Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»


НазваниеТатьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом»
страница11/14
Дата публикации28.10.2013
Размер2.57 Mb.
ТипДокументы
vb2.userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14
^

Бессмертная история безо всяких «или» (Серый)


Лихо злое, держись стороною

От меня, от жены, от детей,

От моих путей.

Не коснись ни одеждой, ни телом,

Ни злосчастьем своим оголтелым

Ни меня и ни их.

И Всясвет сохранит,

Чтоб не в дальнюю даль,

И не в пыль у дорог

Не впечатался след

Твоих ветреных ног.

Отойди, схоронись и прощай.

«Заговор»

История эта бессмертна вовсе не потому, что автор полагает, что написал «Песнь песней» своей самонадеянности, актуальную и тогда, когда никто уже не будет помнить имя автора и последняя молекула его праха покинет Солнечную систему, и даже кварка не останется от автора в бездне вселенной. Вовсе нет. Цели и задачи автора куда более просты: проснуться в пять утра, полить пятнадцать кустов барбариса, посаженных мужем автора не то как дань авторскому детству, не то для воссоздания некогда дорогой автору атмосферы. Посмотреть на собственноручно посаженный мужем автора каштан, погрустить о том, что впервые зацветёт это прекрасное дерево лет эдак через пять. А пять лет для автора – это очень много. Потому что автор – обычный смертный человек. Точно такой же, как его смертные читатели. И, кто знает, может быть, лет через пять автор ослепнет и уже не увидит цветения белых свечек, оплывающих на ствол-подсвечник? Может статься, автор утратит обоняние и не насладится благоуханием долгожданных соцветий? Или вовсе завтра умрёт по той или иной причине, с тем или иным патологоанатомическим диагнозом. Так что автор начинает жить всё в один только день ровно в каждые пять утра – у нормальных ненормальных авторов это принято, вставать в пять утра.

Начинает и продолжает его, единственный день жизни, обходом своего небольшого персонального рая, где-то в средней полосе России. Немного любуется соснами, пропускающими побеги туда, ближе к солнцу. И, конечно же, кормит и гладит своего кота и своих больших собак. Наливает им свежей колодезной воды и возвращается в дом, где живёт свои обычные женские семейные дела. Заваривает мужу правильный утренний чай. Варит себе правильный утренний кофе. Готовит сырники из свежего творога, пшеничной муки и «домашних» яиц, что приносит дочь с конюшни. Провожает мужа, закрывает за ним ворота и садится за работу. Как видите, в жизни автора нет ничего бессмертного и вечного. Жизнь автора подчиняется тем же обыденным законам, что и жизнь его читателей. Так что бессмертной эта история называется лишь потому, что в её пространственно-временном поле никто не умрёт. Ни люди, ни животные, ни даже деревья. Автор понятия не имеет, что случится после того, как он поставит финальную точку, но за вверенный ему в виде этой истории участок пространственно-временного континуума он впервые за всё повествование ручается не рукой, а головой.

Итак, автор на сей раз ни в какие гости не отправляется. Ни к маленькой девочке Поле, собирающей шелковицу в приморском переулке, ни к юной девушке Лиде, впервые в жизни напившейся в стельку где-то под Жеваховой горой, ни в украинское село к взрослой женщине Насте, страдающей от «культурного» шока. Хватит. В гостях хорошо, а дома лучше, не правда ли?

А дома у автора очень хорошо. Потому что, в отличие от придуманных им героинь, у автора свой собственный дом. Автор давно знает, что мир огромнее сети приморских переулков, хотя и не таинственнее, увы. Автор осведомлён, что города больше «центров», а Планета Земля – государств. Как-то раз автору даже пришлось менять загранпаспорт исключительно потому, что уже некуда было штамповать визы – странички закончились. Но никогда-никогда путешествия автора не были значительнее, чем открытие маленькой Полей бесконечной улицы Костанди с островками ничейных зелёных абрикосов. Автор, в отличие от Лидочки, не удивляется, когда кто-то любит своё Бирюлёво, Новогиреево, Марьино, свой Квинси или кирпичный дом, хотя Садовое кольцо и Бруклайн добропорядочнее и, обычно, красивее, а в деревянном доме жить уютнее. Что? Пожар? Вы знаете, как пахнет в кирпичном доме, выжившем в пожаре? Нет? Автор и это знает. Пахнет несовместимо с жизнью, и никакие ремонты не дезодорируют этот запах.

Автор, не в пример Насте, не принявшей «западэнский» суржик, уважает странный, безвременный, лишённый артиклей американ инглиш и даже абсолютно непонятное для него айриш-произношение, хотя сам был натаскан на классический бритиш вэриант строгой частной учительницей, проведшей десятилетие в туманных далях Альбиона. Культурный шок случился у автора лишь единожды в детстве, когда он с двоюродной сестрой сходил в ленинградский гастроном. Длиннющая очередь за колбасой – точнее, две очереди: за товаром и в кассу, – была молчалива и спокойна. В одесских очередях авторского детства царил гомон, завязывались знакомства, рушились браки и раздавались бодрые проклятия в адрес седьмых колен по нисходящей и восходящей очередного соседа. Видимо, поэтому автор избрал местом жительства сперва Москву, а затем и Подмосковье – в этой точке взбалмошный Юг и равнодушный Север достигают некоторого геодезического и психологического равновесий. Во всяком случае, для русских. Странно, что автор не поселился где-нибудь в Поволжье – там никогда не было очередей, потому как не за чем было стоять.

Окна универмагов Казани топорщились в маленького будущего автора замысловатыми татарскими сапогами, никому, кроме неё, судя по всему, не нужными. Маленькому же будущему автору красные, расшитые вязью, загибистоносые сапоги никто не покупал, и маленький будущий автор частенько представлял себе, как он гуляет по Приморскому бульвару в татарских сапогах и с букетом каллов. Ведёт на поводке большую красивую собаку и думает: «Отчего это в моём шумном городе, полном моряков, врачей, инженеров, в городе, где даже «грузчики в порту, которым равных нет, отдыхают с баснями Крылова»,[72] совершенно невозможно купить интересную хорошую книжку? В Москве ещё можно, но для этого надо, чтобы бабушкин брат надел ордена, куда-то там отправился и принёс какую-то подписку. И вот уже с этой таинственной подпиской можно отправляться в магазин, где тебе продадут огромную красивую «библиотеку всемирной детской литературы» с головой профессора Доуэля и всадником без головы. А в маленьком уездном городке сплава брёвен под Казанью, полном простых работяг, пищи духовной, в отличие от колбасы, – завались. Можно прямо в крохотной книжной лавке купить самую дефицитную книгу за копейки или даже огромный красивый альбом репродукций знаменитого художника за немыслимые десять рублей, которые родители щедро давали, потому что уважали идолопоклонничество маленького будущего автора перед всем изданным типографским способом. И тогда маленький будущий автор очень любил родителей. Так же сильно, как ненавидел за скандалы и порванные цветы. Просто маленький будущий автор, как и все маленькие максималисты-бунтари, не признавал за людьми права на разность. Такое право он признавал только за собой.

Ещё маленький будущий автор очень сильно удивлялся, зачем в ювелирных магазинах лежат изумруды, и бриллианты, и сапфиры, и какие-то совсем неведомые камни в золотых и платиновых оправах, к которым маленькой витой белой ниточкой, скрепленной крохотной свинцовой пломбой, приделаны белые бумажные бирки с золотым тиснением с буквой «А»[73] и цифрой «585»,[74] на которых синими чернилами написаны цифры с огромным количеством нулей и вслед за многочисленными овалами раскрытых ртов пляшет приписка руб. И даже иногда коп. Скажем, 5700 руб. и 23 коп. И столько стоило совсем-совсем маленькое колечко, которое маленький будущий автор хотел купить своей красивой маме, когда был богат, – в кармане лежало целых сорок шесть полновесных советских рублей. Их подарила на день рождения – в самый зенит лета – маленькому будущему автору бабушка, по совершенно случайному совпадению работавшая там же и так же, где и как бабушка Насти Кузнецовой. Она подарила даже целых пятьдесят, но маленький будущий автор с двоюродной сестрой четыре потратили на: 1) новенькую колоду карт для подкидного дурака; 2) килограмм окаменевших «бархатных» подушечек с повидлом; 3) книгу «Алиса в стране чудес» в пересказе Бориса Заходера с иллюстрациями Калиновского. Маленький будущий автор вышел из ювелирного магазина в расстроенных чувствах, потому что никак не мог подсчитать, сколько же лет надо работать, чтобы купить даже такое крохотное колечко, если, к примеру, у её папы-инженера зарплата сто двадцать рублей «плюс прогрессивка». Маленький будущий автор понятия не имел, сколько это – «плюс прогрессивка» – в руб. и коп., но догадывался, что на такое колечко не хватит. «А у кого же хватит? – брёл маленький будущий автор, спотыкаясь о свои думы. – У кого?! Если у всех моих родственников и знакомых зарплаты все в трёхзначных цифрах, а вовсе не в пяти – и уж, тем более, не в семизначных?» Правда, двоюродная сестра маленького будущего автора говорила ей, что её папа-геолог в «разведках» зарабатывает неплохо, но тратит ещё больше, потому что «пижон». Может купить дорогущий антикварный дубовый стол с зелёным сукном и реставрировать его сам. Маленькому будущему автору очень нравился папа двоюродной сестры со всем его «пижонством». Она тоже хотела, чтобы у неё был папа «пижон», который может купить что-нибудь ненужное и дорогое для «шика» и вообще просто для удовольствия. Брёл-брёл, а потом вернулся и спросил продавца ювелирного магазина:

– А что стоит сорок шесть руб. ноль-ноль коп.?

Продавец доброжелательно улыбнулся и пригласил маленького будущего автора к другой витрине, где лежали серебряные кольца со всякими разноцветными камешками. Маленькому будущему автору очень понравилось колечко с красивым камнем цвета глаз хорошего настроения её деда, но оно стоило 47 руб. 00 коп. Но улыбчивый продавец почему-то снизил цену, хотя в то время в той стране торга не существовало, да и маленький будущий автор вовсе не собирался торговаться. Он не знал, что это такое. Но продавец почему-то нарушил Великие Правила и на свой страх и риск, как думалось тогда маленькому будущему автору, отдал колечко за 46 руб. 00 коп. На бирке было написано: «Вставка – бирюза». Маленький будущий автор был страшно доволен и весь вечер обсуждал с двоюродной сестрой, как он подарит это колечко своей красивой маме и мама обрадуется и уже не будет завидовать никаким зелёным камням с множеством нулей, тем более что и у этого колечка есть целых два нуля – «00 коп.». И красивая мама действительно обрадовалась, когда маленький будущий автор вернулась с Волги на Чёрное море и сказала:

– Смотри, я купила его…

– Какая ты молодец, что купила! Очень красивое колечко для маленькой девочки.

Красивая мама маленького будущего автора не была жадной, как и мама Насти Кузнецовой. Напротив, она была весьма щедрой и всегда поила, кормила и выгуливала многочисленных гостей черноморских лет. Просто она так же не умела не только слышать, но даже слушать, как и мама девочки Поли. А маленький будущий автор был глуп и обидчив. И ещё всё время страдал от собственного несовершенства. Акт дарения же несовершенен, если то, что мы можем преподнести, не нужно. Поэтому слово «…тебе» так никогда и не было произнесено, зато у автора есть серебряное кольцо с бирюзой. С удивительной бирюзой – то сильно голубой, как волны ялтинского галечного побережья, то отчаянно зеленоватой, как волны одесских песчаных прибоев. И вообще, автор куда больше любит серебро, чем золото.

А однажды муж автора – на первую годовщину свадьбы – купил тогда всё ещё будущему, хотя уже и не маленькому автору, серебряный антикварный кофейник и сказал:

– Смотри, я купил его тебе!

– Ах! – изумился немаленький тогда ещё не автор. – Как красиво! Куда изысканнее, куда аристократичнее, чем бутафория, из которой пьёт свой кофе Беня Крик в «Искусстве жить в Одессе»![75] – выкрикнула из будущего автора пятилетняя девочка. – Но где ты взял деньги, у нас же нет ничего лишнего, кроме долгов?! – строго насупилась в ещё не авторе взрослая рациональная женщина.

– Какая разница! – рассмеялся муж.

– Ну, ты и пижон! – довольно хмыкнула уже немаленький ещё не автор.

Впрочем, какие авторские годы! Вполне возможно, он когда-нибудь осядет со своей счастливой старостью где-нибудь у волжского плёса под причудливо изгибистой сосной и будет «понаезжать» в дорогую столицу лишь раз в год для подписания авторских договоров на следующую беллетристику. Выпивать бутылку вина с директором и шеф-редактором издательства, рюмочку абсента с друзьями и крепкий чёрный кофе с виски где-нибудь в одиночестве прежде любимого кафе на Таганке, если к тому времени облик ещё одного родного авторского города не изменится до очередной неузнаваемости. Потому как детская Москва маленького будущего автора и Москва нынешнего автора – это две большие разницы, как говорят сами знаете где.
Нынешний же автор уже давно ни от кого ни в чём не зависит, не рефлексирует бесконечно, как рефлексирует любая здравомыслящая женщина, потому как любой нормальный автор слегка безумен и бессовестен. И мало чьими суждениями, кроме своих собственных, мужа и дочери, интересуется. Дедушки и бабушки автора давно умерли. Отец и мать автора – замечательные люди, всё тихо понимающие и всё в авторе молча принимающие. Две тысячи километров негромкости, отделяющие не слишком юного уже автора от постаревших уже родителей, способствуют пониманию и приятию друг друга гораздо больше, чем тысячи и тысячи пустых слов, произрастающих торжествующими могучими сорняками на почве совместного существования. Бесплодными колючими обжигающими борщевиками эмоций и непроходимым чертополохом взаиморасчётов, отбирающими полезные минеральные вещества, воду и солнце у плодоносящих живых чувств. Родители же мужа ей гораздо больше, чем просто родители, потому что когда-то приняли неизвестную девчонку с юга, сердитую, как все юные максималисты, на всё человечество, со всеми «недостатками, слезами и припадками, скандалами и сдвигами и склонностью ко лжи, считая их задатками, считая их глубинами, неведомыми тайнами…»[76] авторской души. Они не интересовались, что у неё есть за душой, не подозревали в ней охотницу «за хорошей партией и/или московской пропиской» и плевать хотели на цвет её тогдашнего «основного документа». Родители мужа просто налили неправильно заваренного чаю безо всяких варений, зато так тепло и сердечно, что сердитая девчонка с юга разрыдалась, и слёзы – эти надёжные защитники сердитых девчонок – смыли всю глупую злость. И будущему автору стало ещё лучше, чем просто хорошо, с этими неслучайными, навсегда своими людьми.
Автор, в отличие от вымышленных персонажей, не страдает экзистенциальной тоской ни по южному морю, ни по балтийским ветрам, ни по песчаным волжским плёсам. Потому как в любой момент, если заблагорассудится, может купить билет на поезд, самолёт, пароход и оказаться в искомой точке текущего бытия, чтобы испытать текущие бытийные прорывы. Автор не беседует не к месту с незнакомыми посторонними стариками. Лишь однажды автор сидел со слишком взрослым для него мужчиной и его большой собакой у широченной линии океанского прибоя, где-то на атлантическом побережье под массачусетским Салемом. Огромного величественного прибоя, так не похожего на камерные морские прибои авторского детства, и молчал вместе со знакомым неслучайным пожилым ирландцем, владельцем большой собаки – лохматого бобтейла Бьорка. Молчал о том, что как-то однажды внезапно разлюбил всех слишком взрослых мужчин, потому что оказалось, что есть мужи без возраста, у которых времени – целая вечность, и они с удовольствием потратят её на автора. Ну, то есть не «они», конечно же, а он. Один-единственный. Но это уже совсем другая история о совсем других вымышленных героях.

Единственное, что автор вам может рассказать в качестве предисловия к совсем другой истории, – действительный факт из собственного анамнеза. Когда-то – когда текущей студентке медицинского института, ещё совсем не автору, было без малого восемнадцать, – её пригласили на закрытый просмотр фильма режиссёра Сергея Соловьёва «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви». Это сейчас его можно купить в любом ларьке, с любого лотка и в любом профильном отделе супермаркета, а то и вовсе скачать из Интернета. А тогда – в 89-м году столетия минувшего – фильм был «на грани фола», и выход его на большие экраны был под большим вопросом. Будущий автор – тогда ещё просто студентка медицинского института – водила дружбу с одним представителем «творческой интеллигенции», именуемой иными по сей день «богемой», – достаточно «ярко окрашенным», всегда одетым в штаны «мэйд ин что положено», всегда готовым расстегнуть их, дабы обогатить тогда ещё не автора своим сорокалетним жизненным опытом. В застегнутых же штанах он всегда охотно приобщал юное создание к чужому самовыражению. В конкретном случае – к разноцветным розам Соловьёва.

После просмотра студентка покинула не только зал, но и своего взрослого друга, потому как поняла, что аристократизм – что в переводе с греческого значит ни много ни мало «лучшая власть» – это власть души над телом. Власть души над окружающим пространством, временем, малыми и старыми людьми, животными и деревьями. Лучшая власть. Власть понимания и приятия разности. Власть не суждений, а действий. Со всеми вытекающими для тела, пространства, времени, малых и старых людей, животных и деревьев. А уж прыщавый ли мальчик подросток Митя[77] этот аристократ или старый незнакомый крепкий дед в плавках – не имеет никакого значения. И сколько тебе лет по календарному интервальному летоисчислению, значения не имеет. Ты или такой, или нет. И если ты такой – ты примешь на себя грехи чужого дяди и всего человечества, ответишь за чужую глупость и похоронишь Толика из деревни Обсёры в своём фамильном склепе, не задумываясь. Не бунтуя. Без надрывного мученичества и покорности смирения. Просто – спокойно примешь, как должно. Потому что такова она – власть твоей души. И дядю Коку не бросишь, и брендовость штанов для тебя не важна. Ты, не задумываясь, сменишь их на рубище или на любую форму служения человечеству. Ну а если ни то ни другое от тебя не потребуется – будешь спокойно носить их просто как добротные брюки, в которых удобно идти по своему и только своему пути. Все же ярко окрашенные «взрослые» Володи, слушающие модные песни и воспринимающие модные политические темы, но не слышащие и не принимающие главного, – это всего лишь фантомы, и следование их путями – это дорога не просто в никуда, она ещё и не из твоего «оттуда». Но между «понял» и «принял» – такая же разница, как между изучением незнакомого алфавита и свободным общением в среде носителей неродного языка. И на нивелирование этой разницы будущий автор потратил некоторое количество пространства и времени, потому что в чём, в чём, а в деле учения и познания ему упорства не занимать. Не все рождаются лучшими, но никто не мешает всем идти по лучшему из своих путей.

Что ещё? Автор, в отличие от персонажей, неохотно вступает в контакты с любыми посторонними, в том числе – собаками, будь они трижды умные и трижды большие. Потому что у автора, как вы уже поняли из абзаца первого текущего повествования, есть собственные большие собаки. Числом три.
Вот отсюда и начинается бессмертная история. Я только не могу окончательно определиться: писать ли этот рассказ от первого лица или так и продолжать талдычить: «автор, автор, автор»? Остановлюсь, пожалуй, на последнем варианте. Издатели не любят «рассказов от первого лица». Издатели постоянно талдычат автору, что буква «я» раздражает целевую аудиторию, то есть вас, уважаемые читатели. Целевая аудитория-де начинает, увидав букву «я», идентифицировать автора с персонажем, особенно если тот по простоте душевной, именуемой в народе «глупостью», называет персонажа своим собственным именем. Моё собственное имя указано на обложке, а имя героини этой последней, четвёртой, бессмертной истории нашей повести будет: «Автор». Вот такое редкое необычное женское имя… Так что я возвращаюсь из гостей к самой себе. И любезно приглашаю вас, моих уважаемых читателей, посидеть со мной на веранде, послушать пение птиц, шелест берёзовых ветвей и, простите, гортанную речь таджиков, ремонтирующих водосток моего собственного дома в средней полосе России.
Присаживайтесь, располагайтесь, заваривайте чай, варите кофе (воду можно смело наливать из крана, она колодезная на самом деле), гладьте кота, если не боитесь зацепок от его вытаптывающих своё удовольствие из ваших тел через ваши одежды лап. Можете меня периодически отвлекать посторонними вопросами, это совершенно не мешает мне писать бессмертную историю, честное слово. Она довольно скучна и банальна, как любая воистину бессмертная история, и особого постоянного эмоционального напряжения или глубинного погружения от автора не требует. Если честно, напряжение и погружение тут ни при чём. По большому секрету – только вам, никому не рассказывайте: автор неплохо владеет механикой «прямого включения» во что бы то ни было, так что если в какой-то момент нашего общего верандного времени он не среагирует на обращение к нему, значит, на минутку вышел из формы существования своего белкового тела. Не волнуйтесь, не суетитесь. Скоро вернётся. Это взаимообратно. То есть – обратимо для тех, кто участвует в «эфире» прямого включения. «Выпивайте и закусывайте, и пусть вас не волнует этих глупостей!»[78] Только не подходите к вольеру с большими суками, похожими на ротвейлеров, нашумевшими на вас ещё у ворот, уж простите их за несение службы. И, тем более, в собственное владение вон того красивого большого пса, похожего на немецкую овчарку, тоже не рекомендую соваться, если вы не похожи на пятилетнюю девочку Полю, восемнадцатилетнюю девушку Лиду, на двадцатитрёхлетнюю женщину Настю или хотя бы на тридцатидевятилетнего Автора. Пёс, в сущности, не агрессивен, добродушен и бестолков, но с тех пор как он появился – сопровождает Автора в его никому не понятных путешествиях непонятно куда. Пока Автор и большая собака Серый включаются прямо в безвременье, оболочка псины в режиме реального точечного опосредованного времени становится опасной.

Сейчас, минутку. Пойду гавкну на слишком голосистого таджика. Всё-таки слишком громкая и слишком уж нерусская речь выключенного из включения Автора (вы заметили, это уже имя собственное, история началась) до сих пор раздражает (вы же всё равно идентифицировали Автора с персонажами предыдущих историй, хотя он не только назвал их другими именами, не только расписал, что его от них отличает, но и что общего. «Жила-была Автор. Сама виновата»). В отличие от стука молотка. Молоток на всех языках стучит одинаково и не раздражает. По крайней мере, Автора. Стук молотка означает созидание. Созидательные звуки не раздражают. Точно так же на всех языках одинаково лают собаки, мурлычут коты, мычат коровы и кудахчут куры. И, заметьте, в отличие от нас с вами, прекрасно понимают друг друга, несмотря на национальную принадлежность, гражданство и вероисповедание. На всех языках одинаково понятны детские поцелуи, объятия мужчин и женщин, запахи цветов, вкус хорошего кофе, цвета рассветов и закатов, радость солнечного света и томление полной луны. Непонимания у молотков, собак, котов, коров и кур попросту нет. И переводчик языка детских поцелуев, объятий, запахов, вкусов, радости и томления нигде и никогда не востребован. Мы же, люди разных национальностей, гражданств, вероисповеданий и вавилонского смешения языков, даже слух имеем вавилонский и не слышим, а слушаем. Потому даже их – стучащие молотки, собак, котов, коров и кур, не говоря уже о малых детях и беспомощных стариках, – переводим на свой вариант человеческого по-разному. А в последние столетия вместо самостоятельного изучения языка любви привлекаем высокооплачиваемых «синхронистов», переводящих нам смысл поцелуев и объятий, спасибо Фрейду.

Ну вот. Блаженна тишина стука молотка. На чём мы остановились? Ах, да. Бессмертная история.
Автор тридцати девяти лет от роду восседает в джинсах и горчичной майке в пятнах кофе на поленнице, стилизованной под кресло, и чистыми пальчиками с французским маникюром собирает вкусные русские слова в приносящие ему наслаждение предложения. «Варит» из предложений «пятиминутки» абзацев и томит их на медленном огне клавиатуры. Снимает с текста вкусную пенку сиюминутной эйфории самолюбования и «крутит» по-честному «хвалебное» в «банку» рукописи. Играть Автору не перед кем и незачем. Муж на работе, вы же скорее будете слушать шум ветра, шелест листьев, жужжание майских жуков, а то и вовсе пойдёте любоваться водохранилищем «без волн, медуз и людей». Волны на водохранилище бывают очень редко, медуз не бывает вовсе, а люди появляются только по выходным, которых у Автора не бывает. Они ему не нужны. А где нет выходных – нет людей, честное слово. Люди вам только кажутся, потому что вы перестали замечать себя. Видеть себя и слышать себя. Хотя это очень интересная работа, от которой совершенно не нужен отдых. Разве нужен отдых от неспешного пути по песчано-каменистому берегу? Разве утомляет огромный дуб, на чьих ветвях можно удобно расположиться, чтобы выпить кофе из термоса и полюбоваться водной гладью? Разве устаёшь от созерцания жёлтых островков зверобоя посреди сиреневых полей иван-чая? От вдыхания душистых лесных полян? От всего того, что создано для нас и населено нами и каждыми тварями?

Чудесные кувшинки, не правда ли? Лилии? А ландыши? Один запах ландышей уже наполняет земное существование смыслом. Лисички… О, лисички! Эти чудесные грибы, которые можно срывать, как мидии, – так же кучно растут первые на буграх, как последние – на волнорезах. Даже цветовая гамма одна – густой насыщенный жёлтый цвет – концентрированный солнечный свет. Цвет украинских подсолнухов французского Ван Гога. И сколько бы лисичек ни было собрано – все будут обработаны, потому что у мира нельзя брать просто так, для гниения. Особенно если ты азартен. Спущенный псу под хвост случайный выигрыш мир припомнит тебе неслучайным проигрышем. Не потому, что злопамятен, а потому, что целесообразен. Ничто не случается случайно – ни русские старики, ни украинские старушки, ни женщины, ни мужчины, ни большие собаки, ни мидии, ни лисички. Что не пожаришь со сметаной, то непременно надо засолить. Это будет основательно, как кровь, уважительно, как молитва, и замечательно, как царское варенье. Стоит повозиться, не правда ли? Служение варенью не терпит суеты. Потому просто смотрите и поклоняйтесь. Смотрите в это небо и поклоняйтесь спелой лесной землянике. Что вы видите? Перистые и кучевые облака? И на них, как и прежде, не сидит Бог? Конечно, не сидит. Он идёт по пути. И к тому же кто вам сказал, что он должен сидеть на облаках? Может, он сидит в той самой точке пространства, с вами на дубовом суку, и следит, чтобы вы не пролили на себя горячий кофе из термоса. Вот пока он за вами следил, Автор опять обляпался. И даже обжёгся, потому что любит горячий кофе. Особенно смешанный с запахом земляники. Что вы слышите? Нет-нет, не что вы слушаете, а что вы слышите? Неужели вы не слышите, как молодой южный ветерок разговаривает с крепким старым северным ветром о всякой прекрасной ерунде? А берёзы перебивают, вмешиваются: «А я…» – «Да, что ты! Вот я…» – «Девочки, не болтайте! Дайте послушать…» А сосны скрипуче ворчат: «Послушать они хотят! Мужиков увидали, и давай юбками трусить!» Лиственницы деловито осматривают очередной непорядок в новом наряде. Ох уж эти неряхи-лиственницы, крепкие, как сталь, занозистые, как близкие подруги! И только ели равнодушно, презрительно молчат, отстраняясь и от ветров, и от болтливых и ворчливых товарок.

Вы не поверите, без малого сорокалетний Автор боится елей. Ну, не то чтобы боится, а опасается. Обходит их стороной. Иррациональные страхи случаются даже с самыми взрослыми, самыми умными и самыми талантливыми. Автор себя к самым-самым-самым не относит из исключительной врожденной застенчивости, потому расскажет вам о некоем Вильфредо Ламе, чьё имя не так, быть может, известно вам, как имя Пабло Пикассо. А между тем в 1939 году у Вильфредо Лама и всем хорошо известного Пабло Пикассо была совместная выставка в Нью-Йорке. Это внешняя, так привлекательная человекам, сторона чужой самости. Но мы сейчас о не столь привлекательном, обычно красивом, а непонятном живом, не зафиксированном в формалине, внутренностном. О том, чего не разрежет секционный нож и не усмотрит объектив электронного микроскопа, зато с лёгкостью увидит художник, взглянув на объект и на его отражение в зеркале. Так вот, когда кубинец Вильфредо с глазами, похожими на иллюстрацию к монголо-татарскому игу, был маленьким, он очень боялся леса, раскинувшегося недалеко от дома, на дальнем конце городка Сагуа-ла-Гранде. Боялся лишь потому, что – сам себе злобный Буратино – населил его призраками, рождёнными своим воображением. И они казались ему реальнее любой реальности. Так у всех у нас, когда мы дети, не правда ли? Когда мы маленькие, мы не похожи на остальных и даже друг на друга. Со временем это проходит. Почти у всех. А вот у Вильфредо Лама осталось. Выдуманный лес его детства был с ним всю его интервально-человеческую жизнь. Одна из самых известных его картин называется «Джунгли». Когда художник писал эту картину, окна и двери его мастерской были распахнуты, так что каждый мимо проходящий мог видеть работу. Но мимо проходящие кричали друг другу: «Не смотри! Это сам дьявол!» И знаете? Они были правы. Один из друзей художника, который любил сравнивать, как любят все друзья любого автора сравнивать его работы с чьими-нибудь не авторскими, сказал Вильфредо Ламу, что дух картины очень близок к некоторым средневековым изображениям ада. И вообще, мол, очень странно, что кубинец, рожденный посреди прекрасных bosque,[79] monte,[80] manigua,[81] пишет картину «Джунгли», хотя никаких джунглей на Кубе нет. А только заросли сахарного тростника. Автор видел эту картину и даже немного смотрел на неё не мигая, хотя в многолюдном иноязычном месте Большого Яблока смотреть издалека не мигая сложнее, чем в одиночестве русского пустынного тихого деревянного поволжского дома. И со всей ответственностью вам заявляет – никакие это не джунгли и не сахарный тростник. Это самые настоящие ели. И смотреть на них долго нельзя, потому что в них прячется сам дьявол! Страшно?! Дьявол, между прочим, весьма хорош собой, так что зря вы так. И почему это вы боитесь дьявола, если отрицаете бога? Впрочем, чего я несу всякую чушь взрослым людям, собирающимся прогуляться по самому обычному москворецкому лесному хозяйству!
…И всё-таки, будь вы детьми, сохрани вы в себе ребёнка, любезные читатели, вы бы поняли, что это не художник населил, выдумал и так далее. Просто они там были на самом-самом деле всегда, а он просто увидел то, сквозь что все умные взрослые смотрят…
Идите, гуляйте смело! Никого там нет. Обычные ели. Разновидность хвойных деревьев. На Новый год наряжается разноцветными шарами. Автор сам очень любит наряжать новогоднюю ёлку. Автор не боялся трупов готической анатомки в гордом одиночестве юности, отчего же ему теперь бояться наряженного в компании мужа, дочери, собак, кота, рваного каминного огня и друзей трупа? Спиленная ель не страшна. Бояться надо живых. Если вам, конечно, надо чего-то или кого-то бояться. Или надо, чтобы боялись вас. Это одно и то же.

Старая могучая яблоня в заболоченном овраге. Откуда она тут? Почему так буйно её цветение и так малы и кислы её плоды? О ней забыли. Никто не спилил её, перед тем как уехать из отселенной зоны, запланированной под искусственный разлив водохрана. И она смирилась со своей одичалостью и только поздней весной бунтует привлекающим внимание пышным нежно-розовым. Бедная яблоня. Любой, сорвавший твой плод, лишь скривится и выплюнет. Невкусна ты, несладка. Кисла, как всё покинутое. Мучаешься, как всё позабытое домашнее. Свои бросили, а лес не принял. А цена вопроса любви так проста и доступна: пара килограммов сахара (сколько душе угодно в одни руки) – и твоё продолжение прекрасно в виде утоляющего жажду в самую знойную жару яблочного, чуть с кислинкой, компота.

Всё-всё, дальше в свою чувствительность и чувства сами, без проводника и переводчика. Доброго пути!..
Лет пять назад Автор переселяется в загородный дом, оставляя занятия клинической и даже «общественно полезной» медициной. Оказывает, таким образом, большую услугу человечеству. Правда, недостаточно последовательна и подаётся в писатели. Так что старик Джи-Би-Эс был бы Автором недоволен.[82] Впрочем, не факт. Возможно, Автор и подружился бы со стариной Шоу, потому что, несмотря на разные временные пространства, Автора и великого драматурга роднит, как минимум, «резко повышенное субъективное восприятие явлений жизни и богатейший, сложный внутренний мир». Как коряво выражаются критики, не правда ли? Достаточно сказать проще и по-русски: «собственное мнение и богатая фантазия». И чувство юмора, конечно. Вернее – сарказма. Точнее – иронии. Прецизионно[83] – самоиронии.
Как суетно всё-таки писать, поддерживая светскую беседу с гостящими у тебя читателями, никак не желающими отправляться гулять на берег водохранилища. Когда над головой – гортанные таджики, а кот наступил мягкими лапами в «пинотекс». Автор в этом смысле очень похожа на собственных чрезмерно любопытных животных: чуть где что изменилось в пространстве – не так запахло, изменило цвет, а не то ещё и направление – Автор тут как тут со своими носом и лапами. Очень неугомонная, когда существует в режиме реального времени. Потому хоть и перестала заниматься делом родовспоможения и разрешения прочих репродуктивных проблем и радостей конкретных женщин, и даже не стала продлевать контракт на неплохо оплачиваемую борьбу с перинатальным[84] ВИЧ-инфицированием в восточноевропейских масштабах, а осела глубоко за городом, но не успокоилась. Возможно, совсем спокойная или даже мёртвая Автор принёсла бы человечеству гораздо большую пользу, чем беспокойная, холерического темперамента и мало того, что живая, так ещё и полностью здоровая Автор. Но раз уж так получилось, то пусть идёт, как идёт.
Вот оно и шло.

И только периодически останавливалось и вопрошало где-то (или кто-то?) внутри и шёпотом:

– Автор, а почему у тебя до сих пор нет большой красивой собаки? У тебя уже есть большой и красивый муж. У тебя уже есть большой и красивый дом. И только большой и красивой собаки у тебя, как у последнего бездомного хозяина, нет! Хозяин не должен быть бездомным! У каждого хозяина должна быть своя собака! Отчего же так, Автор?! Ты же, Автор, всю жизнь хотела большую красивую умную собаку, похожую на тех, не твоих, случавшихся на твоём не таком уж и маленьком жизненном пути. У тебя, Автор, уже есть в сердце собирательный образ и, прости господи, вúдение своей большой собаки, а времени ещё предостаточно, чтобы прожить долгую и долгую всего только одну жизнь рядом со своей большой собакой, так отчего же ты не пойдёшь и не возьмёшь?! – распалялось внутри, переходя с шепота на возмущенную пламенную речь.

– Отчего, отчего… Оттого! – скрипуче бурчала Автор, приказывала психованному Внутри заткнуться и даже показывала ему кукиш. – Куда идти, где брать? Где она, своя большая собака? О каком вИдении ты говоришь?! Я ничего не вижу!

– Господи! Вот же ж тупое создание! А ещё Автор называется. Тухис с ручкой ты таки, а не Автор! – голосило неугомонное Внутри с неизгладимым тягуче-карамельным южнорусским акцентом. – Зайди в Интернет, разыщи адреса питомников, обзвони знакомых, съезди на Птичий рынок, в конце концов!

– Иди в жопу! – по-балтийски отрывисто, невежливо посылала Автор своё Внутри. – Как ты не понимаешь?! Это называется завести. Собака, как и человек, должна случиться! Чтобы навсегда, только в хорошем смысле! Ты вот вроде моё собственное Внутри, а такое дурное, порой как чужое!

Внутри обижалось и умолкало.

И вот однажды, Автор совершенно не помнит, в какой из дней, потому что у Автора генетический дефект интервального ощущения времени, Внутри заорало:

– Сегодня!!! Через полчаса произойдёт!!! – и заткнулось. Потому что на Автора внезапно обрушился полифонический телефонный трезвон.

– Господи, свят-свят-свят! – сказала Автор ближайшей берёзе и нажала кнопку с штампованной зелёной трубкой.

– Я скоро буду! Через полчаса! Кое с кем! – загадочно-радостно провещал в трубку голос мужа.

– Штаны надевать, что ли? – грустно уточнила расхаживающая по двору без штанов Автор, уже так полюбившая своё уединение, что совсем разлюбила всяческих гостей и любые формы общения с миром, кроме тихих разговоров с любимым мужем под аккомпанемент потрескивания дров в камине. И ещё бесшумных разговоров с собственноручно творимыми предложениями, словосочетаниями и «сшиванием» их в абзацы, страницы, мегабайты осмысленного, как ей, Автору, кажется, текста. Потому Автору совсем не хочется надевать «штаны» или даже юбку. Ей и в длинной мужниной футболке неплохо.

– Да нет, это такой «гость», что парадно-выходные штаны можно не надевать! – говорит муж и нажимает «отбой».

«Ну, вот. Опять этот сердобольный, мягкосердечный, грозный только с виду человек притащит в дом какого-нибудь противного человека. А то и вовсе – художника или музыканта, и тот будет ходить тут у меня перед носом туда-сюда, туда-сюда, пить мой кофе, смотреть мои фильмы, бренчать на моей гитаре, читать мои книги, спать на моём диване в каминной комнате и есть из моих тарелок мою еду! – сердится автор, совсем как те медведи, только противнее, потому что заранее. – А ещё хуже – читать свои стихи, петь свои песни или показывать свои картины. И ныть-ныть-ныть и плакаться: де полный бездарностями мир его не признал, никто не хочет его печатать, записывать, выставлять. И, конечно же, искоса многозначительно поглядывать на меня. Особенно говоря на тему популизма, фельетонизма и прочих измов, намекая, что они – гении, а некоторые охотно пляшут под любую дудку, потому их и печатают, хотя они куда бездарнее их, непечатных гениев, мать их за ногу!!!» – ворчливо думает распаляемая болтливым Внутри Автор. В принципе, незлая, и уж тем более нежадная, просто с трудом переносящая человеческую инвазию в свою почти отшельническую жизнь с мужем, лесом, полем и водохранилищем. От мегаполиса быстро отвыкаешь. Гораздо быстрее, чем кажется оглохшим от звуков, ослепшим от искусственной яркости вывесок, витрин, отупевшим от бутафорской нелепости рекламных носителей, бензиновых разводов в индустриальных лужах и потерявшим нюх от вдыхания угарных газов и совокупного человеческого пота, помноженного на запахи неестественной химической свежести.

Спустя полчаса Автор идёт открывать ворота, потому что слышит шум подъезжающей машины. В городах люди не слышат даже напротив сидящего близкого человека. Живя рядом с лесом, на берегу водоёма, начинаешь слышать, как собака. Слышать импульс. Улавливать волну из эфира. Поэтому Автор лишь для читательского удобства говорит о «шуме подъезжающей машины». Потому что на самом деле ничего не слышно. Просто посреди берёзового шума и разговоров ветров вдруг точно знаешь, что надо встать и идти открывать ворота.

Большая чёрная машина заезжает, и кажется, никого, кроме мужа, в ней нет. Кажется, если смотреть глазами. Если же видеть, как видит любой из нас, то понимаешь – в машине кто-то есть. И сейчас должно произойти что-то слегка грустное, сладкое, приятное, замечательное, не требующее внятной трактовки, возникающей из эфира аксиомы материализации.

Муж пружинисто выпрыгивает из большой чёрной машины, чмокает Автора в щёку и открывает дверь с противоположной стороны.

На сиденье лежит маленький, испуганный, обиженный, трясущийся щенок большой собаки. Его морда грустна и укоризненна. Он боится. Боится не чего-то конкретного, а всего мира вообще. Щенок бесшумно всхлипывает и не смотрит на людей. Людей он тоже боится. «Люди – часть опасного мира. Самая значительная часть. Не запах маминого молока и не её шершавый язык, так кормившие, поившие и защищавшие время первого бесконечного бытия. Люди! Гадкие люди, злые, жадные и беспричинно жестокие люди, должные быть другом собаки, оказались самыми злейшими её врагами, как только время начало быть конечно и ты стал выходить к ним в мир! Да будь они прокляты, эти люди! Но я так мал, что мир не слышит моих проклятий. Мир благоволит к грязному, вонючему, тяжёлому людскому ботинку, к беспричинной нецелесообразной человеческой жестокости, а вовсе не ко мне, маленькому щенку большой собаки!» – всё это библейское первородное греховное отрицание начального бытия Автор читает в горько-шоколадных глазах щенка, переводя на свой, человеческий язык так же легко, как вы сейчас читаете этот текст.

– Она будет у нас жить! – говорит Автору муж.

И Автор, наконец, слышит гармонию небесных сфер. Ну, конечно же! Только такой отъявленный глупец, как Автор, могла тридцать с лишним лет не догадываться, что её собственная, единственно предназначенная ей Большая Собака вовсе не кобель!

– Заезжаю сегодня на лесопилку по делам, а Чара, как выясняется, недавно родила.

Автор знает ротвейлера Чару, отличную собаку, разбирающуюся, кто там свой, кто чужой, кто приехал по делу, а кто из любопытства нос засунул, а то и поживиться чем решил. Днём Чара заперта в небольшом загоне, а ночью свободно разгуливает по вверенному ей участку частной собственности, охраняя здоровенные брёвна, деревообрабатывающие станки и вечно пьяного сторожа, спящего в будке проходной. Чара не нравится Автору, потому что Чара к Автору равнодушна. Как равнодушна она и к мужу Автора, и к своему хозяину, ко всем работникам лесопилки, как умеют быть равнодушны только суки. Чара – красивая большая своя собственная собака без особых привязанностей к кому бы то ни было, кроме красивой большой своей собственной луны.

– Чара родила, щенков почти разобрали. Остались только двое. Кобелёк и сучка, – продолжает рассказывать муж Автору, взяв на руки маленького трясущегося кутёнка большой собаки и аккуратно, нежно поглаживая его. – И вот один работник, столяр, Лёха-хохол, присмотрел себе кобелька и стал подкармливать. Чтобы, значит, привыкал. А эту, – муж Автора гладит маленького щенка большой собаки по голове, и он перестает труситься и начинает тихонько животворяще-звучно всхлипывать и скулить, – бил. Ногами. Потому что она тоже подбегала к прикорму. Как подбегает любой ребёнок туда, где дают конфеты его родному брату. А тот бил. Да так, что она уже задние лапы начала волочить. Бил до ушиба позвоночника, представляешь?

Автор не может себе представить, как можно брату давать конфеты, а родную сестру бить ногами до ушиба позвоночника, запрещая брать конфеты.

Маленькая сучка начинает плакать на руках у мужа Автора, как плачут дети, когда совсем страшное уже позади и больше не будет больно, и будут конфеты, и будет покой и свой дом, и тепло, и любовь, но надо выплакать то, что было. Выплакать страшное. Начинает плакать, как плачут дети не тогда, когда им не разрешают есть ананасные конфеты, а как плачут они в сильную грудь, в успокоение и умиротворение от уже случившегося, оттого, что уже не исправишь, оттого, что уже прошло, но было больно! Было больно! Было больно! И с каждой такой маленькой слезой страшное былое больное уходит, утекает в ту часть безвременья, что подлежит уничтожению, окончательному сожжению на адовых сковородах. Потому что ад – это вовсе не место бесконечных мук, где всех нас и всех их ждёт расплата по кредитам. Всё совсем не так. Ад – это печи, муки утилизирующие. Горят не грешники. Сгорает грешное. У кого – при жизни – чужое, у иных – после смерти – своё. Увы, температура в геенне огненной для всех одинакова, и каждый градус по Цельсию ощущается своей собственной шкурой в обоих случаях. Муки ждут и тех и других – всех нас, – разница лишь в том, какая «ткань» останется на месте «адова ожога» – радость света или темнота пустоты. Но вечной боли не будет ни у кого. На правах Автора, создавшего эту пространственно-временную нишу, гарантирую! Так что можете уже брать мою гарантию и не бояться того ада, которым вас пугают конфессиональные кликуши, как пугают глупые бабки малышей: «Будешь плохо себя вести, попрошу тётю-доктора сделать тебе укол!!!»
У маленького щенка большой собаки нет своего грешного, и она всхлипывает, и тонкие струйки совсем не собачьих слёз уносят чужое грешное, очищая её собственную душу для светлого, радостного, как будто кто-то полил туда свежей родниковой живой воды.

– Она уже тихо лежала в углу, никого к себе не подпускала, даже Чару. Я не говорю уже о людях. Отказалась от воды и собралась подыхать. – Маленький щенок большой собаки засыпает на руках у мужа Автора и только чуть-чуть вздыхает и поддёргивает веками и передними лапами во сне. Он идёт с ней на веранду, садится, тихонько покачивая, как ребёнка, и продолжает:

– Я пока дела решил, то да сё. Смотрю, кто-то лежит в дальнем углу. Кто-то маленький. Санёк мне говорит: «Щенок Чары. Никто не взял. Кому нужна сучка? Лёха-придурок ногами забил до полусмерти. А что я ему скажу? Столяр он хороший. Кобеля забирает, а эта лезла, когда он прикармливал». Я встал, собрался подойти, а он мне: «Пустое. Всё. Никого не подпускает. Пусть отмучается». Я все-таки пошёл, и тут она ко мне поползла. Из последних сил. Я на корточки в двух шагах присел. Решил: доползёт – возьму хоть какую. Хоть искалеченную. Вот, видишь, доползла. На брюхе, подтягиваясь передними лапами. Мордой в ладонь ткнулась, вздохнула, как будто долго-долго ждала именно меня и дождалась. И, руку тебе даю на отсечение, сознание потеряла, или что там у неё. Ты не знаешь, собаки теряют сознание? Санёк мне: «Кому нужна больная психованная сучка?!» А я ему: «Нам! Нам нужна больная психованная сучка. Папа вообще любит больных психованных сучек!»
Простите, но в этом месте повествования Автор соображает, что она забыла дать ещё одно разъяснение. А вернее – оговорку. Точнее – комментарий. Прецизионно-творческий приём. А то как-то несправедливо получается. «Автор», «Автор» и… муж. У мужа Автора тоже есть собственное имя. И это имя – Папа. И имя это до того собственное, что уже давно никто «диву не даётся», как не удивляются моряки «деду». Ругает он, например, кого из работников: «Вам что Папа сделать велел?!» А они слушают. И всё нормально. Вот до какой степени имя собственное.

Ещё раз простите забывчивого Автора. Так вот…

Автор с Папой соглашается, только вслух ничего сказать не может, потому что вдруг что-то сдавливает гортань, и она сама рыдает, как больная психованная сука. Как рыдает иногда каждый ребёнок, каждая женщина, каждая собака и даже каждый мужчина, рождённые живыми на этой планете.
Маленький щенок большой собаки быстро выздоравливает, потому что любовь и забота – лучшие лекарства. Особенно на фоне лучших лекарств. Никто не отбирает больше у подросшего щенка большой собаки её и только её «конфеты», и со временем из неё вырастает большой красивый ротвейлер, умный, хитрый, весёлый и привязанный к Папе так крепко, как может быть привязано к матери дитя лишь в утробе. Отношение большой красивой суки к Папе – квинтэссенция любви. Любви в том виде, в каком её задумал Бог. Патентованной любви, а не тех генерических[85] препаратов, что производим мы, люди, пытаясь усовершенствовать не поддающуюся нашему анализу первичную формулу.
Но наша повесть всё-таки о больших собаках-кобелях, не правда ли? Автор в течение трёх предыдущих историй неизбежно вводила в повествование крупных собачьих особей мужского пола. А тут какая-то сука! Автор всегда идёт по выбранному пути, не оступится она и сейчас. Имейте смирение, перестилая утекающие воды страниц.
Красивая большая собака Чака выздоравливает, оказывается очень жизнерадостной и жизнелюбивой. Она играет и растёт-растёт, ест говяжьи сахарные косточки, овсянку на мясном бульоне, свежие овощи и даже изредка – все дети и даже взрослые любят отравиться не только кока-колой, но даже чипсами, – сухой собачий корм от лучших производителей. Она гуляет с Папой и Автором по смешанным подмосковным лесам, с радостным лаем несётся на берег водохранилища и кусает мелкую прибойную рябь. Для неё строится просторный светлый вольер с деревянным настилом – её собственный двор. В её собственном дворе возводится её собственный дом – огромная будка, обитая утеплителем и изоляцией, с тамбуром и крылечком. Красивая большая собака Чака с лёгкостью выучивает команды, исполняя их куда быстрее и точнее, если их даёт Папа, а не Автор. Потому что к Автору Чака относится скорее как к сестре, чем к собачьему богу или хозяину. И Автор, наконец, понимает, что большая красивая сука – не её собака. Чака – собака мужа Автора. Та самая кармическая собака, единожды случающаяся с каждым из нас. Та самая собака, для которой мы – Спаситель. Так что не вся гармония небесных сфер достаётся Автору, а лишь благозвучие отдельных аккордов…

«Какая разница? – думает Автор. – Нас не существует по отдельности. Мы – воплощённый миф о половинках, с той только разницей, что мы не легенда, а обычные живые люди. И наша большая красивая собака каждый вечер сидит с нами у мангала и смотрит в огонь, склонив голову набок. И носом закидывает наши руки к себе на большую красивую голову. И подставляет нам свою заветную собачью полоску – между глаз и по носу, – чтобы мы провели по ней нашими пальцами».

Ни Папа, ни большая красивая сука ни о чём таком не думают. В отличие от Автора, существующего на стыках чувственного и ментального, бессловесного и вербального, и бог знает каких ещё миров, перекидывая хлипкие мостики между, эти сущности живут иными категориями. Теми, к которым Автор лишь стремится. Теми, которые забыты Автором где-то там, где не было ни причины, ни логики. Там, где мир входил в душу и разум ребёнка прямо, минуя поиск механизмов, не обращая внимания на следствия. Там, где не надо «включаться», потому что весь мир – прямой эфир. Где метафизика – не красивое, загадочное, малопонятное всего лишь слово, а способ существования квантов бытия.

Автор не будет слишком поступаться своим же собственным реверсивным авторским стилем написания этой повести, тем более именно сейчас самое время погрузить уважаемых читателей в ещё одну бездну вселенной пространства авторских воспоминаний.
Как-то раз сентябрьским вечером будущий Автор сидела на берегу своего самого синего в мире Чёрного моря и раздумывала над тем, как же всё-таки удалось утопиться Мартину Идену. Ведь он бывалый моряк. Джек Лондон, надо отдать ему должное, несколько финальных абзацев пытался быть правдоподобным, но, видимо, и без помощи Станиславского сам себе не верил. Потому что тоже бывалый моряк. Бывалый моряк как никто другой понимает, что это небывало для бывалого моряка – намеренно утопиться. Отравиться – сколько угодно, да только морфия в свободной продаже нет, да и денег, в отличие от разбогатевшего Джека Лондона, признаться, тоже. Застрелиться, как Папа Хэм? Ещё проблематичнее – ни табельного, ни охотничьего, ни какого другого оружия у будущего Автора под рукой не было. Также ванны, наполненной горячей водой для красивого вскрытия вен, и цикуты для верности. Потому собственной ванной у тогда ещё не Автора не было, а резать вены в ванной, в которую в любой момент могут постучать и спросить: «Ты скоро?» – нелепо. «Я уже почистила зубы, но ещё не закончила вскрывать себе вены. Ещё минуточку!» Не говоря уже о том, что во влажном родном городе будущего Автора всегда был недостаток важный «…чего б вы думали? воды…».[86] Особенно горячей. А цикута – это вообще откуда-то из Сократа. Несчастные люди эти философы. Взять хотя бы Платона – его друзьям была дороже истина. Вешаться – фи! Во-первых, будущий Автор никогда не писала женских стихов, чтобы закончить в петле. А во-вторых, всегда отлично училась, даже на цикле судебной медицины, и помнила, как это не только некрасиво, но ещё и чревато. Если мгновенного перелома шейных позвонков не наступит, то смерть от удушения будет долга и мучительна – вечна. Вот так сидела будущий Автор у кромки прибоя и грустила, как грустят время от времени все юные создания женского пола, успевшие понять, что воды времени конечны, смерть – это с самыми близкими, сон – не всегда отдых, а также успевшие: разочароваться в мужчинах, поверить в то, что любовь – это всего лишь красивое слово, а форма существования белковых тел полна ненавистью, страстью, хитростью, жадностью, целесообразностью, взаиморасчётами, разумным планированием и словами-погремушками. Грустила о том, что взаимодействие форм существования белковых тел наполнено чем угодно, кроме любви. И не то чтобы будущий Автор имела серьёзные суицидальные намерения – всё-таки она, несмотря ни на что, культивировала своё здоровое физическое тело, в котором, как вам известно, нездоровый дух не уживается. Но вода манила и манила её. В голове всплывали знакомые с детства слова «бездна», «вселенная», почему-то «похоронка», «персик», «фунтик» и много других. Всплывали, всплывали и… тонули, быстро уставая от собственных значений. «Вот так и в море, в бездне вселенной доступной всем солёной воды, если долго-долго плыть, устанешь от собственного значения и, наконец, освободишься от слов, от ненависти, от страсти, от хитрости и жадности, от целесообразности, взаиморасчётов и разумного планирования, – думала будущий Автор. – И тело покинут мысли. Прекратится бессмысленный внутренний монолог, и ты сперва станешь просто частью кислотно-основного состояния окружающей среды, а после – свободно покинешь её пределы без паспортов, виз и таможенных досмотров. Покинешь среду для череды следующих состояний, оставив ей лишь оболочку своего белкового существования. Станешь квантом бытия. Зелёным абрикосом. Идеальным шариком вечно-белой пломбирной мерзлоты…»
– Девушка, позвольте угостить вас мороженым. Там наверху я заметил замечательное кафе-стекляшку, – слышит будущий Автор до боли знакомый из снов, незнакомый, красивый бархатный взрослый мужской голос. С таким родным откуда-то с детства московским акцентом. И видит крепкого статного молодого человека с лёгким штрихом монголо-татарского ига по русскому «портрету».

– Я не ем мороженое с незнакомцами! – отвечает будущий Автор, как ответила бы на его месте любая достаточно взрослая идиотка, уже не подходящая к чужим большим собакам, особенно кусающим собственных хозяев. И тут же про себя думает: «Чёрт! Чёрт побери сто тысяч чертей! Сейчас он уйдёт, а ты и дальше будешь, как дура, думать, как утопился Мартин Иден, гори он адовым огнём вместе со своим самоубившимся Джеком Лондоном!»

– Простите, я не представился! – говорит никуда не уходящий незнакомец. – Илья Михайлович (фамилию см. на обложке рядом с мирским именем Автора). – Прошу любить и жаловать!

– Будущий Автор, бывшая девочка, бывшая девушка, ныне женщина, то есть человек без особого определённого рода занятий и вида работ. Недавно проклявшая Бога за отсутствие любви, так что вряд ли меня теперь пожалуют при дворе во веки веков.

Будущий Автор и красивый молодой человек улыбаются, глядя друг другу в глаза, и церемонно жмут друг другу руки.

– Теперь мы знакомцы, и вы можете совершенно спокойно есть со мной мороженое. А для чего ещё существуют знакомцы? – улыбается статный молодой человек.

– Для того, чтобы говорить о всякой прекрасной ерунде? – несмело уточняет будущий Автор, глядя в ярко-бирюзовые солнца, подсвеченные морским закатом.

– С удовольствием поговорю с вами о всякой прекрасной ерунде, – улыбается он. – Только позвольте я вам подстелю, чтобы вы не сидели на прохладном песке. – Ярко-бирюзовый знакомец скидывает льняной пиджак, складывает его, разглаживает, кладёт на песок поближе к линии прибоя и говорит: – Прошу! Трон для принцессы готов. Потому что ваше имя на самом-самом деле вовсе не будущий Автор, и уж тем более не женщина. С девочкой я бы ещё согласился, но только никак не с бывшей. Вот куплю вам трусы самого целомудренного фасона, и вы снова будете девочкой. Которой и не переставали быть.

И так он всё это говорит, что будущему Автору кажется, что всё то действительное, что когда-то мелькало за окнами, – тут. Не за окнами. В их доме. Всегда было и никуда не уходило, и никто не умирал. И в их доме, в котором они живут уже тысячи тысяч лет, воды времени бесконечны. Просто они не стоялые воды, не покрывающиеся ряской, а бесконечно струящиеся. Смерть и возрождение вечности. Живой круговорот вод времени в природе пространства. И в солнечном сплетении будущего Автора водопады и радуги сливаются с морями и небесами, и ни один художник, как бы гениален он ни был, не напишет эту картину. Ни один писатель не поймает и не «закрутит» его в «банку» рукописи, как бы ни старался. Ни даже музыка, никакая другая всего лишь несовершенная оболочка не явит миру форму существования любви, ибо у неё нет формы, и её не запишешь условными знаками, будь то мазки, буквы или ноты. В нежанровости, в неподчинении, в неуловлении, в невозможности зафиксировать ни объект, ни его отражение и зарыта самая большая собака того самого Бога, которого нет. Который есть Любовь, рождающая саму себя всегда и везде – от волнорезов Чёрного моря, балтийской непогоды и поволжских плёсов до океанского побережья другой стороны глобуса и самой Луны. Любовь, разлитая в безвременье. Прямое же её восприятие возможно лишь между двумя точками Откровения. Хотя и эти слова, слова, слова, слова – пустышки. За ними – мрак, за ними – ничего. И голова, как предисловье к книжке. И тьма похмельная и тишина всего… Просто вари своё царское варенье… Вот так он, статный молодой человек по имени Илья, всё это говорит до боли знакомым из снов, незнакомым, красивым бархатным взрослым мужским голосом будущему Автору.

– Ну раз так, то ладно, – соглашается Автор, всё ещё не веря в богоявление, как будто сойди сейчас с небес «канонический» старик с бородой, было бы натуральнее. Как будто будущий Автор не стала бы его дёргать за нимб, проверяя на предмет бутафории, оглядываясь в поисках затаившихся разыгрывающих её шутников. «Будь твоя вера с горчичное зёрнышко…», но и такой меры малой в будущем Авторе нет, как нет её и ни в одном из читающих сейчас эти строки. Но Автор садится на льняной пиджак, потому что, не веря и не понимая, уже просто сразу всё знает.

– Вот скажите, Илья Михайлович… Давайте будем считать, что я встретила бога. Вот случайно, сентябрьским вечером, на пляже 13-й станции Большого Фонтана я встретила бога. И спросила его: «Илья Михайлович, утопиться мне или нет? Потому что мне так странно то, что они считают нормальным. А меня, вполне нормальную, считают странной, если не сказать сумасшедшей. И что делать бедному будущему Автору?» Отвечайте. Как скажете, так и сделаю.

Красивый молодой человек без пиджака Илья Михайлович делает очень серьёзное, соответствующее моменту лицо, с минуту торжественно пучит яркие глаза, надувает щёки и говорит будущему Автору:

– Сейчас я вас поцелую, потом мы пойдём есть мороженое, чуть позже – ко мне в гостиницу незаконно совокупляться целую вечность, потому что пожениться сегодня уже не успеем из-за их дурацкого интервального времяисчисления. Ибо Ты говоришь: «Скажи». Я сказал Тебе. Не будь я неслучайно встреченный Господь, Бог Твой!

Будущий Автор не выдерживает и прыскает, и весь мир становится красивым молодым человеком без пиджака, целующим её в глаза. И мир начинает пахнуть морской солью, корицей, ванилью, влажной щенячьей шерстью, пасхальными куличами, сосновой и вишнёвой смолой, клубникой «виктория», лунной пылью, пшеничным самогоном, бочковыми солеными огурцами, «кладбищенскими» неправильными цветами каллами, русскими белыми грибами, и будущий Автор плачет, как маленькая. Как будто во время поцелуя ей наложили швы на порезанную аж до мяса душу.
Оказалось, что это совсем не больно.

Примерно вот так:

БЕЗУМИЕ[87]

Вспоминаю свое детское сумасшествие…

Кастанеда отдыхает…

Где я побывала,

не знал, и никогда не узнает

даже Дон Хуан…

Милостиво разрешили вернуться,

переломав все кости

и бросив

в лучезарности

среди прутьев, колосьев,

чугунины пространства…

Беспробудное пьянство

не спасает от ясности,

потом не спасает от старости,

от вверенной вечности…

ВСТАВАЙ и ИДИ, но Боже,

неужели никто не сможет пойти…

и дойти…

до взаимообратной смертельности…

Заносит снежными формами

безупречно гладкие плоскости,

все метафоры сгнили

и уже не просятся

обрести себя в точности

изложения

мнимых коллизий и пыли,

лишь стаями вЕтров сознание разносится

над пустыней…

Опасные воспоминания…

Да, я не говорила тебе,

что памятью обладаю гениальной?..

Своеобразной…

Попробуй расшифровать буквально

последнее слово…

С виду, особенного

ничего такого…

вне времени и пространств

эмоций, привязок, желаний

одно непрерывное СО-СТОЯНИЕ…

Всегда здесь,

всегда рядом,

взглядом ласкающее

Белой Богини…

Когда о н и уходили,

я оставалась…

Я верю в свое БЕЗУМИЕ,

я оставалась ждать…

Скажи мне,

Что я дождалась...
Здесь Автор, пожалуй, снова перейдёт на всем понятный и всеми любимый язык прозаического ума и продолжит «собачью» линию истории.
Большая собака Чака растёт счастливой и жизнерадостной и дорастает до возраста, положенного каждой суке – репродуктивного. Глупый Автор как-то выпускает её из вольера во двор, забыв, что суки, достигшие репродуктивного возраста, иногда сбегают из дому. Если честно, Автор даже не поняла, что у Чаки началась течка, вот такая вот она идиотка. (А чтобы вы, читатель, не путались, последнее относится к обеим!)

Зато Чака поняла и, распластавшись под воротами, унеслась неведомо куда. Папа был на работе, а на авторские истошные: «Ко мне!!!», разносящиеся то на водохранилище, то в поле, то на опушке леса, никто не отвечал радостным полётным бегом. Чака очень любит так бегать – полётно. Ррррразго-о-о-он и на рррр-Аз! На «А!» фиксируя мощное мускулистое ладное тело во времени, распластав лапы по пространству. Удивительная собака, не умеющая летать в силу законов классической физики, но могущая останавливать мгновение, лишать его гравитации и там бесконечно парить, пока не кончится по собственному усмотрению длящееся «
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconНика Муратова Полина Гёльц Оганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов...

Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Папа
С тех пор вся моя жизнь наперекосяк!» Или что-нибудь в этом роде, не менее «трагическое». Целый пласт субкультуры – винить отцов...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconОганес Диланян Виктория Нани Алмат Малатов Татьяна Соломатина Сергей...
А именно с человеческой сущностью работают медики. Задумывая этот сборник, я хотел не только продолжить традицию медицинской прозы,...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Психоз
Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Соломатина Вишнёвая смола
Идёшь на море в прекрасном настроении – а там вода холодная! Но мир без людей не говорит: «Тебе что, холодной воды морю жалко?!»...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТатьяна Андреевна Огородникова Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиолога
Название: Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиологаАвтор: Татьяна Огородникова Год издания: 2011Издательство:...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconЛев Николаевич Толстой Повесть «Крейцерова соната»
Крейцеровой сонаты в журнале или отдельным изданием была запрещена цензурой. Только после того как Софья Андреевна Толстая, жена...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconТони Моррисон Самые синие глаза Тем, кто дал мне жизнь
Вот папа. Он большой и сильный. Папа, поиграй с Джейн. Папа улыбается. Улыбайся, папа, улыбайся. Вот собака. Собака лает. Хочешь...
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconПотеряна собака!
«Продукты» в д. Каменка на выезде на трассу выскочила из окна машины. Сука, маленького размера, белого с черными пятнами окраса....
Татьяна Соломатина Большая собака, или «Эклектичная живописная вавилонская повесть о зарытом» iconН айдена собака!!!
Кобель, не молодой (лет 12). На нём чёрный тонкий кожаный ошейник. Точный диагноз будет установлен после того, как сделаю рентген....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница