Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»


НазваниеТатьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»
страница12/14
Дата публикации28.10.2013
Размер2.57 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14
А!» Хоть вот столько – «А!» – длящееся.

Но не летит большая собака Чака к А!втору.

Автор возвращается домой, и плачет, и звонит мужу, хотя понимает, что тот на работе и не может прямо сейчас разрешить эту ситуацию. Ну, так кто не восклицал попусту: «О Господи!!!» из-за ерунды в любое угодное ему, а не Господу, время, пусть первым бросит в Автора камень. Тут же не ерунда, а любимая большая собака пропала.

– Она убежа-а-ала! – рыдает Автор в грудь только-только приехавшего с работы Папы.

И уставший Папа с рыдающим Автором отправляются на поиски большой собаки Чаки. Ищут её чуть не до утра, освещая мрак фонариками. И Автору кажется, что любой собачий вой – это вой их несчастной беглянки, а вовсе не просто какому-то псу захотелось от скуки или от несправедливости повыть на Луну. Автору мерещатся всякие ужасы, вроде «собаколовок», неаккуратных, а то и пьяных водителей, огромного множества просто жестоких людей, решивших поиздеваться над живым, проверить, исправно ли ещё «дидово ружжо», и прочая подобная галиматья. Автор, как и любой другой обычный взрослый человек, временами склонна думать самое худшее, хотя, когда была маленькой, думала исключительно и только о лучшем.

– Успокойся! Она уже вернулась, я знаю, – говорит муж Автору и поит её коньяком, чтобы Автор успокоилась.

– Да где же, где же она?! Чака, Чака!!!

– Не кричи – она не выйдет сейчас. Просто верь мне – все в порядке…

Автор верит – Автор не умеет не верить Папе.

Автор не верит – Автор еще не до конца научилась не верить глазам.

В пять часов утра Автор выбегает во двор. Нет!!! Чаки нет! Поэтому, вместо того чтобы спокойно, как всегда, проводить Папу на работу, она начинает рыдать, хотя пытается делать вид, что не рыдает, а просто ей соринки во все глаза попали.

Как только шум машины стихает, Автор даёт волю бурным рыданиям и даже поначалу не замечает – потому что отключение от трансляции и погружение в мучения делает нас нечувствительными к происходящему вокруг, – как что-то большое, распластанное, грязное, как будто не осталось ни одной лужи, ни одного оврага, в котором она бы не повалялась, подползает к её ногам на брюхе из тайного уголка и смотрит в глаза просительно-просительно: «Перед Папой словечко замолвишь, чтобы Он меня не сильно ругал, а? Ну, пожалуйста! Я-то и не вылезала, пока Он не уехал, потому что очень не люблю, когда Он меня ругает». И такие она умильные, виноватые, покаянные глазки делает при этом, что сердиться на неё нет никакой возможности. Да и вообще, кто сердится, когда важное, казавшееся навсегда утраченным, обретено?

Автор звонит мужу и радостно вопит:

– Она нашлась! Как только ты отъехал, нашлась! Она вернулась!

– Всё равно свое получит! Захотелось – могла бы просто попросить! – строго отвечает Папа Автору. Кажется, он совсем не рад. Но это только кажется. Просто он какими-то неведомыми путями всегда знает, как и когда пространство меняет направление. Даже если оно прячется за временем.

– Скажи еще, что она из-под дома выползла? – Муж Автора старается быть грозным.

– Да. А откуда ты знаешь?!

– Да она с вечера там сидит.

– Как с вечера? – не понимает Автор. – Тогда зачем мы как два кретина гоняли всю ночь по лесам и оврагам?! – Автор уже совсем сбита с толку.

– Как зачем – ты верила, что нужно искать, – и мы искали. Жизнь вообще простая штука – разуверить тебя было труднее, нежели прогуляться дождливой ночью по пересеченной местности. Я вас люблю. До вечера.

«^ Такие дела».[88]

И всё равно с Автором большая собака Чака театральничает, играет роль. А в Папу у неё прямое включение, потому что когда Он смотрит ей в зрачки, для неё больше никого не существует. Никого-никого!

Даже тех двух щенков, что спустя положенное после побега время родятся у большой собаки Чаки.

Нет-нет! Она очень хорошая мать. Она заботится о них, вылизывает, кормит, деловито выносит их из своих «хором» на солнышко, когда уже начинает знать, что можно выносить. Но никому-никому не разрешает их брать на руки и подкармливать, кроме мужа Автора.

А потом, как любое настоящее честное животное, становится к одному из подросших щенков равнодушнее. К кобелю. Он красив, здоров и уже взрослое животное. К сучке она относится все так же заботливо, потому что у той нарушение опорно-двигательной системы. Чака продолжает вылизывать своего щенка-сучку, играть с ней, удивительным животным чутьём задействуя в игры именно пораженную группу мышц, не отбирает у неё кости и всякие вкусные «конфеты», выдаваемые на двоих. В общем, ведёт себя куда лучше иных людей в аналогичных ситуациях.

Кобеля же, названного дядей Серёжей, Чака считает взрослой здоровой большой собакой и в игрушечных боях не слишком поддаётся, и говяжью мозговую кость не уступает.

Удивительно, удивительно наблюдение за животными. Потрясающим образом безалаберная юная псина становится интуитивно тонкой, заботливой, слышащей, чующей матерью, медсестрой, сиделкой, массажистом и бог знает кем ещё. И делает то, что должна, не ахая, не воздевая лапы к небесам, не вопрошая: «За что?!!!» и не жалуясь даже самым близким – Папе и Автору. Хотя и очень-очень радуется, если Папа берёт её на прогулку одну, без подросших уже щенков, чтобы она снова полетала и посидела с ним рядом, закидывая носом его и только его руку себе на мощный загривок.

Большого и красивого дядю Серёжу, именуемого по-домашнему просто Серым, муж Автора отселяет из вольера, чтобы он не мешал дамам жить и чтобы не плодить продукты инбридинга.

Серый – очень красивый пёс, хотя Чака и не рассказывает ни Автору, ни мужу Автора, «от кого». Собаки, как вы помните, не говорят словами. Всё, что можно прочитать в Чакиных глазах – вернее, то, что она позволяет прочитать, – гласит следующее: «Они прекрасны, не правда ли?» Абсолютная правда. Они прекрасны. И они совершенно разные. Маленькая сучка Вася с нарушениями опорно-двигательного аппарата – совершенно удивительное совершенное существо. Она кто угодно, но не собака. И Чака понимает это больше, чем кто-либо из людей. Потому она не просто ухаживает за своей «некондиционной» для кинологов-профессионалов дочерью. Она – служительница божества. Божества не то наказанного, не то вознаграждённого очередным возрождением в живое. Потому Автор не будет терзать Василису Анубисовну до поры до времени попытками погремушечного изложения её насквозь вечной истории. До той поры того времени, когда из пространства поступит разрешительный импульс. И вот тогда Автор, забросив суетное мирское, включится в бессознательное состояние, в котором и воссоздаётся всё действительно важное, будь то гениальная музыка, революционная научная теория или же Евангелие от Очередного Автора. Или, в конце концов, просто качественный роман с элементами мистики, интересный для прочтения.

А пока мы здесь, на веранде, Автор расскажет вам именно о своей Большой Собаке – о Сером.
Пожалуй, его биологический отец – овчарка. Психопат Рекс – большая красивая глупая овчарка бывшего судьи из дома в конце улицы. Серый красив, как Рекс, пуглив, как Рекс, но не зол, как Рекс. Даже подросший Серый – просто большое дитя, как это часто бывает со слишком любимыми и слишком красивыми мальчиками (кобелями, если вам угодно), выросшими в изначальной родительской любви. Если Серый требовательно лает при виде пакета с говяжьими косточками, то не потому, что хоть когда-то испытывал голод, а потому, что: «Ну, дайте же мне, вашему красивому любимчику, быстрее!» Если он и супит красивую морду, получив от Папы за то, что отбирал у девочек, то не потому, что на самом деле обиделся, а потому как искренне недоумевает: «А отчего это им первее? Подумаешь, суки! Ну и что?!» Но, получив своё (и по морде, и косточки), он тут же успокаивается и так же мил и весел, как всегда. Прекрасный, беззаботный, совершенно нефункциональный забавный кобель, которого никто не собирается перевоспитывать, переделывать и прочее подобное, потому что он хорош таким, какой он есть. Когда идёт дождь, он лежит в своей персональной будке, забавно свесив крупную голову в мир. Благо, воды мира не капают на красивую животную голову, потому как Папа позаботился о навесе. И даже о настиле с элементами подиума. Не знаю, делал ли Папа это для Серого или, быть может, для Автора, который любит, когда идёт дождь, присаживаться к Серому и гладить его по большой красивой шерстяной голове и по заветной собачьей полоске – между глаз и по носу. Во время дождя Серый задумчив и благостен. Он немного грустит и пахнет мокрым шерстяным пледом и крошками ванильного печенья, которое Автор скармливает ему потихоньку от девочек. Девочки не любят дождь. На время дождя они скрываются в своих апартаментах и, обнявшись, видят наверняка цветные, вопреки учёным-биологам, сны или тихонько болтают о чём-то бессловесно своём. Серый же во время дождя спокоен и мудр. Дождь удивительным образом изменяет его. Кажется, впервые именно во время дождя Автор с Серым проваливаются в солнечный день под шелковицу, на суку которой восседает пятилетняя Поля… Ну, да. Именно во время этого начально-летнего дождя Серый как-то особенно грустен, хотя обычно жизни в нём – на троих больших собак. Он всовывает морду в руки Автору и даже отчего-то плачет. Плачет настоящими человечьими слезами, и нос его сух и горяч. Автор гладит Серого, идёт в дом, берёт ещё печенья и лэптоп. Садится под козырёк будки Серого и начинает писать: «Я люблю собак. Фраза из разряда: «Я люблю детей». Или: «Я люблю свой город». И это запросто произнесут девяносто девять из ста. Но я люблю собак так…»

Автор пишет и пишет. И не замечает, что дождь уже закончился, а Серый почему-то всё так же тих, как в дождь, и даже не тычет носом в карман с вкусным ванильным печеньем. Не суетится дурашливо, как суетится он всегда, когда дождь проходит и выходит солнце. Пёс всё так же лежит и лежит, свесив печальную голову из будки на деревянный подиум. И уже Чака и Вася напоминающим лаем оглашают двор, а ведь Серый всегда чуть раньше их требует у Автора вкусный ужин – большую кастрюлю с вкусной овсянкой на вкусном бульоне из мозговых костей. Раньше больших красивых сук лает о варёных морковке и луке, который не любят девицы, но обожает забавный дядя Серёжа. А если ещё Автор добавит во вкусную кастрюлю молодую свеклу или хотя бы шкурку от неё… М-м-м, ррр-ав, как дядя Серёжа любит такой собачий борщ!

Но сейчас он не любит ничего.

Ничего из еды.

Он печально свесил голову.

И сейчас он наконец-то не похож на красивых избалованных мальчиков, выросших в изначальной родительской любви. Он похож – он и есть – большая собака.
Вы замечали, как большие животные болеют? Честнее детей. Спокойнее новорожденных. Благостнее стариков. Ни одна большая собака не будет ныть или орать. Даже повизгивать и поскуливать, в отличие от небольшой собачонки, не будет. Большая собака будет печально смотреть вам в глаза. И в глазах большой собаки будет не её боль, не её страдание и не её печаль. В глазах большой собаки, особенно в её зрачках, будет тоска по вам. Даже если вы являетесь причиной страдания. Вашей, человеческой, причиной. Ибо у животных нет причин и нет следствий. В животных есть любовь. А в больших собаках – большая любовь.

– Серый, что с тобой?! – Опомнившийся Автор захлопывает лэптоп на Бусиной нелюбви к Дику, ибо что есть выдуманное или прошедшее по сравнению с настоящим настоящим? Пустышка, не более!

– Серый! Дядя Серёжа, Серуленций, Серджио, Сирано де Бержеракус! Хорошая животина Серый, умный пёс Серый, любимая собака Автора Серёня! – выкрикивает Автор все не раз проговоренные ему обороты.

Серый, пошатываясь, выходит из будки и утыкается Автору в лицо. Автор гладит его и целует в нос. Нос горячий и пахнет смертельной опасностью.

– Папа! – выкрикивает Автор в телефон. – Серый заболел!

Муж Автора сердится, потому что Автор позвонил в разгар министерского совещания, но гори они огнём, все на свете совещания, когда твоей большой собаке плохо. И к тому же Автор прекрасно знает, что бросающий трубку и грохающий стаканом об стол муж совсем не страшен, как не страшны все гневливые большие мужчины, мгновением позже погружающиеся в бездну вселенского раскаяния. Они и в гневе-то не страшны, если по-честному. К ним всегда можно подойти и погладить… Да-да, именно там, по заветной «собачьей» полоске. И поцеловать в глаза. И уткнуться в грудь. И тогда у них никогда не будет болеть голова, даже если будет сильно-сильно болеть.

– Не переживай. Я скоро буду, – перезванивает муж Автору. – Ничего страшного не случится.

И Серый смотрит Автору в глаза и говорит не словами:

– Не переживай. Ничего страшного не случится. Он скоро будет.

Но не ест даже вкусную московскую колбасу.
Перестану нагнетать.

И в самом деле, ничего страшного не случилось.

Всего лишь клещ. Дяди Серёжина будка стоит посреди густой травы, и хотя Папа исправно выстригает газонокосилкой поле для игрищ Серого, клещи в иные времена иных годов активны до безумия. И даже самые дорогостоящие капли от самых лучших производителей ничего не гарантируют. А на большую собаку не наденешь спортивные штаны и косынку. Вот клещ и въелся дяде Серёже в самый центр его красивой лохматой спины.

Папа аккуратно извлекает клеща, предварительно полив вкусную шерсть растительным маслом, и отвозит страдальца в ветеринарную клинику. Дяде Серёже бреют кусочек лапы и берут анализы. Дальше всё просто и выглядит на бумажке примерно так:

^ Имидосан – 0,6 мл подкожно в обл. холки однократно!

Байтрил 5 % – по 2,0 мл – 1 раз в день, 5 дней подкожно, в обл. холки.

Сульфокамфокаин – по 0,5 мл – 1 раз в день, 5 дней подкожно, в обл. холки.

Лиарсин – по 3,0 мл – 1 раз в день, 5 дней подкожно, в обл. холки.

^ Катозал – по 1,0 мл – 1 раз в день подкожно, в обл. холки (в шприцах розовый).

Ветом – по 2,5 гр. – 2 раза в день, 5 дней, внутрь.

Эмицидин – по 2 капсулы – 2 раза в день, 21 день, внутрь.

Карсил – по 1 табл., 1 раз в день, 28 дней, внутрь.
И много-много-много свежей прохладной воды. Это важно. У собаки, особенно у большой, болеющей пироплазмозом[89] собаки, особенно жарким летом, должно быть много-много-много свежей воды.

Чака и Вася сочувствуют Серому. Они внимательно смотрят на него из своего дощатого и потому неопасного вольера. Посылают ему свои невербальные волны, но вовсе не теряют аппетит. Собачье со-чувствие честнее человеческого сочувствия. Вы можете встать посреди этой прямой – кратчайшего расстояния между зрачками и зрачками. Если вы обычный человек – вам ничего не будет. Если вы немножечко ребёнок, чуть-чуть собака или хотя бы на кварк автор – вы сразу всё будете знать без моих непонятных вербальных объяснений.

И, кажется, уже и дядя Серёжа считает богом не Автора, а Папу, хотя именно последний колол ему в обл. холки уколы, Автор же только давала ему капсулы и табл., запакованные внутрь вкусного мясного фарша. Ну и хорошо. Потому что очень сложно быть богом, следящим и за волнорезами, и за дубовыми сучьями. Куда проще быть девочкой, у которой есть своя и только своя Большая Собака. Просто у них один свой Бог на двоих. Понимающий и приемлющий их горе и радость. Их таланты и глупость. Их бунт, их мучения, их смирение и даже их смерть. Потому что это всё не их, а его, богово. Ему – Его. Автору – авторское. Большой собаке – Девочку. Девочке – свою Большую Собаку. Большой собаке – Его Бога. Круговорот любви в пространстве времён.
И всё-таки иногда бунтует и мучается Автор и смиряется со страшным. Страшным для него, маленького Автора. Потому что разве разумной взрослой женщине покажется страшным такой диалог.

– Здравствуйте, Автор! – бодро приветствует Автора, вышедшего прогуляться со своим большим жизнерадостным псом Серым, деревенская старушка.

– Здравствуйте, баба Валя, – машет деревенской старушке жизнерадостный Автор.

– Что-то давно тебя видно не было, болела? – интересуется заботливая русская старушка.

– Не я. Серый болел.

Серый гордо помахивает пушистым хвостом: мол, ага, болел, целую кучу уколов в обл. холки вытерпел, теперь мне сама ель не брат!

– Чего такого было? – сочувственно уточняет старушка.

– Да клещ укусил, – рассказывает Автор.

– Ой-ой-ой, беда с этими клещами. У меня в прошлом году такой хороший пёс сдох! – печально качает головой деревенская старушка.
Извините, Автор вынуждена ввести ещё одну зарытую большую собаку, но умершую не в этом пространственно-временном поле. Чтобы и нить повествования не рвать, потому как – см. ПРОЛОГ – «И в каждой истории непременно будет зарыта собака»; но и слово авторской чести – см. начало этой истории: «в её пространственно-временном поле никто не умрёт», – соблюсти.
– Уже вырос, девять месяцев было. Так мой дурень, – кивает старушка на свои ворота, и Автор сразу понимает, что речь идёт об одном из внуков-алкашей, – именно в это время в лес пса повёл прогуляться. Того возьми да и клещ укуси. Сдох. Как же это ваш выжил? – спрашивает старушка.

– Так лечили, – объясняет Автор.

– Так то ж денег стоит, да?

– Стоит, – отвечает Автор.

– Поди, немалых? – не успокаивается старушка.

Автор называет сумму.

– О, господи! Да чтобы все кобели подохли, где ж я такие деньги возьму?! – горько говорит мгновением прежде сердобольная старушка.

И вот тогда и бунтует, и мучается Автор, потому что страшна ему жестокость и рациональность доброй русской старушки. Не её собственная изначальная жестокость, а жестокость, привнесенная обстоятельствами. Машина дров всё ещё стоит куда меньше, чем Автор потратил на лечение своей большой собаки, а пенсия доброй русской старушки всё ещё меньше, чем стоит машина дров. И смиряется Автор, потому как не пристало взрослой разумной женщине мучиться проблемами каждой бабочки или даже бабушки, её дочки-алкоголички, что двадцать лет уже на кладбище, её внуков-алкоголиков, которым не жалко на водку, но и в голову не придёт заплатить хотя бы копейку за здоровье своего собственного большого пса. В конце концов, Автор – не мать Тереза, и её не беспокоят проблемы чужих больших псов, чужих бедных старушек и даже маленьких голодающих африканских детишек. И смирение это Автору горько. Как горька ему, Автору, её неспособность перевести с богова на человеческий тот самый давно составленный ею, Автором, – ещё в детстве, когда Автор была сумасшедшим ребёнком, – Генеральный План Строительства Любви. Да и какой в нём смысл, если средств на разрушение Вавилона наши души не хотят выделять. А пока не будет исполнено последнее, первое – невозможно. Ну и чёрт с этим со всем, с таким масштабным. Пока в бездне этой Вселенной ещё струятся бесконечные обращения любви в любовь между девочками и собаками, людьми и животными, мужчинами и женщинами, родителями и детьми, прошлым и будущим, всё настоящее возможно. Настоящее – это завтрак для собственного бога, лекарства для своей большой собаки и всё то с виду маленькое, как персиковая косточка, что с нами случается. А бусы рано или поздно получатся. Если каждый будет хранить и любить своё каждое звено. Не бунтуя. Не мучаясь. Не смиряясь.
Любя.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconНика Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов...

Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Папа
С тех пор вся моя жизнь наперекосяк!» Или что-нибудь в этом роде, не менее «трагическое». Целый пласт субкультуры – винить отцов...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconОганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей...
А именно с человеческой сущностью работают медики. Задумывая этот сборник, я хотел не только продолжить традицию медицинской прозы,...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Психоз
Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Вишнёвая смола
Идёшь на море в прекрасном настроении – а там вода холодная! Но мир без людей не говорит: «Тебе что, холодной воды морю жалко?!»...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Андреевна Огородникова Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиолога
Название: Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиологаАвтор: Татьяна Огородникова Год издания: 2011Издательство:...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconЛев Николаевич Толстой Повесть «Крейцерова соната»
Крейцеровой сонаты в журнале или отдельным изданием была запрещена цензурой. Только после того как Софья Андреевна Толстая, жена...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТони Моррисон Самые синие глаза Тем, кто дал мне жизнь
Вот папа. Он большой и сильный. Папа, поиграй с Джейн. Папа улыбается. Улыбайся, папа, улыбайся. Вот собака. Собака лает. Хочешь...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconПотеряна собака!
«Продукты» в д. Каменка на выезде на трассу выскочила из окна машины. Сука, маленького размера, белого с черными пятнами окраса....
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconН айдена собака!!!
Кобель, не молодой (лет 12). На нём чёрный тонкий кожаный ошейник. Точный диагноз будет установлен после того, как сделаю рентген....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница