Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть


НазваниеКнига выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть
страница8/34
Дата публикации19.07.2013
Размер3.05 Mb.
ТипКнига
vb2.userdocs.ru > Астрономия > Книга
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   34

Был один месяц, когда я поверила, что школа может быть другой. В первый день, сидя за маленькой партой в аккуратном ряду таких же парт, я вдруг поняла, что пропасти, разделяющей меня и других детей, не видно невооруженным глазом. Моя первая учительница, мисс Эллис, произносила мое имя мягко, с упором на средний слог, и относилась ко мне, как ко всем. Она посадила меня с девочкой, которая была меньше меня, и ее крошечные ручки касались моих, когда мы шеренгой шли из класса на площадку и обратно. Мисс Эллис считала, что ум нужно подпитывать, и каждый день после большой перемены ставила на каждую парту бумажный стаканчик, на котором лежала сардина. Съев рыбку, мы переворачивали стаканчик и видели на дне букву. Тот, кто мог назвать букву и звук и придумать слово на эту букву, получал вторую рыбку. За первую же неделю я выучила все буквы и звуки и всегда получала вторую сардину.

Но через пять недель Мередит нашла для меня новую семью в другом районе, и каждый раз, когда я вспоминала ту жирную сардину, меня охватывал гнев. Мой гнев опрокидывал парты, резал шторы и крал коробки с завтраками. Меня наказывали, исключали и снова наказывали. К концу первого класса меня списали со счетов как абсолютно неуправляемую; о моем образовании забыли.

Элизабет сжимала мой подбородок, ее глаза требовали ответа.

– Я умею читать, – выдохнула я.

Элизабет по-прежнему смотрела мне в глаза, словно намеревалась вытрясти из меня всю неправду, которую я когда-либо говорила. Я зажмурилась и сидела так, пока она не отпустила меня.

– Что ж, рада слышать, – проговорила она, встряхнула головой и вернулась к своему занятию. Она надела перчатки и принялась сажать в неглубокие ямки кусты, которые я вырвала. Я наблюдала за тем, как она присыпает стволы землей, слегка утрамбовывая ее. Закончив, она подняла глаза.

– Я пригласила Перлу поиграть с тобой. Мне нужно отдохнуть, а тебе не помешает с кем-нибудь подружиться перед школой.

– Мы с Перлой не подружимся, – заявила я.

– Ты ведь даже не видела ее! – раздраженно воскликнула Элизабет. – Откуда ты знаешь, подружитесь вы или нет?

Я знала об этом, потому что ни разу за девять лет у меня не было друга. Должна же была Мередит сказать ей об этом. Всем остальным моим приемным матерям она первым делом сообщала об этом, и те предупреждали других детей, чтобы ели быстро и прятали подаренные конфеты поглубже в наволочки.

– Пойдем. Она, наверное, уже ждет у калитки.

Элизабет провела меня по саду к низкой белой изгороди в дальнем углу. Перла ждала, облокотившись на изгородь. Она стояла достаточно близко и должна была слышать каждое слово из нашего разговора, однако не выглядела расстроенной, а была полна радостного ожидания. Всего на дюйм или два выше меня, кругленькая и мягкая. Футболка была ей мала и коротковата. Лимонно-желтая ткань натягивалась на животе, кофта кончалась выше, чем пояс брюк. В тех местах, где резинки рукавов стягивали руки, прежде чем задраться и потеряться в подмышках, остались глубокие красные вмятины. Перла одернула рукава, сначала один, потом другой.

– Доброе утро, – сказала Элизабет. – Виктория, моя дочь. Виктория, познакомься с Перлой. – При слове «дочь» у меня снова заболел живот. Я пинала пыль носками ботинок, стараясь попасть в Элизабет, пока та не наступила мне на ноги и не схватила сзади за шею. От ее прикосновения у меня загорелась кожа.

– Привет, Виктория, – робко проговорила Перла, взяла тяжелую черную косу, покоившуюся на ее плече, и стала жевать кончик, который был уже весь мокрый.

– Ладно, – сказала Элизабет, словно тихое приветствие Перлы и мое упрямое молчание свидетельствовали о том, что между нами возникло некое подобие дружбы. – Я пойду в дом и отдохну. А ты, Виктория, будь на улице и играй с Перлой, пока я тебя не позову.

Не дожидаясь ответа, она направилась в дом. Мы с Перлой стояли, опустив глаза. Затем она робко вытянула руку и коснулась толстым пальцем моей забинтованной руки.

– Что с тобой случилось?

Я стала рвать марлевый бинт зубами: мне вдруг страшно захотелось, чтобы руки снова обрели свободу.

– Разверни, – приказала я, вытянув ладони.

Перла потянула за концы бинта, и я легко стряхнула ослабшую повязку. Кожа под ней была бледной, сморщенной, а на месте ран засохли маленькие кружки.

– Это я у нее в саду поранилась, – объяснила я и сковырнула коросту. Та легко отодралась и, как осенний лист, полетела на землю.

– Ты завтра в школу первый раз идешь? – спросила Перла. Я не ответила. Это Элизабет думает, что я пойду в школу.

А еще она думает, что я стану ее дочерью и что меня можно заставить с кем-то подружиться. Но она ошибается. Я пошла к сараю. Тяжелые шажки Перлы послышались за спиной. Я не знала, что собираюсь сделать, но мне вдруг захотелось, чтобы Элизабет ясно поняла, как глубоко ошибается на мой счет. Взяв с полки у сарая нож и секатор, я крадучись обогнула сарай.

Миновав миндальное дерево, я очутилась на дорожке, обсаженной суккулентами с серыми и зелеными листьями, которые вдали сливались с гравием. Там, в самом конце, в том месте, где пыльная проселочная дорога встречалась с пышным садом, рос огромный узловатый кактус. Он был больше, чем машина Мередит, его коричневый ствол был весь изранен, точно собственные колючки не раз впивались в него. Ветки напоминали ладони, растущие одна из другой – вправо, влево, и снова вправо, прямо и ровно вверх.

Тут я поняла, что надо сделать.

– Нопалес, – сказала Перла, когда я показала ей кактус. – Колючая груша.

– Что?

– Колючая груша – видишь плоды на верхушке? В Мексике такие на рынке продают. Вкусные, только кожицу нужно снять.

– Срежь, – приказала я.

Перла замерла:

– Что? Все дерево?

Я отрицательно покачала головой:

– Да нет же, только ту ветку, с плодами. Хочу угостить Элизабет. Только ты сама срежь, а то я поранюсь.

Перла по-прежнему стояла неподвижно, но теперь смотрела на кактус, который был вдвое ее выше. Огненно-красные плоды на ветках-ладонях были похожи на опухшие пальцы. Я сунула ей нож, ткнув тупым концом в живот.

Перла протянула руку, проверила пальцем остроту лезвия, подошла ко мне ближе и взяла нож за рукоять.

– Где резать? – тихо спросила она. Я указала место: чуть выше коричневого ствола, там, где из него вырастала длинная зеленая рука. Перла прижала нож к ветке, зажмурилась и надавила всем телом. Оболочка была твердой, но стоило прорезать ее, как нож пошел как по маслу, и ветка упала на землю. Я указала на плоды, и Перла срезала их по одному. Они лежали на земле, истекая красным соком, как кровью.

– Жди здесь, – приказала я и побежала туда, где бросила грязную марлю.

Когда я вернулась, Перла стояла там, где я ее оставила. Обернув плод марлей, я взяла нож и аккуратно срезала шипы колючей груши, словно снимая шкуру с мертвого животного. Потом протянула грушу Перле.

– Бери, – сказала я.

Та непонимающе взглянула на меня:

– Но они же тебе самой нужны. Для Элизабет.

– Ну так отнеси ей, если хочешь, – ответила я. – Мне нужно вот это. – Я завернула в бинт полоски мякоти с шипами. – Теперь иди домой, – приказала я.

Зажав грушу в ладонях, Перла медленно зашагала прочь, тяжело вздыхая, словно ждала большей награды за свое послушание.

Но мне было нечего ей дать.
12
Наталья оказалась младшей сестрой Ренаты. Всего сестер было шестеро. Рената – вторая по старшинству, Наталья – самая младшая. Понадобилась целая неделя, чтобы выяснить все это, и я была рада, что информация поступает постепенно. Обычно Наталья спала до обеда, а когда просыпалась, говорила мало. Как-то она сказала, что не хочет понапрасну тратить голос. То, что разговор со мной считался напрасной тратой голоса, меня ничуть не задевало.

Наталья пела в панк-группе, которая была популярной лишь в радиусе двадцати кварталов от ее дома. В Мишн у них была целая куча фанатов, в Долорес-Парк – меньше, ну а в других частях города о них не слышал никто. Репетировали они внизу. В этом районе были только офисы; одни сдавались, другие пустовали, но после пяти вечера все было закрыто. Наталья дала мне затычки для ушей и гору подушек, благодаря которым музыка превращалась в звуковые вибрации под пушистым ковром. И становилась слышна еще лучше. Обычно репетиции начинались после полуночи, так что до пробуждения у меня оставалось всего несколько часов, которые проходили в попытках забыться.

На работу мне надо было лишь в следующую субботу, но всю неделю я каждое утро кружила по улицам вокруг цветочного рынка, глядя, как нагруженные цветами фургоны задним ходом заезжают на переполненную стоянку. Я не искала таинственного цветочника намеренно. По крайней мере, убеждала себя в том, что это не так. Но, увидев его, шмыгала в переулок и бежала, пока хватало дыхания.

К субботе я продумала ответ. Львиный зев. Вероятность. Я явилась на рынок к четырем утра, за час до Ренаты, сжимая в ладони пятидолларовую купюру и натянув на лоб новую желтую вязаную шапочку.

Цветочник перекладывал охапки лилий, роз и ранункулюсов в белые пластиковые ведра и не видел, как я подошла. Воспользовавшись случаем, я, как он сам в первый день нашей встречи, беспардонно оглядела его с головы по ног, от самого затылка до рабочих сапог. На нем были та же кофта с капюшоном, что в первый день, только на этот раз она была еще грязнее, и замызганные белые рабочие брюки с петлей для молотка на поясе, только вот молотка не было. Когда он выпрямился, то оказался лицом к лицу со мной и охапкой львиного зева. Я потратила на него все свои деньги: пяти долларов хватило на шесть букетов по оптовой цене, со смешанными фиолетовыми, розовыми и желтыми цветками. Я держала цветы высоко, чтобы нижний край шапки кончался как раз там, где начинался букет, и лица не было видно.

Он взялся руками за основания стеблей, слегка коснувшись моих ладоней. Его кожа была холодна, как воздух ранним ноябрьским утром. Мне вдруг захотелось согреть его руки – не своими, которые были ненамного теплее, а шапкой или носками, чем-нибудь, что можно было бы оставить ему. Он взял цветы, и я осталась незащищенной, чувствуя, как краска приливает к лицу. Быстро повернувшись, я ушла.

Рената ждала у двери, раскрасневшаяся и нетерпеливая. Еще одна большая свадьба, и невеста попалась, как из голливудского блокбастера – капризная, взбалмошная. Она вручила Ренате список на нескольких страницах, где были указаны все цветы, которые она любила и которые не любила, образцы оттенков и длина с точностью до сантиметра. Разорвав список пополам, Рената вручила мне одну его часть и конверт с деньгами.

– Торгуйся! – крикнула она вслед, когда я бросилась к прилавкам. – Говори, что это для меня!

На следующее утро Рената отправила меня на рынок одну. Мы до пяти вечера делали букеты для свадьбы, которая должна была состояться в шесть, и от переутомления она слегла. Теперь по воскресеньям она держала лавку открытой, даже повесила новую вывеску и всем постоянным клиентам сказала, что я буду там. Дала мне деньги, карточку на оптовую скидку и ключ. И приклеив к кассе бумажку с домашним телефоном, приказала ни под каким предлогом ее не беспокоить.

Когда я пришла на рынок, еще не рассвело, и я едва приметила его справа от входа. Он стоял неподвижно, склонив голову, но выжидающе подняв глаза, и в руках его не было цветов. Я шла ко входу целеустремленным шагом, вперив взгляд в металлическую дверную ручку. Внутри было шумно и суетливо, но снаружи тишина была почти абсолютной. Когда я проходила мимо, он поднял руку и протянул мне свиток, перевязанный желтой ленточкой. Я схватила его, как эстафетную палочку, не замедляя шаг, и отворила дверь. Шум обрушился на меня, как рев толпы на трибунах. Я украдкой оглянулась, но его уже не было.

Его лавка была пуста. Скользнув за прилавок из елового дерева, я села на корточки, развязала ленту и развернула свиток. Бумага была старой, пожелтела и обтрепалась по краям. Распрямляться она не хотела. Я наступила на нижние углы, а верхние крепко держала руками.

На бумаге был выцветший карандашный рисунок, но не цветка, а ствола дерева с рельефной, слоящейся корой. Я провела по ней кончиком пальца, и хотя бумага была гладкой, рисунок был настолько реалистичным, что казалось, шероховатости почти проступают над ней. В нижнем правом углу шрифтом с завитушками было написано:

Тополь белый

Тополь белый. Об этом дереве я ничего не помнила. Сняв рюкзак, я достала ботанический словарь. Сперва посмотрела на букву «Т», потом на «Б», но ни белого тополя, ни тополя белого там не значилось. Если у этого растения и был смысл, в моем словаре об этом ничего не было сказано. Я свернула свиток и перевязала лентой, но вдруг остановилась.

С обратной стороны ленточки неряшливым почерком, который я уже видела на ценниках, нацарапанных на грифельных досках, было написано:

Понедельник, 17.00, угол 16-й и Мишн.

Пончики на ужин.

Черные чернила на шелке расплылись, и букв было почти не видно, но время и место я разобрала.

В то утро я покупала цветы, не думая, не торгуясь, и, когда через час открыла лавку, сама удивилась тому, что набрала.

Утром торговля шла медленно, но я была только рада. Сидя на высоком табурете у кассы, я листала пухлый телефонный справочник. На автоответчике библиотеки Сан-Франциско было записано длинное сообщение. Я прослушала его дважды, записала на руке часы работы и адрес. Главный зал по воскресеньям закрывался в пять, как и «Бутон». Придется ждать до понедельника. Тогда, основываясь на расшифровке, я и решу, состоится ужин с пончиками или нет.

В конце рабочего дня, когда я уже перенесла цветы из витрины в холодильник, открылась входная дверь. На пороге стояла женщина, растерянно оглядывая пустой зал.

– Чем могу помочь? – спросила я, чувствуя нетерпение, потому что уже собиралась уходить.

– Виктория – это вы? – спросила она.

Я кивнула.

– Меня Эрл прислал. Просил передать, что ему нужно то же, что и в прошлый раз, – чтобы было в точности так. – Она протянула мне тридцать долларов. – Сдачу велел оставить.

Положив деньги на прилавок, я пошла в холодильник, вспоминая, сколько белых хризантем у нас осталось. А увидев огромную охапку, что купила тем утром, засмеялась. Оставшиеся барвинки, всеми забытые, стояли на полу – там, где я оставила кадку на прошлой неделе. Рената их не поливала, и они подвяли, но не умерли.

– Почему Эрл сам не пришел? – спросила я, приступая к букету.

Глаза женщины заметались между букетом и окном. В ней чувствовалась скрытая энергия, как у птицы в клетке.

– Хотел, чтобы я с вами познакомилась.

Я ничего не ответила и не подняла глаз. Но боковым зрением увидела, как она приглаживает медно-каштановые волосы; у корней под краской виднелась проседь.

– Он решил, что вы сможете сделать для меня букет – особенный букет.

– По какому поводу? – спросила я.

Она замялась и снова посмотрела в окно:

– Я одинока, но хочу, чтобы это изменилось.

Я огляделась. Эрлу я помочь сумела, и это вселило в меня уверенность. Этой женщине нужны были алые розы и сирень, но ни того, ни другого у меня не было: этих цветов я старалась избегать.

– Сможете прийти в следующую субботу? – спросила я.

Она кивнула:

– Господь свидетель, ждать я умею. – Она подняла глаза к потолку. Потом она молча смотрела, как мои пальцы порхают вокруг хризантем. А когда вышла через десять минут на улицу, ее шаг как будто стал легче. Она бежала по улице вприпрыжку, словно сбросила десять лет.

Наутро я на автобусе поехала в библиотеку и, стоя на ступенях, дожидалась, когда ее откроют. Я быстро нашла то, что искала. Книги, посвященные языку цветов, лежали на верхней полке, приютившись между сборниками викторианской поэзии и внушительной подборкой садоводческой литературы. Их оказалось больше, чем я ожидала. Были среди них и старые, в твердой обложке, вроде словаря, который я всегда носила с собой, и иллюстрированные, в мягкой обложке, – их легко было представить на антикварном кофейном столике в чьей-нибудь гостиной. Но у всех было общее: они выглядели так, будто к ним не прикасались годами. Элизабет говорила, что язык цветов когда-то знали все, и меня поражало, что в наши дни это знание практически утрачено. Я набрала столько книг, сколько смогла унести в дрожащих руках.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   34

Похожие:

Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconЯзык любви одинаков для всех людей вне зависимости от того, где ты...
С 1 по 14 февраля создай свое оригинальное признание в любви, использовав одну или несколько предложенных фраз, напиши его на странице...
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconЖюльетта Бенцони Роза Йорков
Любовь к приключениям и тайнам толкает молодого венецианского князя Альдо Морозини на поиски четырех драгоценных камней из священной...
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconАлександр Дюма Черный тюльпан Перевод: Е. Овсянникова Оригинал: Alexander...
Роман «Черный тюльпан» переносит читателей в Голландию, где вокруг прекрасного, как южная ночь, цветка разгораются нешуточные страсти...
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconБрижит Обер Железная роза ocr by Ustas; Spellcheck by Xana «Б. Обер Железная роза: романы»
Удачливый грабитель банков скрывается под обликом менеджера. Однажды он обнаруживает, что на него началась охота… Романом «Железная...
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconЛотар Зайверт. Ваше время – в Ваших руках
Я, как автор, испытываю особую гордость и радость от того, что выходит издание моей книги «Ваше время—в Ваших руках» в России
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconСвинопас
Под грустную мелодию, выходит Принц, грустный( закрывая лицо руками). (выходит с левой кулисы)
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconВ нынешний день совершается празднество чудотворной иконе Пресвятой...
Ныне воспеваем и празднуем мы духовное покровительство, ходатайство и заступление пред Богом, которое получаем по великому милосердию...
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconПеречисленные ниже способы защиты гражданских прав могут применяться (использоваться)
Исключительно судом (признание оспоримой сделки недействительной, признание недействительным акта государственного органа)
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconКнига рассказывает о четырёх девушках Спенсер, Ханна, Ария и Эмили,...
Книга рассказывает о четырёх девушках Спенсер, Ханна, Ария и Эмили, которые собираются спустя год после исчезновения их лучшей подруги...
Книга выходит в четырех обложках с разными цветами: роза изящество, тюльпан признание в любви, гербера радость, бугенвиллея страсть iconДух любви Дафна дю Морье Первый роман Дафны Дю Морье (1907-1989),...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
vb2.userdocs.ru
Главная страница