылесосами, посажено какое-нибудь тощее дерево порядка ради, а не удовольствия для, и выращен сын, хороший послушный мальчик, отличник-физкультурник. Чтобы всё, как у людей. У простых смертных хороших реальных людей, а не каких-то чокнутых психопаток, которые всю жизнь чувствуют ерунду, думают ерунду, пишут ерунду и говорят о ерунде с незнакомцами, – улыбается Настя.

– О, простите! Я не представился! Владимир Георгиевич Каравайцев, бывший заслуженный тренер СССР по плаванию, ныне вольноопределяющийся пенсионер. Прошу любить и жаловать!

– Анастасия Николаевна Кузнецова, бывшая студентка, ныне врач-интерн акушер-гинеколог, то есть человек без особого определённого рода занятий и вида работ. Недавно понявшая, что просить любить бессмысленно, потому никого особо жаловать меня тоже не прошу.

Настя и старый дед в плавках улыбаются, глядя друг другу в глаза, и церемонно жмут друг другу руки.

– Теперь мы знакомцы, и вы можете безо всяких стеснений говорить мне свою прекрасную ерунду. Для чего же ещё существуют знакомцы? – Старый дед в плавках приглашает Настю вновь присесть на песок поближе к линии прибоя.

– Ну раз так, то ладно, – соглашается Настя. – Вот скажите, Владимир Георгиевич… Давайте будем считать, что я встретила оракула. Вот случайно в пять утра на пляже в Аркадии, в зоне, куда категорически запрещено заходить, потому что там водятся оракулы, я шла-шла, зашла туда, потому что совсем не сложно подняться на пирс, немного пройти по нему и спрыгнуть с другой стороны в запрещённую, отгороженную сухопутным забором зону, и встретила оракула. И спросила его: «Владимир Георгиевич, выходить мне замуж за хорошего парня или не выходить? Потому что вокруг меня так много нехороших парней, и ещё больше мужчин куда похуже, и что делать бедной Насте Кузнецовой?» Отвечайте. Как скажете, так и сделаю.

Старый дед в плавках Владимир Георгиевич делает очень серьёзное, соответствующее моменту лицо, с минуту торжественно пучит яркие глаза, надувает загорелые морщинистые щёки и говорит Насте:

– Анастасия Николаевна Кузнецова! Любой путь – лишь один из миллиона возможных путей. Поэтому воин всегда должен помнить, что путь – это только путь; если он чувствует, что это ему не по душе, он должен оставить его любой ценой. Любой путь – это всего лишь путь, и ничто не помешает воину оставить его, если сделать это велит ему его сердце. На любой путь нужно смотреть прямо и без колебаний. Любой воин должен без колебаний выходить замуж! Или – не выходить замуж! Потому что это всё равно для воина. Ничто не должно помешать воину выходить замуж и разводиться с мужем без колебаний, ведь настоящий воин помнит, что любое замужество или развод – это всего лишь замужество или развод!

Старик в плавках делает гротескно-значительные глаза. Настя не выдерживает и прыскает.

– Грех смеяться над убогими, особенно над Кастанедой! – притворно строго замечает ей старик в плавках. – Дон Хуан не виноват, что у паренька оказалось очень тяжёлое перо. Не смеёмся же мы над Иоанном Богословом лишь потому, что он так нечитабельно перевёл с божественного на людской, что у всех мозги закипели! Так вот… О чем я? Простите, мне уже три раза по двадцать три с хвостиком, три жизни прожиты, и сейчас у меня как раз детское беспамятство, более известное человечеству как «старческий склероз»… Ах, да! Я же оракул! – потряс старый дед в плавках воображаемым посохом, или что там у оракулов. – Анастасия! Парой минут ранее я уже сказал вам, что если в запрещённом месте в неположенное время оказываются двое, то миф о половинках верен!.. О, нет! Не пугайтесь! – Он насмешливо отмахивается, заметив Настины округлившиеся глаза. – Я всего лишь старый оракул в плавках, а не половинка, и не буду предлагать вам воссоединиться. Наша встреча – лишь рабочий чертёж. Эскиз гармонии, пробный заплыв на неосвоенную дистанцию вольным стилем, если вам, Настя, угодно. – Так вот! – Он снова становится нарочито-театрально серьёзен. – И вопрос встречи половинок – это не вопрос надежды. И не вопрос замужества. Гармония – это вопрос непоколебимости должных сроков. Выходит ли воин замуж – он встречает свою половинку, когда положено. И воин разводится. Не выходит воин замуж – он встречает свою половинку – и выходит замуж в своё время. И наоборот! Железный посох, стоптанные сапоги, рубище из крапивы, тёмный лес и не оглядываться назад, горячий пот, текущий по тебе под холодной водой – вот путь воина, по которому надо всего лишь тупо, упорно шагать. Или плыть. И ничто на пути не может помешать ему выйти замуж или развестись, – торжественно завершил он. – Ну, как? Я был достаточно загадочен и непонятен?

– О да! – весело смеётся Настя. – Как и положено каждому уважающему себя оракулу. Если бы вы начали мне говорить о серьёзности шага, о последствиях и о том, что надо сто раз подумать, я бы разочаровалась во всех оракулах сразу. Потому что все это говорят – родители, родственники, подруги и даже случайные прохожие.

– Ещё они любят говорить о том, что вдруг будут дети, не правда ли? – насмешливо склоняет голову набок старый «оракул» в плавках. – И что с ними делать, в случае «если».

– Вот-вот! – согласно кивает Настя. – Как будто дети бывают вдруг, и вообще дети – это такое ярмо, клеймо, тяжкий груз, и с ними всё время надо что-то делать. Или ради них. Например, нести тяжкий камень совместного существования, ненавидя друг друга.

– Сизифовы дети, – печально вздыхает дед о чём-то своём.

– Ага. – Настя же, напротив, почему-то хохочет, аж заливается. – Катить вверх этих вдруг случившихся детей. Только отвернулся, а вдруг случившийся ребёнок уже внизу, и надо снова спускаться и – опять двадцать пять за рыбу деньги! – катить его на вершину. Будто у него нет ножек и ручек, и он сам не в состоянии рано или поздно вскарабкаться на вершину за печеньем.

– Вы действительно отличная барышня, Анастасия Николаевна, мне было очень приятно поговорить с вами о всякой «ерунде». Вы, сами не понимая, с лёгкостью формулируете то, к чему я шёл три раза по двадцать три с хвостиком. Позвольте, я поцелую вам руку.

Настя позволяет. Она тщательно стряхивает песок с ладоней. Случайный старый крепкий дед в плавках благоговейно прикладывается к тыльной стороне её правой кисти. Они прощаются, благодарят друг друга за оказанное внимание, и Насте так хорошо в этой такой когда-то родной и так давно позабытой манере общения, будто она попала в машину времени и все волнорезы, мидии, шелковицы, велосипеды, сады и зелёные абрикосы мелькают сейчас за окном. Сейчас, а не в том когда-то, где они все остались. Ей становится тепло-тепло и приятно-приятно, как становится тепло-тепло и приятно-приятно, когда получаешь весточку от близкого, которого считал давно исчезнувшим из твоей жизни навсегда.

Старый крепкий дед в плавках с разбегу погружается в утреннее холодное море, выныривает на значительном расстоянии и плывёт размеренным красивым кролем ровно, быстро и далеко. Настя некоторое время смотрит ему вслед, думая о том, какие же всё-таки странные эти слова: «случайно», «навсегда». В первом есть страх, что хорошее никогда не произойдёт. Во втором – отчаяние, что хорошее никогда не повторится. Встречаются случайно. Уходят навсегда. Почему нельзя устроить так, чтобы люди встречались не случайно и уходили не навсегда?..
– Ну выбачай! Знаю, шо нэ Оксана! Алэ ж я так бажала, шоб у моехо Ихорка жинка була самэ Оксана, а нэ якась На-сь-тя. – Старушка произносит имя девушки, как произносят хохлы, кривляя москалей, слово «пе-е-е-е-рво-е-е-е» в анекдоте об украинском борще. – Ты гарна дивчына, я ничóго проты нэ маю. Нажаль нэ Оксана тилькы. – Баба Маруся щурит глаза и посмеивается.

«Отчего эта старая украинка в платке так отлична от старого русского деда в плавках? – думает Настя. – И возраст одинаковый, и морщинки у глаз. Но вот он весь сиял, был открыт, как большая добрая собака, а эта когда ехидничает – ну лиса лисой. Или шкодливый кот».

– Я бажала, шоб в мэнэ хоч одна донька була. А то – Васыль, Пэтро та Вовка. Наробылы з дидом брыгадырив, шоб йому гэць! Та й Надька мэни вид Васыля вот Ихорка народыла. У Пэтра тэж малóй, у Вовчыка – пара. Жоднои донькы. Оксаны… – Старушка грустно вздыхает. – Ну, то пишлы.

И они идут.
Идут по ковру из коричневых листьев, лишённых обильно уроненных в полотнище «портным» зелёных, желтоватых и бежевых игл хвои. Здесь совсем нет сосен. Таких родных, стройных, мощных, разлапистых, по-русски мощных баб-сосен русского леса и причудливо изгибистых сосенок-девиц русских песчаных плёсов. Здесь редкие островки сиротливо прижатых друг к другу, но уже втыкающих друг в друга свои мелкие тёмно-зелёные шпильки ёлочек-подростков. Не елей. Ель – она всегда одна, огромная, вечно злая. Лишь весной на ней появляются мелкие светлые пупырышки на кончиках опущенных рук-ветвей. Как будто ель стряхивает капли инородной, чужой ярко-зелёной краски. У сосен руки тянутся к солнцу. Сосна пропускает молодые побеги туда, повыше. «Посмотри, какое оно яркое! Иди к нему, не бойся, сам, сам! Иди! Тянись! Оно согреет, и ты быстро вырастешь и тоже пропустишь своё продолжение туда, вперёд, к вершинам!» Настя любит сосны и отчего-то не любит ели. Когда-то та, другая, поволжская Настина бабушка сказала, что ель – мёртвое дерево. И его не сажают рядом с живыми. У той бабушки из уездного города под Казанью во дворе росла высоченная сосна. Корабельная. Настя думает, что «корабельная» сосна – это сосна-корабль. Сосна-фрегат, раскинувшая свои высокие-высокие паруса навстречу сразу всей розе ветров там, в поднебесье, где она с радостью и благословением пропускает и пропускает следующих всё выше и выше, всё ближе и ближе к солнцу. Ствол сосны доступен всему, как всё доступно ему. Ствол сосны – карта всех миров. А ель – она тёмная, недоступная, прикрывающая от мира густыми многослойными юбками свой стержень, свою недобрую суть. Ель старается стряхнуть вновь рождённое, а если не получится – заставить быть его таким же, неотличимым, тёмным, сливающимся.
Как-то раз они с двоюродной сестрой Аней из Питера сами, не спросясь взрослых, которые не разрешат одним, тихонько уходят в величественный лес, кажущийся им безжизненным. Нет-нет, он полон жизни, но не той жизни, которой полны люди, города, деревни. Но девочки не знают правильного слова.

– Безлюдный? – спрашивает Аня.

– Нет, неправильно, – морщит лоб Настя.

– Неразговорчивый? – не успокаивается Аня.

– Нет, лес как раз очень болтливый. Вот закрой глаза. Что ты слышишь?

– Ветер. Скрип. Дятел стучит. Птицы поют. Мошки жужжат. Что-то гудит. Где-то далеко бабахнуло, – перечисляет Аня.

– Гудит высоковольтная. Бабахнуло на военном полигоне. – Девочки, как и все жители этого городка, отлично знают, что там, километрах в десяти, справа, есть секретный полигон для испытания военной техники. – И это всё жизненные звуки. То есть – человеческие.
Жизнь для девочек – равно «человек». Ну, ещё кошка и собака, даже коза. Вот комар – уже не жизнь, а расчесанные в кровь коленки, лодыжки и локти. Клещ – не жизнь, а опасность какого-то страшного «энцефалита», поэтому в лес надо ходить в спортивном костюме и косынке даже в жару. Волк, лиса, кабан – тоже жизнь, но пленённая, зоопарковая, зарешёченная. Пойманная и зафиксированная в ограниченном пространстве жизнь – не жизнь, а лишь форма существования белковых тел. Лес же – не люди, не животные и даже не насекомые. Все они у леса в гостях. Как инопланетяне, приземлившиеся в уютную атмосферу, на плодородную почву, всех любящую, всех кормящую. По-доброму безжизненный, без
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconНика Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов...

Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Папа
С тех пор вся моя жизнь наперекосяк!» Или что-нибудь в этом роде, не менее «трагическое». Целый пласт субкультуры – винить отцов...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconОганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей...
А именно с человеческой сущностью работают медики. Задумывая этот сборник, я хотел не только продолжить традицию медицинской прозы,...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Психоз
Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Вишнёвая смола
Идёшь на море в прекрасном настроении – а там вода холодная! Но мир без людей не говорит: «Тебе что, холодной воды морю жалко?!»...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Андреевна Огородникова Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиолога
Название: Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиологаАвтор: Татьяна Огородникова Год издания: 2011Издательство:...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconЛев Николаевич Толстой Повесть «Крейцерова соната»
Крейцеровой сонаты в журнале или отдельным изданием была запрещена цензурой. Только после того как Софья Андреевна Толстая, жена...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТони Моррисон Самые синие глаза Тем, кто дал мне жизнь
Вот папа. Он большой и сильный. Папа, поиграй с Джейн. Папа улыбается. Улыбайся, папа, улыбайся. Вот собака. Собака лает. Хочешь...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconПотеряна собака!
«Продукты» в д. Каменка на выезде на трассу выскочила из окна машины. Сука, маленького размера, белого с черными пятнами окраса....
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconН айдена собака!!!
Кобель, не молодой (лет 12). На нём чёрный тонкий кожаный ошейник. Точный диагноз будет установлен после того, как сделаю рентген....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница